Часть 16. Ревность

***

Сентябрь перетекал в октябрь незаметно, словно кто-то медленно переливал золото в медь. Листва на редких листопадных деревьях Охемы — тех, что не были вечнозелёными, — желтела и опадала, устилая тротуары хрустящим ковром. Вечнозелёные же кроны лишь темнели, становясь гуще и глубже, словно вбирали в себя уходящее тепло. Воздух оставался мягким, но по утрам уже чувствовалась та особенная, едва уловимая прохлада, которая напоминала: даже в Охеме бывает осень. Мидей больше не держался настороженно, по крайней мере с близнецами. Он приходил на тренировки почти каждый день, молча разминался, а потом играл так, будто от этого зависела его жизнь. Быстрый, резкий, неуступчивый — он двигался с той особой, звериной пластикой, которую Кратер называл «львиной». Фаенон, наблюдая за ним, однажды не выдержал и выпалил: — Ты как кошка. Всегда приземляешься на лапы. Мидей лишь пожал плечами, но уголки его губ дрогнули — почти улыбка. Фаенон уже научился различать эти крошечные знаки: если уголки дрогнули, значит, Мидею приятно, но он не хочет это показывать. Если бровь приподнялась — он удивлён, но не подаст виду. А если его янтарные глаза темнели и он замолкал — значит, задел за живое, и лучше отступить. Ривер смотрел на них со стороны, и что-то внутри него неприятно царапало. Не зависть — нет, он не завидовал. Это было что-то более липкое, более глубинное, чему он сам не мог подобрать названия. Мидей чаще обращался к Фаенону. Передавал ему мяч, советовался, когда выбирал, с какой позиции бить, улыбался ему — чуть шире, чем другим. С Ривером он тоже разговаривал, но иначе: ровно, без искры, как с хорошим знакомым, но не с другом. Ривер замечал это каждый день. Вот Мидей, смеясь, хлопает Фаенона по плечу за удачный бросок. Вот они вдвоём обсуждают какую-то книгу, которую оба читали, и Фаенон, жестикулируя, что-то горячо доказывает, а Мидей слушает с интересом. Вот они сидят на скамейке после тренировки, и Фаенон, как всегда, травит какие-то небылицы, а Мидей — о чудо! — смеётся. Не усмехается, не хмыкает, а именно смеётся — коротко, скупо, но искренне. Ривер стоял в стороне, крутил в пальцах травинку и молчал. Он не умел так легко находить общий язык. Не умел смеяться над глупостями и рассказывать небылицы. Он был серьёзным, даже слишком, и знал это. Но от этого знания не становилось легче. — Ты чего такой хмурый? — спросил Фаенон, плюхаясь рядом на скамейку. — Ничего. Устал просто. Фаенон хотел что-то сказать, но его отвлёк Мидей, который позвал его добивать штрафные. Ривер остался один, глядя, как они вдвоём бросают мяч в кольцо, и внутри медленно, но верно закипала обида — глупая, детская, но оттого не менее болезненная. Он злился не на Фаенона. Не на Мидея. Он злился на себя — за то, что не умеет быть другим. За то, что не может так же легко вписаться в эту новую дружбу. За то, что боится потерять брата, хотя умом понимает: это глупо. Но ум и сердце редко живут в согласии. И сейчас сердце Ривера ныло, как старый ушиб, который вроде бы прошёл, но в сырую погоду всё равно даёт о себе знать. Вечером, когда они возвращались в приют, Фаенон болтал без умолку, пересказывая каждый момент тренировки. Ривер шёл рядом, кивал в нужных местах, но мысли его были далеко. Он думал о том, что завтра снова увидит, как Мидей улыбается Фаенону. И снова будет стоять в стороне. Он не знал, как с этим справиться. И не знал, с кем поговорить. Каослана был далеко, в своей студии, занятый съёмками и курсами. Цифер — не тот человек, с которым говорят о таком. Кастория… может быть, она бы поняла. Но Ривер не привык жаловаться. Он привык держать всё в себе, пока не взорвётся. В пятницу Каослана забрал близнецов из приюта пораньше. У него выдался редкий выходной, съёмки перенесли, курсы отменили, и он решил провести этот вечер с братьями. Студия встретила их привычным уютом: на плите тихо булькал чайник, Лучик сидел на тумбочке, поблёскивая золотой мордочкой, а пластилиновое солнце на зеркале отражало свет старой лампы. Фаенон, едва переступив порог, плюхнулся на кровать и схватил Лучиков, прижимая к груди. Ривер прошёл к окну и замер, глядя на вечернюю улицу. Его плечи были напряжены, а руки он засунул глубоко в карманы. Каослана разлил чай по кружкам, с отбитыми краями, но родным, и поставил на стол вазочку с печеньем. Он заметил, что Ривер молчит, и не торопил. Знал: если брат захочет скажет сам. Если нет, никакие расспросы не помогут. — Ты чего молчишь? — спросил Фаенон, отрываясь от Лучика. Он тоже заметил странное настроение брата, но, как всегда, предпочёл прямой вопрос. — Ничего, — ответил Ривер, не оборачиваясь. Каослана сел за стол, обхватил кружку ладонями и посмотрел на брата. — Садись. Рассказывай. Ривер не двинулся. Фаенон перевёл взгляд с одного на другого и нахмурился. — Ривер, что случилось? Ты весь день хмурый. С утра слова не сказал. Ривер долго молчал. Потом медленно, словно преодолевая сопротивление, отошёл от окна и сел на край кровати, подальше от Фаенона. — Я… не знаю, как сказать. — А ты попробуй, — мягко сказал Каослана. — Мы никуда не торопимся. Ривер смотрел в пол, и его пальцы теребили край покрывала. Он собирался с мыслями, и Каослана видел, как трудно ему даётся каждое слово. Он знал это состояние — когда внутри всё кипит, а слова застревают в горле, как кости. — Мне кажется, Мидей тебя больше замечает, чем меня, — выговорил наконец Ривер, и голос его прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Он с тобой советуется, тебе мяч пасует, улыбается тебе… А я как будто пустое место. Стою рядом, а он меня не видит. Фаенон удивлённо захлопал глазами. — С чего ты взял? Может, ты слишком серьёзный? Или он стесняется? Ты же сам всегда молчишь, вот он и не знает, как к тебе подойти. — Не стесняется, — покачал головой Ривер. — Просто ты ему нравишься больше. Ты весёлый, с тобой легко. А я… я не такой. Каослана откинулся на спинку стула, не сводя глаз с брата. Он видел, как Ривер сжимает кулаки, как его челюсть напряжена, а в глазах — смесь обиды, злости и чего-то ещё, очень уязвимого. — И что тебя беспокоит? — спросил он тихо. — Что Мидей предпочитает Фаенона? Или что вы с братом перестаёте быть единым целым? Ривер дёрнул плечом — значит, угадал. Каослана поднялся, подошёл к нему и сел рядом на кровать. Положил руку на плечо — тёплую, тяжёлую, успокаивающую. — Ривер. Ты и Фаенон — два разных человека. Фаенон улыбчивый и открытый, к нему легче тянутся. Ты — серьёзный, молчаливый, тебя поначалу побаиваются. Но это не значит, что ты хуже. Просто ты другой. И это не плохо. Это твоя сила, а не слабость. — Я знаю, — буркнул Ривер, не поднимая глаз. — Мидей не отнимает у тебя брата, — продолжал Каослана, и его голос стал мягче, проникновеннее. — Он просто новый друг. А друзей может быть много. Ты ревнуешь, потому что боишься потерять Фаенона. Но вы — братья. Это навсегда. Никто и никогда не встанет между вами, если вы сами этого не позволите. Фаенон, всё это время сидевший молча, подошёл и встал рядом. Он не обнимал, не лез с утешениями — просто был. И его присутствие говорило больше любых слов. — Дурак ты, — сказал он наконец, но беззлобно, скорее с нежностью. — Я всегда буду с тобой. Даже если сто Мидеев появится. Ты мой брат. Единственный. Ривер шмыгнул носом и наконец поднял глаза. В них стояли слёзы, но он уже не пытался их прятать. — Ладно, — выдохнул он. — Может, я и правда слишком серьёзный. — Просто будь собой, — посоветовал Каослана. — Не пытайся быть как Фаенон. Ты хороший такой, какой есть. Мидей обязательно это увидит. Ему просто нужно время. Они пили чай с печеньем, и Каослана рассказывал про съёмки — смешные случаи, неудачные кадры, капризных фотографов. Фаенон хохотал, Ривер улыбался — сначала скупо, потом всё шире. Напряжение, висевшее в воздухе весь вечер, постепенно таяло, как утренний туман. А когда ложились спать — Фаенон и Ривер забрались на кровать Каосланы, прижавшись друг к другу, а сам Каослана устроился на полу, на старом матрасе, который днём служил диваном, а ночью превращался в его постель. Он лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, где трещины складывались в знакомые созвездия. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал на стену бледный прямоугольник света. Свет погас, и в наступившей темноте голос Ривера прозвучал тихо, почти шёпотом, но в ночной тишине был слышен отчётливо. — Каос, а ты ревновал когда-нибудь? Каослана помолчал, прежде чем ответить. — Ревновал. Ещё как. Когда мы только попали в приют, я боялся, что вас заберут. Что вы привяжетесь к кому-то другому и перестанете нуждаться во мне. Я лежал ночами и представлял, как вы уходите с новыми родителями, а я остаюсь один. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Но потом понял: ревность — это страх. Страх потерять тех, кого любишь. А страх надо не прятать, а говорить о нём. Как ты сегодня. — И что помогает? — тихо спросил Ривер. — Доверие. Если ты доверяешь человеку, то знаешь: он тебя не предаст. Даже если у него появятся другие друзья. Фаенон тебя не предаст. И Мидей, если дать ему шанс, тоже не предаст. Вы все — хорошие. Просто дайте друг другу время. Ривер помолчал, переваривая услышанное. С кровати донеслось сонное сопение Фаенона — он уже спал, прижав к груди Лучиков. — Спокойной ночи, — сказал наконец Ривер, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то похожее на покой. — Спокойной ночи, — отозвался Каослана. В студии стало совсем тихо, только слышно было, как за окном шумит далёкая улица да тикают старые часы на кухне. Каослана лежал на жёстком матрасе и думал о том, как быстро растут его братья. Ещё вчера они были испуганными щенками, жмущимися друг к другу. А сегодня уже ревнуют, ищут своё место в мире, учатся доверять