Часть 21.

***

Внутри пахло деревом, старыми книгами и сушёными травами, развешанными пучками по стенам. Дом был небольшим, но уютным: потёртый диван, кресло с клетчатым пледом, книжные полки до самого потолка, забитые томами в потёртых переплётах. На столе, недопитый чай и раскрытая книга, заложенная пожелтевшей закладкой. Где-то в глубине дома тикали старые часы, отмеряя секунды этого странного, переломного утра. — Садитесь, — Мидей указал на диван. — Я сейчас. Он исчез в полумраке коридора и вернулся через минуту с высоким мужчиной. Тот был суров на вид: тёмно-седые волосы, аккуратная борода с проседью, широкие плечи, выдающие в нём бывшего бойца. Левый глаз закрывала чёрная повязка, но правый смотрел остро, цепко, оценивая каждого из близнецов по отдельности и обоих вместе. В его взгляде не было ни жалости, ни удивления, только спокойное, взвешенное внимание человека, который привык принимать решения быстро и без колебаний. — Кратер, — представился он низким, с хрипотцой, голосом. — Опекун Мидея. Вы из приюта, верно? Мидей рассказывал. Ривер кивнул, не зная, с чего начать. Слова застревали в горле, как колючки. Фаенон, сидевший рядом на диване, сжимал руки, его обычная болтливость исчезла, сменившись тихой, затравленной настороженностью. — Они хотят нас усыновить, — выпалил наконец Фаенон, и голос его сорвался на полуслове. — Какие-то люди. Агата и Леонтий. А наш брат уехал за границу, он не может нас забрать, и мы… мы сбежали. Кратер выслушал, не перебивая. Его единственный глаз не отрывался от лиц мальчиков, он словно сканировал их, считывая не только слова, но и то, что пряталось за ними. Потом тяжело опустился в кресло, потёр переносицу, совсем как Фули несколько дней назад — и вздохнул. — Давно уехал? — Неделю назад, — ответил Ривер. — Вернётся через три месяца. Мы не можем ждать. Они уже заявление подали. Фули сказала, что попытается затянуть, но… — он осёкся, не в силах закончить. Кратер помолчал, обдумывая услышанное. В комнате повисла тишина, только часы в глубине дома продолжали свой бесконечный отсчёт. — По закону, — медленно проговорил он наконец, — если вы сбежали, вас будут искать. Вернут в приют. И тогда шансов избежать усыновления станет ещё меньше. Побег — это не решение, мальчики. Это отсрочка, за которую придётся заплатить. — А что решение? — с вызовом спросил Ривер, и в его голосе звенело отчаяние, которое он больше не мог скрывать. — Сидеть и ждать, пока нас разлучат? Кратер посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде не было ни жалости, ни осуждения — только понимание человека, который сам прошёл через многое и знал цену и отчаянию, и надежде. — Решение — связаться с вашим братом. Дать ему знать, что происходит. Пусть он вернётся раньше или найдёт способ повлиять на ситуацию издалека. А до тех пор… — он обвёл взглядом дом, — я позвоню Фули. Скажу, что вы у меня, что я временно присматриваю за вами как совершеннолетний гражданин. Это не идеально, но лучше, чем числиться в бегах. Если она согласится не поднимать шум, вы сможете остаться здесь на законных основаниях, пока мы не решим вопрос. Фаенон закивал, не веря своему счастью. Его глаза, ещё минуту назад затравленные, загорелись робкой надеждой. Ривер смотрел настороженно, но в его взгляде тоже промелькнуло что-то похожее на облегчение. — Спасибо, — выдавил он. — Мы… мы не знаем, как вас отблагодарить. — Не благодари пока, — Кратер поднялся с кресла, и его фигура, высокая и крепкая, заслонила свет из окна. — Сначала нужно уладить формальности. И ещё — вы будете слушаться меня и помогать по дому. Никаких побегов, никаких глупостей. Идёт? — Идёт, — хором ответили близнецы. Мидей, всё это время стоявший в стороне и молча наблюдавший, подошёл и сел рядом с ними на диван. Его присутствие было молчаливым, но ощутимым — как стена, о которую можно опереться. — Они хорошие, — сказал он Кратеру тихо, но твёрдо. — Я за них ручаюсь. Кратер хмыкнул, и в его единственном глазу промелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. — Раз ты ручаешься — другое дело. Он вышел на заднее крыльцо, прикрыл за собой дверь и достал телефон. Близнецы остались в гостиной, прислушиваясь к приглушённому голосу, доносившемуся с улицы. Слов было не разобрать, но интонация — спокойная, уверенная, без тени сомнения — внушала странное, почти забытое чувство. Чувство, что всё может наладиться. Ривер смотрел на Мидея — на его спокойное лицо, на красные узоры, проступающие на руках, на янтарные глаза, в которых читалась решимость, — и думал о том, что этот парень, которого они знали всего несколько месяцев, сейчас делает для них больше, чем многие взрослые за всю жизнь. Он не знал, почему. Может, потому что сам прошёл через подобное. Может, потому что Кратер научил его не проходить мимо чужой беды. А может, просто потому, что они стали друзьями — настоящими, не на словах. Как бы то ни было, сейчас это было не важно. Важно было то, что они не одни. Что есть кто-то, кто готов за них бороться. И от этой мысли внутри медленно, робко, но всё же разгорался огонёк надежды. Кратер вернулся через несколько минут. Его лицо было непроницаемым, но в голосе, когда он заговорил, слышалось что-то похожее на удовлетворение. — Фули согласилась. Три недели. Если за это время ваш брат не вернётся и не начнёт процедуру, она будет обязана сообщить. Время пошло. Три недели. Ривер мысленно повторил эти слова, пробуя их на вкус. Мало. Очень мало. Но больше, чем ничего. Он посмотрел на Фаенона — брат всё ещё был растерян, но в его глазах уже не было паники. Только усталость и тихая, упрямая решимость.

***

Вечером, когда близнецы, измотанные переживаниями и долгой дорогой, уснули на диване под старым клетчатым пледом, Мидей и Кратер сидели на кухне. Тусклая лампа под потёртым абажуром освещала деревянный стол, и тени плясали по стенам, словно призраки прошлого, вызванные этим тихим, но неизбежным разговором. За окном шелестела листва вечнозелёных кустарников — Охема даже в ноябре не знала настоящего холода, только лёгкую, едва уловимую прохладу, напоминавшую о смене времён года. Кратер сидел, откинувшись на спинку стула, и его единственный глаз смотрел куда-то сквозь стену — в прошлое, которое он редко тревожил, но которое всегда было с ним. На столе перед ним стояла кружка с остывшим чаем, но он не притрагивался к ней. — Они похожи на тебя, когда я тебя нашёл, — сказал он негромко, и в его голосе прозвучала та особая, сдержанная теплота, которую Мидей научился распознавать за месяцы, прожитые под этой крышей. Мидей поднял голову. Его янтарные глаза, обычно настороженные, сейчас были задумчивыми, почти уязвимыми. — Я почти ничего не помню о том времени, — признался он. Кратер кивнул, принимая его слова. — Ты и не можешь помнить. Тебе был год, когда всё случилось. — Он помолчал, собираясь с мыслями, и когда заговорил снова, его голос стал глуше, словно каждое слово приходилось вытаскивать из-под толщи лет. — Я рассказывал тебе раньше, но, наверное, ты хочешь услышать снова? Мидей кивнул, не сводя с него глаз. Не просто факты — он хотел почувствовать, кем была его мать. Почему всё сложилось так, а не иначе. Без этого он чувствовал себя оторванным от самого себя. — Твою мать звали Горго, — начал Кратер, и в его голосе прозвучала та особая, бережная интонация, с которой говорят о тех, кого любили и потеряли. — Она была… сильной, гордой. Мы дружили с юности, вместе росли в Кремносе. Она всегда говорила, что её род хранит древнюю кровь, и показывала узоры на коже — такие же, как у тебя. Она считала их наследием предков, наследием воинов. Мидей опустил взгляд на свои руки, где вились красные линии. Узоры были частью его с самого рождения — он не помнил себя без них. Теперь он знал, что они достались ему от матери. Это делало их не просто отметинами на коже, а чем-то большим — связью, которая не оборвалась даже после её смерти. — Она вышла замуж за Еврипона, — продолжил Кратер, и его голос стал жёстче. — Он был… сложным человеком. Сначала казался надёжным. Но со временем в нём проснулось другое: гнев, ревность, жестокость. Горго пыталась уйти, но он не отпускал. А потом… — Кратер замолчал, и Мидей увидел, как его единственный глаз потемнел, а челюсть сжалась. — В одну из ночей он потерял контроль. Когда я узнал, было уже поздно. Горго погибла. Еврипона осудили, посадили. А тебя, годовалого, отправили в дом малютки. В кухне повисла тишина. Мидей слышал, как тикают часы в коридоре, как где-то на улице лает собака. Но все эти звуки казались далёкими, приглушёнными. Он смотрел на свои руки и пытался представить: женщина погибла от руки человека, который должен был её защищать. От руки его отца. — Горго как-то сказала мне, — продолжил Кратер, и его голос дрогнул, — в шутку, но с тревогой: «Если со мной что-то случится, присмотри за Мидеем». Я тогда отмахнулся, думал, она преувеличивает. А когда всё произошло, эти слова врезались в память. Я искал тебя годами. Бюрократия, закрытые архивы, бесконечные отказы. Но я не сдавался. — Почему? — тихо спросил Мидей. — Ты ведь не был мне роднёй. Ты мог просто забыть. Кратер посмотрел на него долгим взглядом, и в его единственном глазу блеснул влажный отсвет. — Потому что я дал слово. А ещё потому, что Горго была мне дорога — как друг, как сестра, которой у меня никогда не было. Ты — всё, что от неё осталось. Он помолчал, отвёл взгляд к окну. — Когда я наконец нашёл тебя, тебе было девять. Ты сидел в углу игровой комнаты в приюте «Надежда» под Янусополисом и смотрел на других детей, как маленький львёнок. Не играл, не смеялся, просто наблюдал. Горго, когда ты родился, называла тебя «мой маленький львёнок». И в тебе действительно была эта гордость — даже в девять лет, даже в казённых стенах. Мидей вспомнил тот день — не лица, не слова, а ощущение. Что кто-то наконец смотрит на него не как на вещь, которую можно переставить с места на место. — Я помню, — сказал он негромко. — Ты пришёл, и всё стало… по-другому. Кратер кивнул. — Ты не сразу поверил, что я тебя заберу. Но когда мы вышли за ворота, ты взял меня за руку. И я понял: ты даёшь мне шанс. Он сделал паузу, потом добавил: — После приюта мы поехали в Кремнос. Я хотел, чтобы ты увидел землю, где родилась твоя мать. Мы прожили там четыре месяца. Ты ходил к наставнику Никадору — старому другу Горго, который когда-то учил её саму. Он тренировал тебя: учил сражаться, держать удар. Говорил, что у тебя врождённый талант. А когда мы переехали в Охему, я продолжил эти тренировки — чтобы ты не терял форму. — А что стало с Еврипоном? — спросил Мидей, и голос его прозвучал ровно, но внутри всё сжалось. — Он до сих пор в тюрьме. Срок у него большой. — Кратер посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Я не советую тебе искать с ним встречи. Он не даст тебе ничего хорошего. Мидей сжал кулаки. — Я и не собираюсь. У меня есть ты. И теперь — ещё кое-кто. Он кивнул в сторону гостиной, где на диване спали близнецы. Кратер проследил за его взглядом и хмыкнул. — Ты становишься мягче, парень. Это неплохо. Главное — не теряй стержня. — Не потеряю, — пообещал Мидей. Они ещё долго сидели на кухне, не говоря ни слова. Чай остыл окончательно, но никто не двигался. За окном постепенно светлело — Охема просыпалась, начинался новый день. Мидей смотрел на свои руки и думал о матери.