Часть 20. Угроза и Побег

***

В приюте стояла обычная суета — дети носились по коридорам, воспитатели покрикивали, кто-то плакал в углу, кто-то смеялся над глупой шуткой. Фаенон и Ривер сидели в общей комнате, склонившись над учебниками. С тех пор как Каослана улетел, каждый вечер они ждали его звонка, и эти несколько минут становились единственным островком спокойствия в море тревоги. Фаенон держался бодро, но Ривер видел, как по ночам брат прижимает к груди плюшевого щенка и шепчет что-то во сне, наверное, молится, чтобы Каослана вернулся скорее. Когда в дверях показалась Фули, Ривер сразу понял: что-то не так. Директриса никогда не приходила лично, если не случалось чего-то из ряда вон. Её лицо, обычно строгое и непроницаемое, сегодня казалось напряжённым, а в уголках губ залегла горькая складка. — Ривер, Фаенон, — позвала она голосом, который пытался звучать мягко, но предательски дрожал на краях. — Зайдите ко мне, пожалуйста. Они переглянулись. Фаенон сжал карандаш так, что побелели костяшки. Ривер молча кивнул, и они пошли за ней по длинному коридору, пропахшему хлоркой и казённым мылом. Каждый шаг отдавался в ушах глухим стуком, и Риверу казалось, что он идёт не по коридору приюта, а по длинному туннелю, в конце которого, неизвестность. В кабинете, кроме директрисы, сидели двое: мужчина и женщина. Оба хорошо одетые, с аккуратными причёсками и приятными, но какими-то слишком правильными лицами. Женщина улыбнулась, увидев близнецов, и её улыбка была сладкой, как патока, — такой сладкой, что от неё сводило зубы. Мужчина сидел молча, сложив руки на коленях, и смотрел на мальчиков оценивающе, словно прикидывал, подойдут ли они к его интерьеру. — Здравствуйте, мальчики, — пропела женщина. — Меня зовут Агата, а это мой муж, Леонтий. Мы пришли познакомиться. Ривер почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой ледяной ком. Он уже видел таких людей. Они приходили, улыбались, задавали вопросы, а потом забирали кого-то из детей — навсегда. В приюте это называли «счастливым билетом». Но для Ривера и Фаенона счастливый билет был только один — вернуться к брату. Все остальные варианты были лишь разными названиями для одного и того же: разлука. — Мы давно мечтаем о детях, — продолжала Агата, переводя взгляд с одного на другого, и в её глазах читался голод, старательно замаскированный под нежность. — А когда увидели вас в коридоре… вы такие чудесные. Такие похожие и в то же время разные. — Мы не похожи, — буркнул Ривер, глядя в пол. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимым — лишь бы не сидеть здесь, под этими липкими, оценивающими взглядами. — Конечно, конечно, — засмеялась она, ничуть не смутившись. — Мы просто хотели познакомиться. Можно? Фули кивнула, разрешая им сесть, и близнецы опустились на стулья у стены, подальше от этих людей, поближе друг к другу. Дальнейшие полчаса тянулись, как в тумане. Агата расспрашивала об учёбе, об увлечениях, о том, что они любят есть. Леонтий больше молчал, но смотрел оценивающе, как смотрят на породистых щенков перед покупкой: хорошая ли родословная, здоровые ли зубы, послушны ли. Ривер отвечал односложно, Фаенон — вежливо, но без обычной живости. Его улыбка, обычно сияющая, сегодня казалась приклеенной, и Ривер видел, каких усилий брату стоит её удерживать. Когда они наконец вышли из кабинета, Фаенон схватил Ривера за руку. Его ладонь была холодной и влажной, а пальцы дрожали. — Они хотят нас забрать? — прошептал он, и в голосе звенел страх, который он так старался скрыть. — Не знаю, — Ривер сглотнул ком в горле. — Но я не хочу это проверять. Вечером, когда они рассказали всё Цифер и Кастории в дальнем углу спальни, Цифер выслушала молча. Её лицо стало жёстким, как у кошки перед прыжком, а пальцы нервно теребили монетку на чокере — с которым она теперь почти не расставалась. — Я узнаю, кто они, — сказала она наконец, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которая помогала ей выживать с самого детства. — Всё, что можно. Но если они всерьёз нацелились на вас… нам нужно что-то делать. — Каослана уехал, — прошептала Кастория, прижимая к груди недовязанную игрушку. Её сиреневые глаза были полны тревоги. — Он не может просто взять и вернуться. У него даже опекунства нет. — Значит, будем думать сами, — отрезала Цифер. — Мы справлялись и не с таким. Ривер смотрел на неё и думал о том, что эта вечно насмешливая девчонка сейчас — единственная, кто говорит то, что он хочет слышать. Не «всё будет хорошо», не «не бойтесь», а «будем думать». Конкретно. По-взрослому. И от этого становилось чуть легче — не потому, что опасность исчезла, а потому, что они больше не были одни. Фаенон молчал, прижимая к груди игрушку. Его глаза были сухими, но Ривер знал: брат плачет внутри, просто не показывает. И от этого было ещё больнее. Они легли спать поздно, но никто не мог уснуть. Ривер лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал о Каослане. Где он сейчас? Что делает? Знает ли, что здесь, за тысячи километров, их снова пытаются разлучить? Он представил, как брат стоит перед камерой в Пенаконии — красивый, уверенный, в дорогом костюме, — и не знает, что его мир в Охеме вот-вот рухнет. Ривер закрыл глаза и пообещал себе: они не сдадутся. Они будут бороться. Потому что Каослана учил их именно этому, не сдаваться, даже когда кажется, что выхода нет.

***

Три дня прошли как в лихорадке. Цифер, верная своему слову, раздобыла информацию об Агате и Леонтии — через старших ребят, через обрывки разговоров воспитателей, через свою невидимую сеть, сплетённую из слухов и наблюдений. Новости были неутешительными: семья считалась «образцовой», с хорошим доходом, собственным домом и безупречной репутацией. Никаких зацепок, никаких скандалов, ничего, за что можно было бы зацепиться. Идеальные кандидаты. Фули вызвала близнецов снова. На этот раз в кабинете были только она и бумаги на столе, казённые бланки с гербовыми печатями, от которых веяло холодом официального безразличия. Директриса сидела, сцепив руки в замок, и смотрела на мальчиков с тем особым выражением, которое Ривер научился распознавать за годы в приюте: она хотела помочь, но не могла. — Агата и Леонтий подали заявление на усыновление, — сказала она, стараясь говорить ровно, но её пальцы нервно постукивали по столешнице. — Они производят хорошее впечатление, у них стабильный доход, свой дом. Процесс может занять несколько месяцев, но… — Мы не поедем, — перебил Ривер. Голос его не дрогнул, хотя внутри всё ходило ходуном. Фули поджала губы. Она сняла очки, потёрла переносицу — жест, выдававший крайнюю усталость и бессилие. — Ривер, я понимаю, что вы привязаны к брату. Правда, понимаю. Я помню, как он стоял здесь четыре года назад — тринадцатилетний мальчик с двумя младшими на руках — и обещал, что вы будете вместе. Я видела, как он боролся. — Она вздохнула. — Но по закону у него нет права опеки. Нет собственного жилья, нет стабильного дохода, достаточного для содержания троих. Суд, скорее всего, встанет на сторону усыновителей. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы затянуть процесс. Но я не всемогуща. В ту ночь близнецы не спали. Они лежали на своих койках, глядя в потолок, где трещины складывались в знакомые узоры, и молчали. В комнате было тихо, только дыхание других детей да далёкий шум городских улиц. Фаенон тихо всхлипывал в подушку, прижимая к груди щенка. Ривер смотрел в темноту сухими глазами и думал. Он думал о Каослане, о том, как брат работал на складе, стирая руки в кровь, как стоял перед камерой с приклеенной улыбкой, как копил каждый эквилибр годами, отказывая себе во всём. Думал о том, что всё это может рухнуть в один момент, из-за каких-то чужих людей, которым просто «понравились» мальчики. Из-за системы, которой плевать на их чувства, на их привязанности, на их семью. Под утро, когда небо за окном только начало сереть, Ривер сел на кровать. В его голове созрело решение — отчаянное, рискованное, но единственно возможное. — Мы уйдём, — сказал он тихо, но твёрдо. — Куда? — шёпотом спросил Фаенон, поднимая опухшее от слёз лицо. — К Мидею. Он говорил, что живёт с опекуном на окраине. Если нас не найдут, может, всё затихнет. А там Каослана вернётся и что-нибудь придумает. Фаенон колебался секунду, потом кивнул. Его вера в старшего брата была единственным, что ещё держало его на плаву. И вера в Ривера — тоже. Они собрали самое необходимое: деньги, которые Каослана оставлял им на карманные расходы (Ривер берёг каждую монету), тёплые вещи на случай редкой декабрьской прохлады, потрёпанную книгу сказок, которую Кастория дала почитать, и плюшевого щенка — Фаенон наотрез отказался его оставлять. Всё уместилось в один старый рюкзак. Окно подсобки, которое Цифер показала им «на всякий случай», открылось с тихим скрипом. Ривер выглянул наружу: двор был пуст, только далёкий фонарь отбрасывал на асфальт жёлтую лужу света. Он помог Фаенону выбраться первым, потом вылез сам, стараясь не шуметь. Они прикрыли окно и, пригибаясь, побежали вдоль стены к забору. Утро застало их на пустынной улице в незнакомом районе. Охема только просыпалась: где-то хлопали двери, пахло свежим хлебом из пекарни, по мостовой прогромыхала первая телега. Фаенон ёжился — не от холода, а от страха, липкого и всепоглощающего. Ривер сжимал зубы и шёл вперёд, сверяясь с обрывками воспоминаний. Мидей как-то обмолвился, что живёт в старом кирпичном доме возле заброшенной оранжереи. Они шли почти час, путаясь в незнакомых улицах, вздрагивая от каждого звука. Пару раз им казалось, что за ними кто-то идёт, но это был лишь ветер, играющий с листвой вечнозелёных кустарников. Ривер думал о том, что они делают. Побег из приюта — это серьёзно. Если их поймают, вернут обратно, и тогда шансов избежать усыновления станет ещё меньше. Но оставаться и ждать, пока их разлучат, было невыносимо. Он выбрал действовать. Пусть даже это действие было отчаянным и, возможно, обречённым. Когда солнце уже поднялось высоко, они наконец увидели его, старый кирпичный дом, увитый плющом, с покосившимся крыльцом. Рядом темнел остов заброшенной оранжереи с выбитыми стёклами. Ривер перевёл дух и постучал. Дверь открыл сам Мидей. Он был в простой чёрной футболке, волосы слегка взъерошены, словно он только что проснулся. Увидев близнецов, бледных, с покрасневшими глазами, в мятой одежде, с одним рюкзаком на двоих, — он ничего не спросил. Только янтарные глаза на мгновение расширились, а потом он просто посторонился и сказал: — Заходите. И они вошли. Внутри пахло деревом, сушёными травами и чем-то ещё, может, чаем, может, просто уютом. Этот запах был чужим, но не враждебным. Ривер почувствовал, как напряжение, сковывавшее плечи все последние часы, немного отпускает. Они не знали, что будет дальше. Не знали, правильно ли поступили. Но сейчас, стоя в прихожей этого старого дома, они чувствовали себя в безопасности. Впервые за трое суток.