Часть 7

Я замечаю всё. Это проклятие — или дар, не знаю. Мои глаза цепляются за детали, которые другим не видны. Малейшее изменение в мимике, дрожь в руках, задержка дыхания. Я вижу, как Пётр смотрит на меня. Вижу, как его зрачки расширяются, когда я вхожу в комнату. Как он замирает на полсекунды, когда я прохожу мимо. Как его пальцы сжимаются в кулак, когда я смеюсь с Алисой. Я вижу всё. И делаю вид, что не вижу. Потому что если я признаю, что вижу — мне придётся признать, что я смотрю в ответ. Что я тоже замираю, когда он входит. Что я тоже ищу его взгляд в толпе. Что я тоже считаю минуты до того, как мы останемся в комнате вдвоём. Если я это признаю — всё рухнет. Мои родители… Они хорошие люди. Правда. Они дали мне всё: дом, деньги, образование, свободу. Но одна свобода у меня отнята с детства. Ещё с тех пор, как я в семь лет сказал маме, что у меня в классе есть мальчик, который мне нравится. Я сказал «нравится» — просто как друг, я же ребёнок был, я не знал тогда, что это слово может быть опасным. А мама побелела. Села передо мной на корточки, взяла за плечи и сказала: «Илья, запомни. Мальчики не нравятся мальчикам. Это неправильно. Ты будешь встречаться с девочками. Только с девочками. Ты понял?» Я кивнул. Мне было семь. Я не понял, но запомнил. На всю жизнь. Потом был папа. В двенадцать лет он застал меня за тем, что я смотрел на старшего парня из группы поддержки. Не раздевал взглядом — просто смотрел. Любовался. Папа тогда не сказал ничего. Просто посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. А вечером за ужином, как бы между прочим, бросил: «Сын, ты уже взрослый. Пора думать о девушках. Настоящий мужчина должен продолжить род». Мама поддакнула. Я улыбнулся и кивнул. Я всегда киваю. В пятнадцать они узнали, что мой лучший друг — гей. Не я — друг. Они устроили скандал. Не потому что друг гей — с друзьями-геями общаться можно, они же не члены семьи. Но они боялись, что я «заражусь». Мама тогда сказала фразу, которая въелась в мою память: «Илья, ты можешь дружить с кем угодно. Даже с ними. Но только не вздумай стать одним из них. Ты — наша гордость. Не смей нас позорить». Не смей нас позорить. Я не смею. Я уже шесть лет не смею. Я встречаюсь с девушками. Целую их. Сплю с ними. И каждый раз, когда я целую девушку, я закрываю глаза и представляю, что это Петя. Не какая-то конкретная девушка — просто Петя. Но я никогда не скажу этого вслух. Даже себе не всегда признаюсь. А потом появился Пётр. Настоящий. Живой. Не в моей голове. Я увидел его на юниорском. Мы оба были детьми. Он катался, а я смотрел. Смотрел на его длинные волосы, на то, как они летят за ним, когда он прыгает. Смотрел на его губы, которые он закусывал в самый сложный момент проката. Смотрел и не мог оторваться. Тогда я ещё ничего не знал про болезнь Петра. Не знал, что он тоже смотрит. Я сделал вид, что не заметил. Как всегда.

***

Теперь мы живём в одном пентхаусе. В одной комнате. Две кровати. Два метра друг от друга. Я ложусь и слышу его дыхание. Тихие, почти беззвучные вздохи. Иногда он кашляет — глухо, приглушённо, как будто зажимает рот подушкой. Я не спрашиваю. Я отворачиваюсь к стене и делаю вид, что сплю. Но я не сплю. Я никогда не сплю, когда он рядом. Потому что боюсь, что во сне скажу то, что нельзя. Сегодня ночью он кашлял особенно сильно. Я слышал, как он встал, как прошлёпал босиком в ванную. Слышал, как включилась вода. Я считал секунды. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Потом смыв. Потом вода льётся ещё минуту. Потом — тишина. Потом он вернулся, лёг на кровать, и его дыхание стало прерывистым. Я не повернулся. Не спросил. Не открыл глаза. Потому что если бы я открыл глаза — я бы увидел его лицо. Бледное, уставшее, с синяками под глазами. И я бы не выдержал. Я бы встал, подошёл к нему, обнял и сказал: «Что с тобой, Петя? Кто тебя мучает? Дай мне помочь». Но я не могу. Потому что если я помогу — я признаю, что он мне небезразличен. А если он мне небезразличен — значит, я люблю его. А если я люблю его — значит, я тот самый. Тот, кем мои родители запретили быть. Я трус. Самый настоящий трус. Я могу выходить на лёд перед миллионами, могу рисковать здоровьем ради четверного акселя, могу улыбаться камерам, когда внутри всё разрывается от боли. Но я не могу подойти к нему и сказать: «Я вижу тебя. Ты мне нравишься. Пожалуйста, не кашляй кровью». Потому что я не знаю, что это за кашель. Но я замечаю. Я замечаю, что он становится бледнее с каждым днём. Что его руки дрожат, когда я рядом. Что он уходит в ванную слишком часто. Что его лицо становится всё более прозрачным, как будто он исчезает. Я замечаю. И боюсь.

***

Сегодня днём я сидел на кухне и пил кофе. Пётр вошёл. Увидел меня. Остановился на секунду. Потом улыбнулся — той улыбкой, которую он дарит только мне. Я знаю, потому что Владу он так не улыбается. Только мне. Эта улыбка — как удар под дых. — Кофе будешь? — спросил я. Ровным голосом. Как будто ничего не происходит. — Да, — ответил он. И сел напротив. Его глаза смотрели на меня, и я видел в них всё. Всё, что он прятал. Всё, что я прятал. Я налил ему кофе. Чёрный, без сахара — я запомнил. Потому что я запоминаю всё про него. Как он любит бананы. Как он поправляет волосы, когда нервничает. Как он закусывает нижнюю губу, когда думает. Я запомнил. И делаю вид, что нет. — Спасибо, — сказал он. Его голос чуть дрогнул на «с». Я кивнул и уставился в свой телефон. Делал вид, что читаю сообщения. На самом деле я смотрел на него краем глаза. На его длинные пальцы, обхватившие кружку. На кадык, который дёрнулся, когда он сделал глоток. И мне захотелось коснуться его пальцев. Просто коснуться. На секунду. Я не коснулся. Я встал и ушёл. Сказал, что мне нужно позвонить. Мне не нужно было звонить. Мне нужно было выйти из комнаты, потому что если бы я остался — я бы сломался. В коридоре я наткнулся на Влада. Он вышел из туалета. Бледный. Смотрел на меня странно, как будто знал что-то, чего не знаю я. Но Влад всегда выглядит так, будто знает больше других. Я не придал значения. — Ты чего такой? — спросил он. — Нормально, — ответил я. — А ты? — Нормально, — сказал он. И мы разошлись. Два человека, которые врут друг другу и себе.

***

Вечером мы снова были в гостиной все вместе. Алиса сидела на диване с Петросян. Они смотрели друг на друга так, как я хотел бы смотреть на Петра. Открыто. Без страха. Я видел, как Петросян поправила волосы Алисы, как Алиса взяла её за руку. Видел и завидовал. Чёрной, глухой завистью. Потому что они могут. А я — нет. — Илюш, ты какой-то грустный, — сказала Алиса, заметив мой взгляд. — Что случилось? — Ничего, — улыбнулся я. — Устал. Ложь. Сплошная ложь. От первого лица. Я устал врать. Но выбора нет. Пётр сидел в кресле и смотрел в окно. Он не смотрел на меня. Редкий случай. Обычно он смотрит. А сейчас — нет. Может, устал? Может, понял, что я бесполезен? Может, наконец-то перестал надеяться? Эта мысль кольнула. — Петь, — позвал я. Он повернулся. Его глаза — карие, глубокие — встретились с моими. У меня перехватило дыхание. Я хотел сказать: «Ты сегодня ужинал?» или «Как ты себя чувствуешь?», но из горла вылетело другое: — Ты в порядке? Он удивился. Я видел. Он не ожидал, что я спрошу. Потому что я никогда не спрашиваю. Я делаю вид, что не замечаю. — Да, — ответил он. — Всё хорошо. Он соврал. Я знал. Потому что он никогда не бывает «хорошо». Потому что он кашляет по ночам. Потому что он худеет на глазах. Потому что его улыбка стала стеклянной — блестит, но не греет. Я кивнул и отвернулся. Сделал вид, что поверил.

***

Ночью я лежал в кровати и смотрел в потолок. Пётр спал. Я слышал его дыхание. Ровное, спокойное. Иногда он вздыхал во сне, и тогда мне казалось, что он говорит моё имя. Я не знаю, правда ли это. Я боюсь узнать. Я думал о родителях. О том, что они сказали бы, если бы узнали. Мама — она бы заплакала. Не от злости — от разочарования. Она бы сказала: «Мы растили тебя не для этого. Ты позоришь фамилию». Папа бы молчал. Долго молчал. А потом сказал бы: «Ты больше не мой сын». И ушёл. Навсегда. Я не выдержу этого. Я лучше буду врать всю жизнь. Я лучше буду кашлять по ночам — почему-то я не кашляю, это Пётр кашляет, а я лучше буду задыхаться в собственной лжи, чем увижу их лица. Чем услышу: «Ты нам не сын». Прости, Петя. Я вижу тебя. Я всё вижу. Я люблю тебя. Наверное. Я не уверен — что такое любовь? Я никогда не позволял себе её чувствовать. Может, то, что я чувствую — это просто привычка? Или страх потерять? Или желание обладать? Я не знаю. Я ничего не знаю. Знаю только, что, когда ты кашляешь по ночам, мне хочется закричать. Когда ты улыбаешься мне, у меня внутри всё переворачивается. Когда ты смотришь на меня, я забываю, кто я. И когда ты не смотришь — я ищу твой взгляд, как утопающий ищет воздух. Я люблю тебя. Я не должен. Но я люблю. И никогда не скажу.

***

Завтра я снова буду делать вид, что не замечаю. Завтра я снова буду пить кофе и смотреть в телефон. Завтра я снова буду проходить мимо и не касаться. Завтра я снова буду врать. Потому что я — трус. А трусы не заслуживают любви. Особенно такой, которая цветёт хризантемами в чужом горле. Я закрываю глаза. За стеной слышен кашель. Я затыкаю уши подушкой. Я не хочу слышать. Я не хочу знать. Я хочу, чтобы всё прошло. Или чтобы я проснулся кем-то другим. Я не просыпаюсь. Я остаюсь собой. Илья Малинин. Сын своих родителей. Фигурист. Трус. Человек, который видит всё и не делает ничего.