Часть 17

***

Будни Каосланы были расписаны по минутам. Он привык к этому ещё в приюте, где каждое действие подчинялось расписанию, но теперь этот ритм стал его собственным выбором, а не навязанной необходимостью. И это меняло всё. Утро начиналось с лёгкой пробежки по ещё сонным улицам Охемы. Город в этот час был тихим и золотистым, солнце только поднималось над крышами, окрашивая вечнозелёные кроны в мягкие оттенки охры. Он бежал вдоль старых домов, мимо закрытых лавок и сонных дворников, и в эти минуты голова очищалась от тревог. Только дыхание, только ритм шагов, только пульс, отбивающий время. Он думал о том, что раньше бежал от страха, от бедности, от одиночества. Теперь он бежал к цели, которая с каждым днём становилась всё ближе, хотя всё ещё казалась недосягаемой. После пробежки — душ, быстрый завтрак (обычно овсянка или тосты с чем-нибудь, что нашлось в холодильнике), и на курсы. Здание, где проходили занятия для моделей, находилось в центре, и Каослана каждый раз, входя в его стеклянные двери, чувствовал себя немного самозванцем. Вокруг него - высокие, уверенные в себе парни и девушки с идеальной осанкой, а он… он просто парень из приюта, который когда-то таскал поддоны на складе. Но преподаватели хвалили его. Не за внешность, а за упорство. За то, что он слушал, впитывал, повторял снова и снова, пока не получалось. Он учился правильно стоять перед камерой, не просто замереть, а «держать кадр», чувствовать свет, работать с эмоциями. Учился двигаться по подиуму, не шагать, а «плыть», как говорила преподавательница, сухая энергичная женщина с вечно собранными в тугой пучок волосами. — Ты как струна, Каос, — сказала она однажды, останавливая его посреди прохода. — Натянутый. Расслабь плечи. Представь, что ты не идёшь на эшафот, а прогуливаешься по берегу моря. Ты же видел море? — Нет, — признался он. — Тогда представь что-то другое. Что ты возвращаешься домой после долгого дня. Что тебя ждут. Что тебе хорошо. Он закрыл глаза и представил братьев. Как Фаенон бросается к нему на шею, едва он переступает порог. Как Ривер молча подходит и прижимается плечом, ничего не говоря, но в этом молчании — вся его любовь. Представил их новую квартиру — пока ещё только в мечтах, — где у каждого будет своя комната, и запах ужина, и смех за столом. — Вот, — сказала преподавательница, когда он снова прошёл по подиуму. — Уже лучше. Видишь? Ты можешь, когда не думаешь о том, как выглядишь со стороны. После обеда, съёмки или примерки в бутике «Золотой ткач». Аглая давала ему всё более ответственные заказы: реклама одежды, аксессуаров, даже парфюма. Оплата росла, но и усталость копилась. Иногда, возвращаясь вечером в студию, он падал на кровать, не раздеваясь, и лежал, глядя в потолок, пока голод не заставлял подняться. Он думал о том, что эта жизнь бесконечная гонка, истощает его. Но останавливаться было нельзя. Слишком многое поставлено на карту. Слишком многие в него поверили. Аглая, Анаксагор, Трибиос, Цифер, Кастория, братья… Они все смотрели на него и ждали, что он справится. И он справлялся. Из последних сил, на самом краю, но справлялся. Вечерами, когда сил уже не оставалось, он садился за учебники. Заочное отделение требовало самостоятельной подготовки, и Каослана честно пытался вникнуть в тексты, но строчки расплывались перед глазами, а мысли улетали к братьям. Как они там? Не обижает ли их Ликург? Не скучают ли? Он звонил им каждый вечер, короткие разговоры, в которых Фаенон тараторил о школьных новостях, а Ривер вставлял редкие, но точные комментарии. Эти несколько минут были его якорем, тем, что держало на плаву. Студия постепенно обрастала вещами. На стене появился новый рисунок от близнецов — на этот раз они изобразили его с Лучиком на плече и с крыльями за спиной. «Ты наш ангел-хранитель», пояснил Фаенон, когда Каослана спросил, почему крылья. Он тогда отвернулся, делая вид, что ищет что-то на полке, но на самом деле прятал глаза — влажные, предательски заблестевшие. В углу лежала стопка журналов, где он уже успел засветиться. Аглая приносила их с гордостью, раскладывала на столе и заставляла его смотреть. «Видишь? Ты уже не просто "парень с фактурой". Ты — Каослана Эридан. Запомни это имя. Скоро его узнает вся Охема». Он смотрел на своё лицо на глянцевых страницах и не узнавал себя. Этот парень уверенный, с лёгкой усмешкой, одетый в дорогие костюмы, казался ему чужим. Но где-то глубоко внутри он надеялся, что однажды этот образ станет реальностью. Что однажды он перестанет чувствовать себя самозванцем. По вечерам, когда все дела были сделана, а учебники отложены, Каослана доставал жестяную коробку из-под печенья — свою копилку, которую он прятал под половицей у окна. Он высыпал её содержимое на кровать и пересчитывал. Эквилибры — мятые купюры, монеты разного достоинства, складывались в аккуратные стопки. Это были не просто деньги. Это были его годы, его пот, его украденное детство. Он начал копить с четырнадцати лет, с того самого дня, когда впервые вышел за ворота склада с пятьюдесятью эквилибрами в кармане. Тогда это казалось огромной суммой, почти состоянием. Потом были другие подработки: разгружать, таскать, мыть, подавать — всё, что приносило хоть какие-то деньги. Он откладывал каждый лишний эквилибр, отказывая себе в самом малом: в сладостях, в новой одежде, в кино, куда иногда ходили другие дети из приюта. Всё уходило в копилку. За четыре года набралась приличная сумма, достаточно, чтобы вместе с будущими заработками мечтать о первом взносе за квартиру. Но до цели ещё далеко. Очень далеко. Он сортировал купюры по конвертам: один — на еду и коммунальные платежи, второй — на курсы и учебники, третий — в копилку. Толстую, тяжёлую, которую он купил на рынке в первый же месяц работы. Каждый день он опускал туда несколько монет, и каждый раз ему казалось, что до заветной цели — собственной квартиры, где они с братьями наконец будут вместе, — ещё бесконечно далеко. Однажды вечером, когда он в очередной раз сидел над конвертами, в дверь постучали. Каослана вздрогнул, быстро сгрёб деньги обратно в коробку и сунул под половицу. На пороге стояла Трибиос. Она была в своём обычном — джинсы, простая футболка, рыжие волосы собраны в небрежный хвост, — но в руках держала бумажный пакет, из которого аппетитно пахло чем-то жареным. — Решила проведать, — сказала она, проходя внутрь без приглашения. — Аглая сказала, ты себя не жалеешь. Решила убедиться лично. Она оглядела студию — скромную, но уютную, — заметила стопку журналов, рисунок на стене, Лучиков на тумбочке. Потом перевела взгляд на Каослану, и её лицо смягчилось. — Ты себя не жалеешь, — повторила она уже без вопросительной интонации. — Смотри, не сгори. Модель — это не только внешность. Это ещё и здоровье. И нервы. Если сломаешься, кому от этого легче станет? — Не сгорю, — улыбнулся Каослана, принимая пакет. Внутри оказались горячие пирожки с мясом — её фирменные, как она их называла. — У меня братья есть. Ради них можно и потерпеть. Трибиос покачала головой, но ничего не сказала. Она села на край кровати, взяла Лучиков, покрутила в руках. — Хорошая игрушка. Кастория вязала? — Да. На день рождения. — У неё талант. — Трибиос поставила химеру обратно и посмотрела на Каослану. — Слушай, я чего пришла. У Аглаи скоро большой показ, она будет набирать моделей. Я замолвила за тебя словечко. Не как за протеже, а как за профессионала. Она сказала, что подумает. Так что будь готов — если позовёт, надо выложиться по полной. Каослана сглотнул. Большой показ. Это было и страшно, и захватывающе одновременно. — Спасибо, — сказал он искренне. — Я постараюсь. — Знаю, что постараешься. — Трибиос поднялась. — Ладно, не буду мешать. Ешь пирожки, пока горячие. И ложись спать пораньше. У тебя круги под глазами, как у панды. Она ушла, и в студии снова стало тихо. Каослана сидел на кровати, ел пирожки — тёплые, домашние, с хрустящей корочкой, — и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад он был один, с двумя братьями на руках и без гроша в кармане. А теперь у него есть работа, курсы, люди, которые в него верят, и даже те, кто приносит ему горячие пирожки просто так, без повода. Он доел, вытер руки и снова достал копилку. Посмотрел на мятые купюры, на монеты, на конверты с надписями. До цели ещё далеко. Но он шёл. Медленно, шаг за шагом, но шёл. И это было главное. Он убрал коробку под половицу, лёг на матрас и закрыл глаза. Завтра снова курсы, работа, учебники. Но сегодня, только сегодня — он позволил себе просто быть. Просто дышать.