Часть 8

Я просыпаюсь от того, что внутри меня кто-то дышит. Не я. Цветок. Он уже не просто растёт — он живёт. Я чувствую его корни где-то в груди, они оплели лёгкие, добрались до сердца, и каждое утро я открываю глаза с мыслью: «Сегодня он выйдет наружу. Сегодня я закашляю не лепестками, а целым цветком». Но пока — только лепестки. Пока — только кровь. Я поворачиваю голову. Илья спит. На соседней кровати. Его дыхание такое ровное, такое спокойное, будто весь мир застыл в этом ритме. Он не знает. Не знает, что каждую ночь я лежу и слушаю, как он дышит, и считаю это счастьем. Самым больным счастьем в моей жизни. Самым запретным. Я встаю тихо. Босиком — на цыпочках — чтобы не разбудить. Иду в ванную. Закрываю дверь. Включаю воду, чтобы заглушить звук. И только тогда позволяю себе закашлять. Лепестки вылетают горстью — десять, двенадцать. Почти все красные. Я смотрю на них, на свою любовь, которая умирает в моём горле и не может умереть до конца. Потому что пока я жив — цветок растёт. Пока я жив — я люблю его. А я живу. Я живу только ради того, чтобы видеть его. Даже если он не видит меня. Даже если ему всё равно. Я смываю лепестки. Смотрю в зеркало. На меня смотрит парень с длинными волосами, карими глазами и синяками под глазами. Парень, который влюбился в того, кто никогда не будет его. Парень, который кашляет любовью. Буквально. Цветок в груди — моя тюрьма, Любовь без права на ответ. И даже если я сгорю дотла — Он не увидит этот свет. Рифма приходит сама. Иногда, когда больно, я начинаю думать стихами. Это помогает. Как будто если облечь боль в слова с ритмом — она становится менее острой. Как будто это не моя боль, а чья-то чужая, выдуманная. Но она моя. Она всегда моя.

***

Сегодня четвёртый день в пентхаусе. Четвёртый день я живу в двух метрах от человека, которого люблю. Четвёртый день я прячу кашель. Четвёртый день я улыбаюсь, когда хочется выть. За завтраком все сидят за столом. Алиса и Петросян — опять рядом. Они уже почти не скрывают. Алиса кормит Петросян ягодами с её тарелки, наклоняясь так близко, что их носы почти соприкасаются. Петросян краснеет, но не отворачивается, а только смущённо улыбается в ответ. Их пальцы сплетены под столом — я вижу, как натягивается ткань скатерти от движения рук. Они смотрят друг на друга так, будто вокруг никого нет. И это так красиво — когда любовь взаимна. Когда можно прикоснуться и не бояться, что тебя отвергнут. Когда можно смотреть в глаза и видеть там ответный огонь. А я? Я смотрю на Илью. Он сидит напротив, в своей белой футболке, с вечно растрёпанными волосами, которые падают на глаза, и он то и дело откидывает их назад. Он жуёт тост и смотрит в телефон. Не на меня. Конечно, не на меня. И я думаю: Ты рядом, но ты далеко, Как небо от земли. Ты смотришь в телефон, а я Сгораю изнутри. Я отвожу взгляд. Боюсь, что кто-то заметит. Заметит, как я смотрю. Влад замечает. Он всегда замечает. Он сидит рядом с Мишей, и они тоже сидят близко — плечом к плечу, бёдра соприкасаются. Влад сегодня спокойнее обычного, почти не дёргается, и это странно. Обычно он везде суёт нос, щёлкает пальцами, мельтешит. А сейчас сидит неподвижно, как статуя, и Миша на него смотрит с какой-то тёплой тревогой. У них что-то происходит. У них тоже любовь. Тайная. И я вижу её, потому что знаю, как она выглядит. У них есть шанс. У меня — нет. — Петь, — вдруг говорит Илья. Я вздрагиваю. Он смотрит на меня. Прямо. Его глаза, такие яркие, пронзительные, впиваются в мои. — Ты какой-то бледный. Ты не заболел? Сердце пропускает удар. Он заметил. Он спросил. Это ничего не значит — он просто вежливый. Он просто гостеприимный хозяин. Но я таю. Я таю от одного его взгляда. От одного вопроса. — Нормально, — отвечаю я. Голос дрожит. Я зажимаю руку под столом, чтобы не выдать себя. — Просто не выспался. Илья кивает. Отворачивается. И всё. Вопрос был задан, ответ получен, тема закрыта. Для него. А для меня этот вопрос останется в сердце до вечера. Я буду перебирать его слова, как чётки: «Ты какой-то бледный». «Ты не заболел?». Он заметил. Он спросил. Значит, я существую. Хотя бы в его поле зрения. Хотя бы взгляд, хотя бы слово, Хотя бы ты спросил «как ты?» Я в этом счастье тонуть готов, Хотя бы рядом, хоть с красоты.

***

День тянется медленно, как вязкий сироп, который не хочет стекать с ложки. Мы смотрим какой-то фильм, болтаем о пустяках, я делаю вид, что мне весело. Алиса и Петросян устроились на одном диване, и Алиса периодически кладёт голову на плечо Петросян, а та гладит её по волосам. Влад и Миша сидят в кресле — в одном кресле, хотя там и места-то для одного, но они как-то уместились, и Влад смотрит на экран, но я вижу, как его рука лежит на колене Миши, просто лежит, не двигается, и Миша не убирает её. Все вокруг влюблены. Все, кроме меня. Точнее, я тоже влюблён, но моя любовь не взаимна, и она убивает меня, разрывая лёгкие лепестками. Внутри меня цветок шевелится при каждом смехе Ильи. Когда он поворачивается ко мне и улыбается, я чувствую, как корни пускают новые ответвления, как они обвивают мои рёбра, как будто хотят сжать меня до смерти. Иногда я думаю: это из-за того, что я не говорю ему. Если бы я сказал — цветок бы умер. Или вырос бы ещё больше. Я не знаю. Я боюсь проверять. После обеда я ухожу в свою комнату. Мне нужно побыть одному. Я закрываю дверь, падаю на кровать и утыкаюсь лицом в подушку. В груди всё болит. Легко сказать «не думай о нём» — но он здесь, он в соседней комнате, он дышит тем же воздухом, и я слышу его голос через стену. Он говорит с Алисой, смеётся, шутит. И я знаю, что смех этот не для меня. Никогда не для меня. Я слышу твой смех за стеной, И кажется — он для другой. А я здесь, в тишине своей, Сжимаю зубы, чтобы не запеть. Запеть о том, что ты — мой свет, Которого в помине нет. Я закрываю глаза. Внутри всё сжимается. Я почти чувствую, как лепестки поднимаются к горлу, но сдерживаю их. Не сейчас. Не здесь. Потом, в ванной. Потом, когда никто не увидит.

***

Вечер. Мы снова все в гостиной. Кто-то предлагает посмотреть ещё один фильм, кто-то — играть в настолки. Алиса хочет танцевать. Илья включает музыку, и Алиса тащит Петросян в центр комнаты. Они танцуют, смеются, кружатся — две девочки, которые не боятся. А я смотрю и завидую их смелости. Илья садится рядом со мной. Случайно. Или не случайно. Я не знаю. Он просто садится, потому что больше нет свободных мест. Его плечо касается моего, и я чувствую жар через ткань футболки. Я замираю. Боюсь дышать. Боюсь, что если сделаю вдох — то выдохну лепестками. — Петь, — говорит он тихо, почти шёпотом, чтобы никто не слышал. — Ты сегодня сам не свой. Что-то случилось? — Нет, — отвечаю я. Голос сипит. Я прочищаю горло. — Всё хорошо. — Ты врёшь, — он поворачивает голову и смотрит на меня. Вблизи его глаза кажутся ещё ярче, ещё глубже. Я тону в них. Я всегда тону. — Я вижу. Ты плохо спишь, ты какой-то бледный, ты почти не ешь. Скажи мне. — Скажу, — выдыхаю я. — Просто… я здесь, с вами, и это… мне хорошо. Правда. Просто устал. Илья смотрит на меня долгим взглядом. Я не отвожу глаз, хотя хочется. Я держу его взгляд, потому что в этом взгляде я могу представить, что он чувствует то же, что и я. Что он тоже боится. Что он тоже прячет что-то внутри. Но он отворачивается первым. Всегда отворачивается первым. — Отдыхай, — говорит он. — Если что — я рядом. И идёт танцевать с Алисой. А я сижу один. И думаю: Ты сказал «я рядом», но не здесь, Ты танцуешь с ней, а я — в тени. Я не прошу тебя чтобы ты был мой весь, Я прошу тебя просто… не уходи.

***

Ночь. Я снова лежу в кровати и слушаю, как он дышит. Иногда он ворочается, и тогда я замираю, боясь, что он проснётся. Что увидит, как я смотрю на него в темноте. Что догадается о всём, что я прячу внутри. Я не сплю, когда ты спишь, Я считаю твои вздохи. И в груди цветёт хризантема, И в груди — всё также плохо. Я зажимаю рот подушкой, чтобы не закашлять. Лепестки вылетают беззвучно — я привык. Я привык к боли. Я привык к тому, что моя любовь — это болезнь. Я привык к тому, что я умру от неё. Или не умру. Я не знаю, чем это закончится. Знаю только, что не могу перестать любить его. Потому что любовь не выбирают. Её выбирают за тебя. А я выбрал. Даже если я никогда не скажу. Я закрываю глаза. В темноте я слышу его дыхание, и мне кажется, что оно говорит мне: «Останься». Я остаюсь. Я останусь навсегда, даже если он никогда не узнает. Даже если цветок убьёт меня. Я останусь в его мире, даже если мне там нет места. Я навсегда с тобой, Илья, Даже когда меня не станет. Хризантема в груди моей не вянет, Потому что это — любовь моя. Я засыпаю. И во сне я вижу его. Он улыбается мне. Не Алисе — мне. Он протягивает руку, и я касаюсь её. И в этом сне — нет лепестков, нет боли, нет крови. Есть только он и я. Но утро придёт, и я проснусь. И цветок будет ждать. Он всегда ждёт.