Интерлюдия. О полупустой патетике и стремлении к поверхности

Он не знал, что такое война до тех пор, пока не увидел ее отголоски. Возможно, также многие верят в богов: знают, что они есть где-то там, но игнорируют до последнего момента жизни, когда вспоминают что, возможно, забвение - это не то, чего они желают, а известная альтернатива вряд ли останется довольна их поведением. Вот и Ичиго безмолвно, не имея языка или оружия, наблюдал за уничтожением каракуры. Он знал, что это кошмар. Не первую ночь наблюдал за тем, как его семью, друзей, даже сильных, весь город, Сейрейтей - все уничтожают Аранкары. У них не было лиц. Единственное на все его сны принадлежало Айзену. Он помнил его еще с момента, когда почти лежал у его ног, остановленный небрежным движением почти что походя. Все еще не мог подавить дрожь , вспоминая, как вся его решимость, духовная сила и отчаянное стремление, позволившее прорубить путь сквозь стену из капитанов и местных порядков к спасению подруги была осмеяна, причем абсолютно справедливо. Он был, в сравнении с чужой силой, мотыльком, жалким безумцем, пытающимся щепкой остановить цунами, уже сметающее на пути города и жизни лишь от того, что они слишком малы, чтобы на него повлиять. И, отбрасывая страх и разум, Ичиго бросался на него раз за разом, но, сколько бы уловок или приемов не придумывал, ничего не мог сделать. Он не позволял себе отчаиваться или останавливаться. Эмоции он обычно оставлял там же, где натягивалось внутри понимание: вот сейчас он сделает то, что сделает, но в собственной голове Ичиго, даже зная, что это сон, не мог уйти от знания, от ощущения пропасти между ними, наглядно продемонстрированной и запечатлевшейся на костях. Резко осознав, что проснулся, Ичиго посмотрел в сторону окна, занавешанного жалюзи. За ним было темно. Не удивительно. Пустой скребся изнутри, отвратительным скрежетом кости по стеклу и неразборчивым, монотонным скрипом голоса продолжая закручивать прямо в мозг винты и вбивать колья с абсолютно неясной целью. Голова раскалывалась. Хотелось просто подбиться к остальным вайзардам, сбившимся опять во сне в кучу - по наблюдениям Ичиго они спали так почти всегда - и отключиться от тела, которое иногда, когда мигрень выходила, к счастью лишь приступами, на какой-то невозможный уровень, переставало двигаться так, как хотел Ичиго и или замирало [движения, в такие моменты всегда черезмерные, сколь бы малыми не были, рвали мышцы на куски. Также, как было в яме, но не было уже сил бежать от боли. Было проще погрузиться. Затихнуть. Позволить пройти], или стремилось сделать что-то, о чем Ичиго не хотел знать [заставлял себя двигаться правильно. Принуждал мышцы слушаться. Цеплялся за осознание себя. Проиграл лишь раз, не сумев отстраниться от Лава, кажется неосознано тогда закинувшего ему руку на плечо в разговоре с кем-то. Дождался, пока отпустят и продолжил делать то, что делал со звенящей пустотой на месте мыслей]. Картина, от которой Ичиго аккуратно отполз, чтобы никого не разбудить, хотя на этот раз, на собственное счастье, не был втянут в кучу спящих включая реацу, прижатую к телу даже больше, чем когда он пытался действовать скрытно во время штурма сейрейтея, выглядела уютно, но даже на второй к ряду день мигрени, отступившей только во вчерашней битве с Хирако, где он достиг еще одного прорыва по времени, после 7 секунд в маске еще какой-то период вполне успешно ведя бой, не был готов вот так запросто сдаться. Бывало и хуже. Он помнил, насколько больно били Улькиорра и Гримджо. И как он был вынужден просто наблюдать за Иноуэ, чуть не сожранной Ямми и спасенной только Еруичи. Мысли, пунктирные, задушенные, перепутанные и мутные от боли, вгрызающейся в самую середину головы и медленно стекающе вниз по шее, предвещая очередной приступ невыносимости, по сравнению с этим - ничто. Но не обязательно было думать о себе, о тех, с кем он жил вот уже некоторое время под одной крышей или о чем-либо вообще. Не было сил вслепую натыкаться на стены из недовольства пустого, а Ичиго было очевидно, что таким своеобразным методом тот пытался чего-то добиться. В любом случае размышления сейчас явно не прибавили бы ему оптимизма. На счастье, у него было занятие, актуальное всегда и занимающее все сознание: тренировки. Мозоли от меча недавно вскрылись. После первых проб у Урохары и похода в Сейрейтей они тоже образовывались, но почему-то после подчинения пустого бОльшая часть шрамов и натертостей разошлась, а те, что он получал сейчас, с помощью от Хати заживали гораздо быстрее, чем раньше. Ичиго списал это на какую-то из особенностей пустофикации и перестал об этом размышлять, потому что ничего плохого в скорее восстанавливающемся теле не было, а бОльшего и не требовалось.. Скинув одеяло, Ичиго бесшумно скользнул к выходу, мысленно поблагодарив молчание местных дверей. Оказавшись здесь без расчета на долгое пребывание, Ичиго, хоть это и было неловко, был вынужден пользоваться комплектом одежды, выданным ему к той, в которой он пришел. Черная футболка и серые штаны будто особенно хорошо позволяли сейчас прочувствовать холод, царящий в холле. Не то, чтобы совсем дубак, но до костей он пробирал буквально за пару шагов по бетонному полу. Такой был везде, кроме самих жилых комнат. Но даже несмотря на дрожь, только усилившуюся от температуры, Ичиго не мог оторвать взгляда от луны, хорошо видимой сейчас сквозь длинное окно - ряд маленьких оконец - над воротами, сейчас закрытыми. Худшей из всех стоящих здесь защит от промозгло-злой наружи. Ее бледный свет будто мог коснуться чего-то глубоко внутри. Практически застанный ею врасплох за чем-то преступным, вместо страха он испытывал странное чувство, не имеющее имени от того, что может видеть. Дышать. Двигаться. Сейчас особенно ярко ощущалась ночь. Ветер, шквальный и все равно нежный, обнимал со спины, помогая хрупко балансировать на краю бетонно-стеклянной пропасти. Что-то должно было произойти в ближайшее время. Не только война. Ичиго знал это. Чувствовал также, как мог сказать, когда пойдет дождь без всяких прогнозов. Ни первым, ни вторым он ни с кем не делился, но верил своей интуиции. Хотя она все еще не помогала успокоить дрожь в руках и стать достаточно сильным, чтобы победить Айзена. Так что стоять на месте не имело смысла. Со смешанными чувствами оторвав взгляд от света, Ичиго повернулся спиной к нему и сбежал по лестнице вниз: туда, где темнота заливалась искусственным свечением солнца, незаменимого на своем вечном посту. *** Там он, достав из кармана удостоверение, с которым не расставался в принципе, ударил себя в грудь деревяшкой. Тело осталось позади и, положив его у лестницы, в место, куда обычно почти ничего не долетало, Ичиго взялся за занпакто. Вес Зангецу в руке успокаивал. До этого, оставаясь в подвале надолго и просыпаясь от кошмаров, если мог, Ичиго копировал манеру двигаться бойцов, с которыми сражался. Был еще стиль пустого, но систему в нем Ичиго найти за несколько боев, проведенных во внутреннем мире, не успел, хотя хватало обычно и одного. Как ему казалось, он просто бросался на противника без плана и подчинялся инстинку. Ичиго и сам дрался также раньше, но был значительно слабее. [система сковывает] Но без нее, без копирования, которым он занимался рефлекторно-бездумно, Ичиго не смог бы понять свое тело, то, какие движения ему удобны, а какие нет, гораздо дольше пытался бы облачить чувство, заставляющее его двигаться, в образы, позволяющие не просто метаться по полю боя и бить, а планировать. Что особенно полезно в противостоянии с мощными врагами или несколькими противниками разом. Пока что кроме группы не особенно силльных пустых, еще более слабых рядовых шинигами и короткой стычки с двумя зависимыми он не ввязывался в массовые драки с мечом, но тех примеров с лихвой хватило. Глубокий вдох. Вспомнить последний бой с пустым. Ичиго не жалуется на зрение, а потому, отойдя от лесницы на несколько сюнпо вглубь помещения, принимает лениво-свободную стойку, пытаясь скопировать [его] манеру. Собирая свои привычки ото всех, с кем сталкивался по чуть-чуть, он чувствовал, знал, не мог поспорить с тем, что то, как дерется пустой близко ему. Не во всем, но его свободность и сила, с которой он играет легко, являясь не ее хозяином, но олицетворением, буквально сгустком злости и желания перегрызть кому-нибудь глотку, заставляла Ичиго, вспоминающего их столкновения почти со стороны, напряженно замирать. Только недавно он достиг достаточного мастерства, чтобы, наблюдая за бойцом, иметь возможность прикинуть его уровень и при этом получить эстетическое [гораздо более глубокое, чем раньше, граничащее с азартом и чем-то еще] наслаждение, тем не менее откидываемое в сторону всегда еще на стадии зарождения. Ичиго, когда попытался раскрутить занпакто также, как это делал пустой, и не отмахнуть себе голосу в процессе, неожиданно ощутил облегчение от чуть снизившейся интенсивности ввинчивания того болта в мозг и вскользь коснулся мысли, наполненной странным, далеким и будто не его весельем. Чуть не задохнулся и едва успел отвести меч в сторону, переставая его крутить, когда позвоночник прострелило жаром, и весь он дернулся куда-то вперед. Пресек это стремление, упал на колени, потеряв точку опоры, попытался удержаться хотя бы на четвереньках, но быстро уткнулся лбом, пылающим жаром до такой степени, что почти был готов биться им о прохладную землю, в пол, не слыша за отвратительным скрежетом совершенно ничего и ослепнув от него же. - э, лысый! Какого черта ты тут забыл? Новый звук только усугубил то, что происходило. Ичиго понимал, что почти теряет связь с телом и это было бы почти похоже на то, как пустой захватывал его раньше, если бы сейчас он не имел возможности сопротивляться. Переставая ощущать себя собой, захлебываясь в жаре и слепня от стеклянных отблесков, но продолжая борьбу в том не направлении, что и раньше. Чего бы не хотел пустой, Ичиго главный и он не согласен. Дышать было почти невозможно. Глотку жгло сухостью новой реацу [кто-то оскалился. Вмешательство недопустимо]. Почти казалось, что он снова умирает. Почти слышался вместе с пронзительно-отватительными в звоей скрипучей требовательности криками [скрежет] перегрызающих самих себя звеньев цепи. Хотелось кричать. Двигаться. Замереть. Избавиться. Сдаться. Вкус кошмаров сладкой гнилю вязал по языку, заставляя мелко, почти истерично хихикать. Вцепиться в горло, глуша еще один невыносимый звук. Ощутить руку,острыми когтями вцепляющуюся в затылок и прибивающую к земле. Вторую, зажимающую рот и нос, чтобы [заставить] сделать как хочет [он]. Вцепиться в нее зубами - ощутить остроту в своих собственных. Услышать Истерический смех- сжать сильнее горло. Гадко. Забавно. Глупо. Хочется остановиться, но нельзя, потому что иначе Холод ржавого металла и затхлой воды, сгущенный старой камфорой, прибил к земле. Они оба замерли. Настороженно от неясного чувства. Зло от того, что прервали. Через неизвестное время Ичиго, с тихими, понарошечными вдохами, стал снова ощущать свое тело. Медленно осознал, что все еще лежит, прижатый чьим-то духовным давлением. На нем кто-то тоже есть. И руки с ногами опять держит какое-то кидо. И, кажется, это Хиери, которая почему-то молчит и в ней не чувствуется обычной злости или раздражения. Она... спокойна? - это не мое дело, но завтра я не посмотрю на твое состояние и побью также, как обычно. – Ичиго бы усмехнулся тому, что его и правда избивают бОльшую часть времени, хотя сейчвас он справляется гораздо лучше, чем вначале, но не стал. Не мог. Только слушал речь, произносимую удивительно тихо и нейтрально-мирно. Под этим было что-то, но только возвращающемуся к реальности Ичиго было непонятно, так что он сотредоточился на смысле. - Знаешь, Куросаки, ты меня бесишь. Хотела высказать тебе все вчера, но пожалела, - на нем, кажется, устроились удобнее. Ичиго все также не двигался и даже глаз не открывал - Я знаю, что ты, возможно, будешь полезен в ближайшей войне. Знаю, что у тебя есть потенциал. Все знаю. Но в этом доме тебя никто не ждал. Ты пришел и думаешь, что можешь остаться. Возможно даже, что Хирако тебе это сказал. Но спешу порадовать, Куросаки, ты никогда, н и к о г д а не станешь здесь своим. Я позабочусь об этом. - Ичиго понял, что прикрываемое спокойствием нечто - не миролюбивость. Оно страшно. Оно знакомо, потому что он слышал похожее от многих, кто собирался его убить, ранить или растереть в порошок для забавы, но все же тут было не то. [Хиери собиралась его сожрать]. - но это только мое мнение. Остальным ты даже нравишься, знал об этом? - Шеи Ичиго сзади коснулись прохладные, острые когти. Касание у основания черепа на этот раз было наверняка реальным. Достатчно, чтобы едва вспомнивший как дышать Ичиго прекратил это дело и открыл полуслепые глаза, понимая, что если сейчас она чуть-чуть надавит - ему конец - И я готова тебя терпеть и тренировать. Пускай. Хотя предпочла бы, чтобы сразу после подчинения тебя выкинули отсюда так, чтобы дорогу забыл. Но не игнорирование их. По линии роста волос острота прошлась легко и щекотно. Ичиго ясно ощутил как его пустой также, как он сам замирает, судорожно думая, что делать и понимая, что в нынешнем опустошенном состоянии, обездвиженные и побежденные без боя по собственной глупости они оба ничего не смогут сделать. Ичиго ощущал, как когти позвонок за позвонком неглубокими царапинами обходят позвоночник. Как чужая жажда его смерти, не убийства даже, просачивается тяжелым осадком в реацу. Готовился к последнему сопротивлению. - я ненавижу тебя, Куросаки Ичиго. А остальные тебя приняли. Уж не знаю, дурак ты или притворяешься, но соизволь разуть глаза и ответить искренностью на искренность. Пока что все можно еще списать на адаптацию, но я не делаю скидок никому. Они искренни к тебе. Самое меньшее, что ты можешь сделать в ответ на их доброту - говорить. Особенно - она делает паузу - с Хирако. Он сделал для тебя больше, чем мы все. Никто другой не смог бы привести в стаю такого, как ты. И принять тоже. - она практически дышит Ичиго затылок, а тот слушает молчание пустого в голове. Он подозревал. Догадывался о положении дел. Чувствовал, что что-то между ним и Синдзи есть и оно взаимно. Желание разорвать, сожрать, победить, узнать его и свои пределы, сопоставить их, оказавшись головой на серебрянном блюде или тем, кто будет ею трапезничать. Ичиго давно падал в безду, стоит признаться в этом хотя бы себе. Даже если бы он пожелал остановиться, у него бы не вышло. Единственная проблема его положения состояла в том, что останавливаться он не хотел, хотя должен бы. Движение по позвоночнику вниз заканчивается. Крохи реацу, оставшиеся в теле, растредоточены по рукам и ногам. Ичиго видел свою руку и, пускай и не узнал заклинание, понадеялся, что, если рвануться посильнее, оно рухнет. Секунда. Две. Три. - молчишь? Ты тряпка, Куросаки. - рука на горле сжалась так сильно, что Ичиго задохнулся, прерванный на полувдохе, но его тут же отпустили. Высказать было что-нибудь нужно, но единственное, что приходило в голову, это сиплое и злое : - слезь Сакураги осклабилась со смешком кислым и, встав, пнула Ичиго в бок, развеивая кидо, разворачиваясь и собираясь, по-видимому, уходить - Так бесишь еще больше. Учишь и сматывай отсюда. - через десяток шагов она обернулась, наблюдая, как Ичиго пытается встать, опираясь на занпакто и сверлит в ней хмурым взглядом дыру - И что ты делать собрался? Сейчас со мной идешь - Довольства Ичиго тот факт, что ему прикаывают, нисколько не доставлял. Он понадеялся, что сможет еще позаниматься или, по крайней мере, попытаться осмыслить только что произошедшее, включая неожиданную.. Помощь? Пользуюясь тем, что голова пока что принадлежала только ему и полнилась блаженной тишиной. Но сделать этого ему не дали, вновь приблизившись и потащив силком наверх - Что бы я о тебе не думала, смотреть на попытки извращенного самоубийства неприятно даже мне, молчу о тех, кто о тебе беспокоится — беспокоится? — и не делай такое лицо –- Хиери остановилась на верхней площадке, освещаямая той самой луной, не успевшей далеко уйти - если ты посмеешь причинить им хоть какую-то боль, неважно действией или бездействием к себе или к другим, я сожру тебя, Куросаки Ичиго. Помни: одна ошибка будет стоить тебе жизни. Он знал, что она не шутила. Пустой почему-то довольно заворчал у основания черепа, ровно там, где прекращало кровоточить неслучившееся убийство, пока Ичиго щурился на Сакураги, молчащую в ожидании чего-то. Усталось, наполняющая тело еще до того, как он спустился сюда после кошмара, сейчас, когда удивление отступило вместе с адреналином, навалилась еще бОльшей тяжестью, заставляя слова сипло падать, оставаясь глухими и оттого незапомненными никем, кроме адресата, даже эхом, обрубками звуков. - я не причиню вреда. Никогда - даже если Ичиго не совсем понимал, что происходит, он достаточно прикипел к вайзардам, чтобы желать их спокойставия также, как желал его для друзей. На этот раз пустой снова довольно промолчал. Ичиго не был силен в том, чтобы распознавать свои чувства. На нахождение их причин у него могло уходить до смешного много времени, да и не замился он подобным обычно, а в нынешних обстоятельствах и подавно, но так уж получилось, что это место со всеми его странностями стало важным. Как именно и почему он подумает потом. Возможно, после войны. Но сейчас он констатировал решение, принятое, когда он открыл глаза, ощущая себя целым и настоящим после подчинения. Он обещал Хиери и ее ярости [пустому], самому себе, что не посмеет ни одной своей частью навредить кому-то, кто ему помог. Фыркнув, Сакураги, до того отпустившая его руку, опять ее схватила и добуксировала даже не пытающегся сопротивляться Ичиго в общую спальню. Посмотрела со сместью раздражения и отвращения, как на опостылившую, но необходимую работу и не силно, чтобы не шуметь, пнула его под колени, заставляя лечь рядом с Роузом, оказавшимся ближе всего ко входу. Когда Ичиго, похоже что рефлекторно, подгребли к себе, Сакураги, как заправский сторожевой пес, выбрала место рядом, обнимая свой занпакто. Более прямой намек придумать было трудно. Как ни странно, в ту ночь Ичи го спал спокойно и чувстовал себя на утро лучше, чем в любые разы до этого.