Часть 6

Я неугомонный. Знаю. Мне об этом говорят с детства: «Влад, сиди спокойно», «Влад, не дёргайся», «Влад, блин, да сядь ты уже нормально». Не могу. Во мне будто батарейка вставлена, которая никогда не садится. Ноги танцуют, пальцы щёлкают, глаза бегают. Я вечно везде лезу, вечно что-то комментирую, вечно подкалываю. Это моя защита. Если буду смешить всех — никто не заметит, как я смотрю на Мишу. Никто не заметит, что когда он смеётся над моей шуткой, я готов купить билет в один конец на Луну, лишь бы слышать этот звук вечность. Но сейчас, в этой комнате, в этом пентхаусе, в этой стране, где даже стены пахнут чужим счастьем, я могу быть собой. Потому что рядом — он. Миша. Шайдоров. Тот, кто смотрит на меня, когда я отворачиваюсь. Тот, кто толкает меня плечом, когда я затихаю слишком надолго. Тот, кто храпит по ночам так, что хочется задушить его подушкой, а потом поцеловать в макушку и сказать: «Спи дальше, дурак». Но я не говорю. Потому что боюсь. Не отказа — нет, это я переживу. Боюсь, что он засмеётся. Не надо мной — со мной. Боюсь, что скажет: «Влад, ты мой лучший друг, не порти». Боюсь услышать это «друг». Слово, которое хуже любого оскорбления. Потому что друг — это навсегда. А любовь — это риск. А я никогда не умел рисковать. Только притворяться, что умею. Но есть кое-что ещё. Кроме Миши. Есть Пётр. Я смотрю на него. Часто. Может, слишком часто. Не так, как смотрю на Мишу — там взгляд голодный, жадный, не могу оторваться. На Петра я смотрю по-другому. Смотрю — и вижу. Вижу то, что другие не замечают. Потому что я привык замечать детали. Привык смотреть по сторонам, когда сам вечно в движении. Мои глаза работают на двойной скорости, как и всё остальное во мне. Пётр думает, что никто не видит. Он ошибается. Я вижу. Вижу, как он отворачивается, когда Илья входит в комнату. Не потому что не хочет смотреть — потому что хочет слишком сильно и боится, что это заметят. Вижу, как его руки начинают дрожать, когда Илья случайно касается его плеча, проходя мимо. Вижу, как он задерживает дыхание, когда Илья смеётся над шуткой Алисы. Не над его шуткой. Над чужой. И Пётр в этот момент сглатывает так, будто проглотил стекло. Я вижу. И ничего не говорю. Потому что если я скажу — он спросит, откуда я знаю. А если он спросит, откуда я знаю — мне придётся объяснять, что я тоже так смотрю на Мишу. Что я тоже задерживаю дыхание, когда Миша смеётся. Что я тоже глотаю стекло, когда Миша говорит «друг». Мы с Петром — зеркала. Только он смотрит на Илью, а я — на Мишу. И ни один из нас не получает того, на что смотрит. Разница только в том, что мой Миша хотя бы спит в одной комнате со мной и иногда, во сне, поворачивается в мою сторону. А Илья спит в двух метрах от Петра и даже не оборачивается. Даже во сне. Даже случайно. Это я тоже заметил.

***

Третий день в пентхаусе. Утро. Я просыпаюсь от того, что Миша уже не храпит — он стоит у зеркала и пытается пригладить свои вечно торчащие волосы. Стоит в одних спортивках, без футболки, и я отвожу взгляд так быстро, что шея хрустит. Но отводить уже поздно — я всё видел. И теперь буду помнить этот рисунок его спины весь день, пока он не ляжет спать и не повернётся ко мне лицом, и тогда я буду помнить уже другое. — Вставай, соня, — говорит Миша, не оборачиваясь. — Там Илья уже кофе варит. — Не хочу кофе, — бурчу я в подушку. — Хочешь, — усмехается он. — Ты всегда хочешь кофе. Ты без кофе как без рук. Потому что я неугомонный. Даже утром. Даже когда не выспался. Миша прав — я действительно хочу кофе. Но ещё больше я хочу, чтобы он обернулся и посмотрел на меня. Не в зеркало. Прямо. Он оборачивается. Смотрит. Улыбается. — Иди уже, — говорит он мягко. Я иду. Кофе. Хорошо. Кофе — это безопасно.

***

На кухне уже все. Почти все. Илья разливает кофе по кружкам — чёрный себе, с молоком Петросян, с сахаром Литвинцеву, а для Петра… для Петра Илья ставит пустую кружку и отходит к плите. Не спросил. Не посмотрел. Просто поставил. Пётр сам наливает себе — чёрный, без сахара. Горький, как его жизнь последние месяцы. Я это вижу. Илья — нет. Илья помешивает свой кофе и смотрит на Алису, которая только что вышла из спальни в пижаме с пони, прямо как в первый день. Алиса садится рядом с Петросян. Не рядом — вплотную. Их бёдра соприкасаются. Петросян не отодвигается. Алиса кладёт голову ей на плечо. Петросян не убирает плечо. И только когда Алиса шепчет что-то ей на ухо — я не слышу, но вижу, как шевелятся её губы — тогда Петросян чуть заметно краснеет и тихо, очень тихо, так что никто кроме Алисы не слышит, отвечает что-то в ответ. Алиса улыбается. Петросян отворачивается, но уголки её губ всё равно ползут вверх. Они влюблены. Обе. И это взаимно. Я вижу. Потому что я знаю, как выглядит взаимная любовь. Когда люди смотрят друг на друга и не боятся — или боятся, но всё равно смотрят. Когда один кладёт голову на плечо, а второй не убирает плечо. Когда шёпотом говорят то, что при всех не скажешь. У них всё просто. У них даже шансы есть. У Петра нет шансов. У меня — не знаю. Миша пьёт кофе и смотрит в окно. Он не смотрит на меня. Я смотрю на него. Это называется «одностороннее движение». Как у Петра с Ильёй. Как у цветка, который растёт в горле от неразделённой любви. Если, конечно, такой цветок существует.

***

После завтрака Пётр встаёт из-за стола и быстро выходит в коридор. Слишком быстро. Я замечаю — он зажимает рот рукой. В туалете хлопает дверь. Через секунду включается вода. Я смотрю на дверь туалета и считаю. Раз, два, три, четыре, пять. Вода льётся. Потом — смыв. Вода всё ещё льётся. Потом — тишина. Потом дверь открывается, и Пётр выходит. Бледный. Бледнее, чем был. Он не смотрит по сторонам — проходит мимо меня, как сквозь пустоту, и скрывается в своей комнате. — Петь, ты чего? — бросает ему вслед Илья, даже не поднимая головы. Автоматически. Чтобы сказать. Нормально, я всё понял. Я встаю, делаю вид, что иду за зарядкой, сворачиваю в коридор и захожу в туалет. Дверь закрываю на щеколду. В туалете пахнет сыростью и чем-то сладковатым — может, гелем для душа, может, чем-то другим. Я не знаю. Но я опускаю глаза и смотрю на пол. Белый кафель. Белый, как… как лепестки. Я щурюсь. И вижу. У ножки раковины, почти у самого плинтуса, лежит один лепесток. Белая хризантема. Один. Маленький, чуть подсохший по краям. Но это не главное. Главное — пятна. Кровь. На лепестке. Алая, уже чуть коричневая на воздухе, но всё ещё кровавая. Не брызги — целые пятна. Как будто лепесток вырвали из горла, которое кровоточит. Я смотрю на него. Стою и смотрю. Мои пальцы перестают щёлкать. Мои ноги перестают танцевать. Я вообще перестаю быть собой на эти несколько секунд. Потому что передо мной лежит доказательство того, что Пётр не просто грустит. Не просто влюблён без ответа. Он болен. Болен чем-то, что заставляет его кашлять лепестками. И один лепесток он пропустил — упал под раковину, укатился к ножке, и Пётр его не заметил. А я заметил. Я наклоняюсь. Моя рука, которая вечно дёргается, сейчас абсолютно спокойна. Я поднимаю лепесток. Кровь на нём уже холодная, но пальцы чувствуют, что она была жидкой всего несколько минут назад. Я смотрю на лепесток. На белый цвет. На алые разводы. И думаю: «Вот она, любовь Петра. Вся здесь. На одном маленьком лепестке. Неразделённая, болезненная, кровавая». Я мог бы оставить его. Показать Петру. Сказать: «Смотри, ты обронил. Давай поговорим». Но я не делаю этого. Потому что если бы кто-то нашёл мой лепесток — если бы у меня был лепесток, а его нет, у меня нет цветка, но если бы был — я бы не хотел, чтобы его нашли. Я бы хотел, чтобы его смыли в унитаз и забыли. Я бросаю лепесток в унитаз. Нажимаю на смыв. Вода крутит его, крутит — белый лепесток с красным, как маленький флаг чьей-то боли — и он исчезает. Навсегда. Пётр никогда не узнает, что я нашёл его тайну. Или узнает. Не знаю. Но сейчас — не время. Я выхожу из туалета. В коридоре никого. Только из комнаты «Лью+Петросян» доносится тихий смех. Дверь приоткрыта, я вижу краем глаза, как Алиса лежит на кровати, а Петросян сидит рядом, и Алиса играет с её пальцами. Медленно, лениво, переплетает их со своими. Петросян смотрит на их сплетённые пальцы и улыбается. Улыбается по-настоящему — не той сдержанной улыбкой, которую она показывает всем, а той, которая вылезает наружу, когда думаешь, что никто не видит. Я тихо прохожу мимо. Не мешаю.

***

И тут я сталкиваюсь с Мишей. Прямо в коридоре. Он вышел из нашей комнаты — наверное, искал меня. И я врезаюсь в него плечом, потому что не смотрю вперёд, потому что мои мысли всё ещё крутятся вокруг кровавого лепестка и бледного лица Петра. — Осторожно, — говорит Миша, придерживая меня за локоть. Обычный жест, но я вздрагиваю. Мои руки снова начинают дрожать, и Миша это чувствует — его пальцы задерживаются на моём локте дольше, чем нужно для простой поддержки. — Влад, — он заглядывает мне в лицо. — Ты какой-то… не такой. Что случилось? — Всё нормально, — отвожу я взгляд. Потому что если он посмотрит мне в глаза ещё секунду — он увидит всё. И лепесток, и Петра, и мою любовь к нему, которую я прячу под вечными шутками и дёрганными движениями. — Не нормально, — Миша не отпускает мой локоть. Он вообще редко меня трогает. А тут держит. И его голос становится тихим, почти шёпотом, чтобы никто в гостиной не услышал. — Ты как из туалета вышел — белый. Как стенка. И руки трясутся. Не так, как обычно. По-другому. Я молчу. Что я могу сказать? «Миш, я нашёл в унитазе лепесток с кровью, который выкашлял Пётр, потому что он влюблён в Илью без ответа, а я влюблён в тебя без ответа, и я боюсь, что однажды я тоже начну кашлять цветами»? Нет. Так нельзя. — Просто живот прихватило, — выдыхаю я. — Кислотность, знаешь… — Ты врёшь, — говорит Миша. И в его голосе нет злости. Есть только что-то тёплое, почти нежное. То, от чего у меня внутри всё переворачивается. — Влад, ты всегда врёшь, когда тебе плохо. Но я же вижу. Можно я… Он не договаривает. Вместо этого — делает шаг вперёд. И обнимает меня. Обнимает. Просто так. Посреди коридора, под дверью комнаты, где Алиса переплетает пальцы с Петросян, и в двух шагах от кухни, где Илья пьёт свой кофе и не замечает ничего. Миша обнимает меня. Обычно я ненавижу объятия. Я дёргаюсь, выкручиваюсь, говорю что-то типа «хватит нежностей». Но сейчас я не дёргаюсь. Потому что его руки на моей спине. Потому что его подбородок упирается мне в плечо. Потому что он пахнет кофе и чем-то своим, Мишиным, от чего хочется закрыть глаза и никогда не открывать. — Ты чего? — спрашиваю я шёпотом. В горле ком. Не цветок — ком страха и надежды. — Не знаю, — отвечает он так же тихо. — Просто ты выглядишь так, будто тебе нужно, чтобы тебя обняли. А я… я могу. Если ты не против. Я не против. Я вообще никогда не против, если это Миша. Я просто боюсь, что он почувствует, как колотится моё сердце. Оно сейчас стучит так громко, что, наверное, слышно на всю Америку. Миша молчит. Не отпускает. И я медленно, очень медленно, поднимаю руки и кладу их ему на спину. Не обнимаю в ответ — просто кладу. Как будто пробую, можно ли. Можно. — Влад, — шепчет он мне в плечо. — Ты если что… ты можешь мне сказать. Что угодно. Я не буду смеяться. Я вообще редко смеюсь над тобой, если ты не шутишь. — Знаю, — выдыхаю я. И это правда. Миша никогда не смеётся надо мной по-настоящему. Только вместе со мной. Он отстраняется первым. Смотрит на меня. И его лицо такое серьёзное, что я пугаюсь. Миша всегда улыбается, даже когда грустит. А сейчас не улыбается. — Пойдём в комнату? — спрашивает он. — Посмотрим что-нибудь. Или просто посидим. — Посмотрим, — киваю я. Потому что «просто посидим» — это слишком опасно. Если мы будем просто сидеть, он начнёт задавать вопросы. А я не смогу врать дальше.

***

Вечером мы снова закрываемся в комнате. Миша включает какой-то фильм, я делаю вид, что смотрю. На самом деле я смотрю на дверь. Думаю о лепестке. О крови. О Петре. О том, как он улыбается Илье, а Илья не замечает. О том, как Илья, проходя мимо, иногда треплет Петра по волосам — автоматически, как собаку, как ребёнка, как пустое место. А Пётр замирает от этого прикосновения на целую секунду. Секунду, в которую я успеваю насчитать сто ударов его сердца. Илья не считает. Илья не замечает. Сегодня Миша сел ближе, чем обычно. Наши плечи касаются. Я чувствую тепло его тела через ткань футболки. И мне кажется, что если я сейчас пошевелюсь — он отодвинется. Я не шевелюсь. — Влад, — говорит Миша, не отрываясь от экрана. — Ты какой-то странный сегодня. Даже не дёргаешься. — Устал, — вру я. — Ты никогда не устаёшь, — он смотрит на меня. Внимательно. Как смотрит, когда хочет что-то понять. Я боюсь этого взгляда. Потому что он видит слишком много. Вдруг он увидит лепесток? Вдруг он увидит Петра? Вдруг он увидит меня? — Бывает первый раз, — отворачиваюсь я к экрану. Миша молчит. Потом его рука — просто так, как будто случайно — касается моей. Ладонь к ладони. На секунду. Я не дышу в эту секунду. Он убирает руку и снова смотрит в экран. — Смотри фильм, — говорит он тихо. — Отдыхай. Я смотрю. Но вижу только лепесток. Белый с красным. Который кружится в унитазе и исчезает навсегда. Как любовь Петра. Как моя любовь к Мише, если я никогда не решусь сказать. А потом, спустя минут десять, Миша вдруг откладывает телефон. Поворачивается ко мне всем телом. И я чувствую, что сейчас произойдёт что-то, чего я боюсь больше всего на свете — разговор. — Влад, — говорит он. Не «Влад, блин», не «слушай, чувак». Просто «Влад». Моё имя в его устах звучит как приговор. Или как помилование. Я не знаю. — Что? — голос сипит. Я откашливаюсь. Слава богу, из горла вылетает только воздух. — Ты сегодня после туалета… Ты был какой-то потерянный. Я зашёл за тобой, потому что хотел спросить про расписание, и увидел, как ты выходишь. И потом ты в коридоре столкнулся со мной и чуть не заплакал. Ты не плачешь никогда. Даже когда больно. Что случилось? — Ничего, — я сжимаю пальцы в кулак. Прячу руки под плед. — Не ври, — Миша накрывает мои руки поверх пледа. Тепло проникает сквозь ткань. — Ты всегда врёшь, Влад. Но сейчас не надо. Пожалуйста. Он сказал «пожалуйста». Миша никогда не говорит «пожалуйста». Он просто делает, что хочет, и берёт, что ему нужно. А тут — просит. Почти умоляет. Я смотрю на его пальцы поверх пледа. На свои кулаки под пледом. И не могу выдавить ни слова. — Ладно, — вздыхает Миша. — Не хочешь — не говори. Но можно я… Можно, я посижу рядом? Просто рядом. Не надо ничего объяснять. Я киваю. Потому что если открою рот — из него вылетит не «да» или «нет», а всё, что я прятал годами. Миша садится так близко, что наши бёдра соприкасаются. Он не обнимает меня снова — просто кладёт голову мне на плечо. Как Алиса кладёт на плечо Петросян. И я замираю. Моё сердце, которое никогда не умеет быть спокойным, вдруг останавливается. На секунду. Потом бьёт с такой силой, что, мне кажется, Миша чувствует это через всю ткань, кожу, рёбра. — Ты твёрдый, как камень, — говорит он мне в плечо. — Расслабься. — Не умею, — честно отвечаю я. — Тогда я расслаблюсь за нас двоих, — он вздыхает и закрывает глаза. И правда расслабляется — его плечо обмякает, голова становится тяжелее. Он почти засыпает на мне. Прямо сейчас, посреди фильма, который никто не смотрит. Я не дышу. Не двигаюсь. Боюсь, что если сделаю хоть одно движение — он откроет глаза, увидит, как я на него смотрю, и всё поймёт. — Миш, — шепчу я так тихо, что сам себя едва слышу. — Ты чего делаешь? — Не знаю, — бормочет он в ответ. Спросонья. Или не спросонья. — Просто ты сегодня… другой. И я… хочу быть ближе. Можно? — Можно, — выдыхаю я. Это единственное слово, которое я не вру.

***

Ночью Миша спит. На своей кровати. Он уснул на мне, потом проснулся, смутился, лёг к себе. Но перед сном он сказал: «Спокойной ночи, Влад», и в его голосе было что-то такое, от чего я хочу заплакать. Я не плачу. Я смотрю в потолок и думаю. Я не сплю. Я смотрю на Мишу и думаю о том, что завтра снова увижу Петра — бледного, улыбающегося Илье, прячущего кашель в кулак. И снова увижу Илью — равнодушного, занятого собой, не замечающего, как рядом с ним умирает человек. И снова увижу Алису и Петросян — как они смотрят друг на друга и улыбаются, как играют пальцами, как шепчут что-то, что никто не должен слышать. У них есть шанс. У них есть надежда. А у Петра — только лепестки и кровь. Но сегодня… Сегодня Миша обнял меня. Сегодня он сказал «можно я посижу рядом». Сегодня он уснул на моём плече. Может, у меня тоже есть шанс? Может, я не умру от цветка, которого у меня нет, потому что моя любовь всё-таки не такая безнадёжная? Я не знаю. Я ничего не знаю. Я поворачиваюсь на бок. Миша что-то бормочет во сне. Я не разбираю слов. Но мне кажется, что он говорит моё имя. Или я просто хочу так думать. Засыпаю. И во сне мне снятся белые хризантемы. Почему-то они снятся мне, а не Петру. Стоят в вазе, белые-белые, без крови. И кто-то — не я, не Пётр, не Миша — ставит эту вазу на подоконник и открывает окно. Лепестки слетают и кружатся в воздухе. Красиво. Так красиво, что больно. Я просыпаюсь от того, что Миша храпит. Улыбаюсь в темноте и не выгоняю его. Никогда не выгоню. Даже если он будет храпеть всю жизнь. Даже если он никогда не узнает, почему я ему это позволяю. Но сегодня он обнял меня. И это что-то значит. Должно значить. Я закрываю глаза и слушаю его дыхание. Ровное, спокойное. И мне кажется, что я слышу в нём обещание. Или мне просто кажется. Но кажется — это уже что-то. С кажется можно жить. Пока не придётся узнать правду. А правда придёт. Рано или поздно. Как лепесток. Как кровь. Как утро после ночи, в которой тебя обнимал тот, кого ты любишь. Но сегодня я спокоен. Сегодня я неугомонный Влад спит и слушает, как Миша дышит. И это — всё, что мне нужно. Хотя бы на одну ночь.