Часть 22

***

Следующие дни превратились в череду тревожных звонков, приглушённых разговоров на кухне и долгих, напряжённых пауз, когда все ждали хоть какой-то вести. Кратер пытался дозвониться до Каосланы по номеру, который дали близнецы, но тот был вне зоны доступа. Пенакония — другой город, другой оператор, и связь работала с перебоями, словно само расстояние решило встать между братьями непреодолимой стеной. Каждый раз, когда механический голос в трубке произносил «абонент недоступен», Ривер сжимал кулаки, а Фаенон отворачивался к окну, чтобы никто не видел его лица. Цифер и Кастория, узнав через Мидея, где близнецы, приходили каждый день. Цифер приносила новости из приюта, добытые своим извечным искусством подслушивать и подглядывать: Агата и Леонтий снова приезжали, говорили с Фули, выражали «глубокую обеспокоенность» исчезновением мальчиков. Их лица, по словам Цифер, были сама невинность, а голоса сочились притворным участием. Фули отвечала уклончиво, ссылаясь на «внутреннее расследование», но было ясно: долго так продолжаться не может. Кастория приходила с корзинкой, в которой лежала домашняя выпечка, Кратер позволял ей хозяйничать на кухне, и она пекла булочки с корицей, те самые, что когда-то так любил Каослана. Иногда она садилась в углу гостиной, доставала вязание и тихо перебирала спицами. Мерное постукивание успокаивало, создавало иллюзию нормальной жизни. Близнецы сидели рядом, молча наблюдая за её руками, и в эти минуты тревога отступала ненадолго, но всё же присутствовала. Однажды вечером, когда за окном сгущались сумерки, а в доме пахло свежим хлебом, Кастория отложила вязание и посмотрела на Ривера. Тот сидел у окна, глядя на дорогу, и в его профиле было что-то такое взрослое, такое усталое, что у неё защемило сердце. — Ты как? — спросила она тихо, подходя ближе. — Нормально, — ответил он, не оборачиваясь. Потом добавил, словно через силу: — Просто жду. Она не стала спрашивать, чего именно. И так было понятно: он ждал звонка, ждал возвращения, ждал, что мир снова станет на свои места. Кастория села рядом, взяла его за руку, просто так, без слов, и они долго сидели вдвоём у окна, пока за стеклом не зажглись первые звёзды. Фаенон в эти дни был непривычно тихим. Он почти не шутил, не смеялся, только смотрел в одну точку. Иногда, когда ему казалось, что никто не видит, он доставал из кармана старую, потёртую фотографию, единственную, что у них осталась от родителей, и подолгу вглядывался в неё, словно искал там ответы. Ривер делал вид, что не замечает. Он понимал: брату нужно время, чтобы пережить всё это, и не давил. Мидей старался отвлечь их, как мог. Он вытаскивал близнецов во двор, где они играли в мяч, или рассказывал истории о Кремносе, о древних воинах, о горах, уходящих в небо, о реке, что светится по ночам. Фаенон слушал, открыв рот, и на какое-то время забывал о тревоге. Ривер слушал молча, но в его глазах мелькал интерес — тот самый, который появлялся всякий раз, когда он узнавал что-то новое о мире за пределами Охемы. Агата и Леонтий не отступали. До Кратера дошли слухи, что они наняли частного детектива — выяснить, куда делись мальчики. Время работало против них. Три недели, отведённые Фули, таяли, как утренний туман, и с каждым днём надежда на то, что Каослана успеет вернуться, становилась всё призрачнее. Однажды вечером, когда все собрались на кухне, Кратер положил на стол телефон и посмотрел на близнецов. — Я пытался снова. Тот же ответ. — Он помолчал. — Завтра попробую через агентство, может, у них есть другой номер. Но вы должны быть готовы к тому, что он может не успеть. И тогда нам придётся искать другой выход. — Какой? — спросил Ривер, и голос его прозвучал глухо. Кратер не ответил сразу. Он смотрел на мальчиков — на их бледные, осунувшиеся лица, на круги под глазами, на сжатые кулаки, — и что-то в его взгляде дрогнуло. — Любой, — сказал он наконец. — Я не дам вас забрать. Это я обещаю. И в этом «обещаю» было столько спокойной, непоколебимой силы, что даже Ривер, привыкший никому не верить на слово, почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не до конца — тревога всё ещё жила под рёбрами, — но достаточно, чтобы можно было дышать. Ночью, когда все уснули, Ривер лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Он думал о Каослане Представил, как брат улыбается в объектив, а в это время Агата и Леонтий подписывают бумаги, которые разлучат их навсегда. От этой мысли становилось тошно. Ривер закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. «Он вернётся. Он обещал. Он всегда выполняет обещания». Эти слова стали его мантрой, его якорем в море неопределённости. Он повторял их снова и снова, пока не провалился в тяжёлый, беспокойный сон