Часть 6

Глубокой ночью, когда тишина в комнате стала почти осязаемой, телефон на груди Василисы снова ожил. Она немного задремала, читая какие-то научные статьи. От Миши прилетело сообщение — скриншот и короткая подпись: «успокой своего идиота». Она открыла переписку. Строчки побежали перед глазами, и в них был весь Илья — колючий, ревнивый, беспомощный перед расстоянием. «Ты рядом с ней, а я нет», — писал он Мише, и от этой простой фразы веяло такой тоской, что у Василисы сжалось сердце. Миша огрызался в ответ, они цапались, обменивались резкостями, а где-то между строк сквозило то, о чём ни один из них не сказал бы вслух: Илья просто хотел быть на его месте. Илья: «Я всё понимаю, Миш. Но ты рядом с ней, а я нет.» Миша: «И что? Верь каждому слуху теперь!» Илья: «Ты думаешь, я не понимаю, что веду себя как идиот?» Миша: «Ты сам со всеми обнимаешься, а её прессуешь за глупость какую-то.» Илья: «Никого я не прессую! Ты бы мог и при себе руки держать, знаешь ли.» Миша: «Пресуешь. Теперь и меня тоже.» Илья: «Извини, но у меня нет возможности обнять её.» Миша: «Мне теперь с ней стоять рядом нельзя?» Илья: «Нельзя.» Она ещё не успела до конца осмыслить увиденное, как телефон завибрировал уже звонком. На экране высветилось имя Ильи. Василиса резко села, поправила волосы, глубоко вздохнула и нажала «принять». На экране появилось его лицо — хмурое, напряжённое, с плотно сжатыми губами. Но в глазах, вопреки всему, горело что-то тёплое, почти щенячье. Он не выглядел злым на неё — скорее на самого себя и на весь мир за то, что не может просто быть рядом. — Это всё слухи, — выпалила она раньше, чем он успел заговорить. Голос дрогнул, но она заставила себя смотреть прямо. Он кивнул спокойно, будто и не сомневался. — Я знаю. Повисла короткая пауза. Василиса теребила край одеяла. — Ты злишься? — спросила она тихо. Илья покачал головой, и напряжение в его лице чуть смягчилось. — На тебя — нет. Я просто хотел тебя увидеть. Вот так просто. Не для допроса, не для претензий — просто увидеть. От этого стало ещё более неловко и одновременно тепло. Она вскинула брови, пытаясь спрятать смущение: — А почему ты… вообще так себя ведёшь? Мне Миша скрин скинул… Он не стал юлить, не стал придумывать обтекаемых фраз. Выдохнул и сказал ровно, ясно, как о чём-то давно решённом: — Потому что ты мне нравишься. Слова упали мягко, но оглушили её. Василиса открыла рот и не нашла, что ответить. Просто замерла, глядя на него, а сердце колотилось где-то в горле. Он заметил её растерянность, и в его глазах мелькнула лёгкая грусть. Илья вздохнул ещё раз и заговорил первым — мягко, бережно, словно убирая невидимые острые углы: — Не напрягайся моими чувствами, ладно? Я позвонил просто чтобы услышать твой голос… и успокоиться. — Я ещё не готова к серьёзному разговору. Он кивнул. Просто принял. Решил перевести тему. — Что сказали родители? Василиса замерла. Пальцы сильнее сжали телефон. Если она начнёт говорить — слёзы моментально хлынут, и этого нельзя допустить. Она молчала, глядя куда-то в сторону, и это молчание было красноречивее любых слов. Илья всё понял. Не стал давить и требовать. — Если будут проблемы — пиши. Я помогу. Приеду. Хоть что-то сделаю. И от этих простых слов внутри у Василисы что-то дрогнуло, щеки потеплели и на лице озарилась глупая улыбка.

***

Утро выдалось тяжёлым, вязким — будто ночь и не думала заканчиваться, а просто разбавила темноту до серого. Василиса проснулась с ощущением, что не спала вовсе. Голова гудела, глаза саднило. Она заставила себя подняться, доплелась до ванной и долго стояла, подставив лицо под ледяную воду, пока сознание не начало понемногу проясняться. Когда вернулась в комнату, телефон уже мигал уведомлением. Илья: «Доброе утро, что делаешь?» Она бросила взгляд в зеркало. Оттуда на неё смотрела всё ещё помятая, но уже почти живая Василиса. Она на секунду задумалась, потом взяла телефон, приблизила камеру к лицу и сделала фото. Отправила с короткой подписью: «Линзы надеваю, сегодня домой лечу». Илья открыл снимок и присвистнул. Красивые глаза, ничего не скажешь. Только вот… Он нахмурился. Один голубой, другой зелёный. «Цветные линзы купила?» — прилетело в ответ. Василиса хмыкнула и быстро набрала: «Нет, это мой натуральный цвет глаз». Илья уставился в экран. Как это — натуральный? Она же голубоглазая! Как он. Он всегда считал, что у них один цвет глаз на двоих, и это его почему-то особенно грело. А теперь… Он не стал писать дальше. Сразу стал звонить Экран загорелся, и она ответила. У неё за плечом уже светлело раннее утро, а у него в комнате ещё царила ночь. Илья лежал в полутьме, волосы растрёпаны, взгляд сосредоточенный и слегка ошарашенный. — Не понял, — выпалил он вместо приветствия. — У тебя же голубые. Как у меня. Василиса пожала плечами, поправила прядь волос, упавшую на лицо: — У меня гетерохромия. Один зелёный, другой голубой. Он моргнул. — И ты… — Я ношу голубые линзы, — спокойно добавила она. — Чтобы скрыть. — Зачем скрывать? — он искренне изумился, даже приподнялся на локте, всматриваясь в экран. — Это же… это красиво выглядит. Очень. Василиса отвела взгляд. Пальцы сами потянулись теребить край рукава. — Стесняюсь. Ответила тягуче Василисы, хлопая ресницами. — Подожди… Ты всё это время скрывала это от меня? Она чуть виновато кивнула: — Ну да. — А по ночам, когда я тебе звоню, ты тоже в линзах сидела? — Угу. Повисла пауза. Илья смотрел на неё, переваривая услышанное. — Дура ты, Бессмертная. Она нахмурилась: — Очень приятно вообще-то. — Я серьёзно, — сказал он уже спокойнее, без тени насмешки. — Постоянно в линзах ходить — это плохо. Глаза угробишь. И ведь спорить было не с чем. Он говорил правду — простую и неоспоримую. Василиса ничего не ответила, только снова посмотрела в зеркало. Илья чуть подался вперёд, вглядываясь в экран так, будто одного взгляда ему оказалось мало. — Подожди… Покажи ближе. Василиса напряглась мгновенно. — Нет. — Почему? Она отвела взгляд и нервным жестом заправила прядь за ухо. — Я не накрашена. Он коротко усмехнулся. — И что? — И всё, — упрямо отрезала она. — Не буду. Он наклонил голову, разглядывая её с тем спокойным, но цепким вниманием, от которого невозможно просто отмахнуться. — Василис. Покажи. Пауза затянулась. Она вздохнула, недовольно поморщилась, но всё-таки подалась ближе к камере. Перевернула телефон, чтобы экран заполнили ее глаза. Один — холодный, прозрачный голубой. Второй — глубокий зелёный, с тёплым, почти изумрудным отливом. Илья замер. На секунду просто перестал дышать. А потом быстро нажал кнопку — тихий щелчок скриншота. — Эй! — она тут же отпрянула. — Ты что делаешь?! Он даже не подумал оправдываться. — Сохраняю, — ответил спокойно и снова уставился на экран, щурясь, будто запечатлевал каждую деталь. — Слишком красиво. Василиса замолчала. Смущение накрыло резко, горячей волной — она отвела взгляд, уставившись куда-то в сторону. Илья, не отрываясь от экрана, спросил: — Кто ещё знает? Она пожала плечами. — Да почти никто. Я линзы с двенадцати лет ношу. Он нахмурился: — С двенадцати? — В юниоры я вышла в тринадцать. Так что… — она чуть усмехнулась, — мир об этом не знает. Он медленно выдохнул, откинувшись на подушку. — Зря скрываешь, — сказал он без давления, но с той уверенностью, которая шла не от желания переспорить, а от искреннего непонимания. Для него это и правда было очевидно. — Говорю же, что стесняюсь… дети не сильно любят когда кто-то от них отличается, знаешь ли. До класса пятого меня за это гнобили. Потом на домашнее обучение перешла. Илья сочувственно кивнул. Разговор потёк дальше — спокойный, тёплый, почти домашний. Василиса пристроила телефон у зеркала и, время от времени поглядывая в экран, занялась привычными утренними ритуалами. Крем, капли в глаза, она поморщилась, часто заморгала. Он наблюдал слишком внимательно. Она поймала этот взгляд в отражении зеркала и замерла на секунду. — Чего ты так смотришь? Он даже не смутился. — Запоминаю. — Что? — Твои глаза. Илья улыбнулся, лениво уткнувшись щекой в подушку: — Теперь ещё больше жду этапа Гран-при. Она нахмурилась: — Зачем? — Чтобы нормально на них посмотреть. Сказал это так просто, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. Но у Василисы вспыхнули щёки — мгновенно, предательски ярко. Она и без того была бледной, и румянец проступил резко, заливая и скулы, и даже уши. — Ты… — она запнулась, нервно проводя кисточкой по ресницам. — Ты вообще… Не договорила. Он тихо хмыкнул, явно заметив её реакцию, и она, раздражённо выдохнув, поспешила сменить тему: — Подожди. Мы с тобой ночью разговаривали? — Угу. — И сейчас утро? — У тебя — да. Она прищурилась: — А у тебя? Он не ответил сразу, и этого молчания оказалось достаточно. — Малинин… — медленно начала она, чувствуя, куда всё катится. Он хмыкнул: — Не начинай. — Ты не спал?! Он пожал плечами, будто это не имело значения: — Немного. — Немного — это сколько? — Часа два. Она резко развернулась к экрану, забыв про недокрашенные ресницы: — Ты нормальный вообще?! У тебя тренировки утром! — Переживу, — спокойно отозвался он. — Переживёт он, — передразнила она, всё больше распаляясь. — А потом развалишься на льду. И что? Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное: — Зато с тобой поговорил. Она замерла. — Ты… — она закатила глаза, силясь скрыть смущение. — Ты вообще… Время на меня тратишь… Она махнула рукой, не находя слов. Он покачал головой. — Хочу и трачу. Ты важнее. И сказал это так просто, будто для него это и правда был самый очевидный факт на свете.

***

Перед дверью собственной квартиры Василиса остановилась. Ключ уже вошёл в замок до половины, но пальцы замерли, будто налились свинцом. Вдох. Выдох. Она коротко, почти машинально перекрестилась — раз, два, три. Быстро, словно стыдясь самой себя. — Ну… вдруг поможет, — пробормотала едва слышно. Перед прокатами помогает же. Замок щёлкнул. Дверь открылась. И сразу — тёплый вихрь. — ВАСЯ! Младшая сестрёнка налетела с разбега, вцепилась руками, уткнулась носом в живот. Василиса пошатнулась, но удержалась на ногах и обняла её в ответ — крепко, почти жадно. Провела ладонью по светлым волосам. Иногда ей казалось, что эта девочка живёт в другой семье. В той, где любят просто так. Где не нужно ничего доказывать. Где можно быть ребёнком, а не проектом. Родители обожали Вику, баловали, ничего не требовали. А у них с Максимом детство было совсем другим. — Я тебя по телевизору смотрела! — тараторила сестрёнка, сияя. — Ты такая красивая была! Василиса слабо улыбнулась: — Спасибо. Из глубины коридора послышались шаги. Вышел брат — окинул её быстрым, цепким взглядом, считывая состояние за секунду. И усмехнулся, но как-то криво: — О, вернулась. Родители на работе. Василиса кивнула, и от этого кивка внутри что-то уже сжалось. Максим помедлил, склонил голову набок и добавил спокойнее: — И они не в духе. — Ясно, — выдохнула она. — Ну что, соболезную. Ты была хорошей сестрой. Она закатила глаза, но уголок губ дрогнул против воли: — Иди ты. Но внутри неприятно сжалось. Потому что он сказал это не в шутку. Вечер подкрался тихо, почти незаметно. Сначала всё было обычно — приглушённый свет, звук телевизора с кухни, редкие шаги. А потом родители почти не глядя бросили Максиму: — Погуляй с Викой. Он всё понял сразу. Без лишних вопросов накинул куртку, позвал сестру. Та, ни о чём не догадываясь, радостно согласилась. Перед выходом Максим задержался в коридоре, бросил на Василису короткий, понимающий взгляд. Она лишь едва заметно кивнула. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. И в квартире стало тихо. Тишина была тяжёлой. Не пустой — давящей. Василиса осталась одна. С ними. Сердце забилось слишком громко, отдаваясь в висках. Она медленно выдохнула и прошла в гостиную. Родители уже сидели — отец в кресле, мать рядом, сложив руки на коленях. Оба смотрели на неё. Без крика. Без эмоций. И от этого становилось только хуже. — Сядь, — спокойно сказала мать. Василиса опустилась на край дивана, выпрямив спину — как на экзамене. Пауза затянулась. Густая, вязкая. Тикали где-то часы. — Мы видели, — нарушил молчание отец. Всего два слова. Но их хватило, чтобы пол ушёл из-под ног. — Это не то, что вы думаете, — тихо сказала она, опуская взгляд. — А что мы думаем? — спросила мать, и в этом спокойствии не было ни капли мягкости. Только холод. Она замолчала. Конечно, замолчала. Потому что знала: что бы она ни сказала, это ничего не изменит. — Мы вкладываем в тебя всё, — монотонно произнес отец. — Время. Деньги. Силы. А ты чем занимаешься? — Я тренируюсь, — сжав пальцы, ответила она. — Не смеши, — уколола мать. И это было больнее, чем крик. Гораздо больнее. Холодная ярость родителей всегда била точнее, пробивала глубже любого повышенного голоса. — Ты даёшь поводы для разговоров. Скандалы, слухи… — Это не скандал, — попыталась возразить Василиса, но голос предательски дрогнул. — Для нас — скандал, — отрезал отец. Снова тишина. Василиса сидела, глядя в одну точку на полу. Она знала этот разговор наизусть. Каждое слово. Каждую паузу. Каждое ощущение внутри. Раньше ей казалось, что она привыкла. Что у неё есть панцирь. Что слова больше не задевают. Но сейчас каждое попадало точно в живое. — Ты представляешь страну. Тебя видят. О тебе говорят. И вот это — то, что ты хочешь показать? Мать смотрела на неё долго, внимательно, будто изучая трещины в фасаде: — Ты стала слишком самоуверенной. Победа вскружила голову? Василиса едва заметно покачала головой — нет. — Тогда объясни своё поведение. Ответа не было. Объяснять было бессмысленно. Они не услышат. Никогда не слышали. В груди стало тесно, словно воздух в комнате кончился. Она сжала зубы, до боли, до хруста — только не заплакать. Только не при них. Панцирь трескался. Всегда трескался. От первого же удара. Разговор закончился так же холодно, как начался. Без крика. Просто в какой-то момент отец протянул руку: — Телефон. Василиса не сразу поняла. Заморгала: — Что? — Телефон, — повторил он спокойно, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Она сжала его в пальцах сильнее, до побелевших костяшек. — Мне семнадцать, — проговорила она, не поднимая глаз. — И что? — так же спокойно отозвалась мать. — Пока ты живёшь в этом доме, правила устанавливаем мы. Внутри у Василисы успело рухнуть всё: обида, бессилие, злость, которую нельзя показать. Она медленно выдохнула и протянула телефон. Отец забрал его без лишних слов. Как будто это была обычная вещь. Не единственная ниточка к внешнему миру. Не единственное место, где ей было чуть-чуть легче дышать. — На неделю, — добавил он. Неделя. С ума сойти. Василиса медленно развернулась и ушла к себе. Дверь закрыла тихо. Не хлопнула. Не позволила себе. Села на кровать. Руки дрожали. В голове стояла пустота, но внутри всё горело. Обида — острая, невыносимая, такая, что хотелось выть. Семнадцать лет. Семнадцать. А ощущение — будто ей снова двенадцать, и она опять ничего не решает. Ничего. Она уткнулась лицом в ладони, тяжело дыша. Рука сама сжалась в кулак. Ногти впились в ладонь — раз, другой, до побелевших следов. Она резко вдохнула, будто пытаясь остановить саму себя. Секунда. Ещё одна. Зажмурилась, стиснув зубы. — Нет… Она резко поднялась с кровати, отошла к окну и распахнула его. Холод помог — самую малость. Дышать стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы не сорваться сразу. Она неосознанно расчесала порезы на запястье. Потом медленно, очень медленно опустила рукав, пряча и порезы, и слабость, и стыд. За окном темнело. В комнате было тихо. Василиса стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, и считала вдохи — раз, два, три. Как перед дверью. Как перед прыжком. Только теперь это не помогало.

***

Возвращение на лёд оказалось на удивление лёгким. Тренировки быстро затянули в привычный ритм — тот самый, что убаюкивает и одновременно требует предельной концентрации. С музыкой в этот раз проблем не возникло. You Don't Own Me легла на короткую программу идеально — дерзко, с вызовом. Back to Black — на произвольную: глубже, темнее, с горьковатой элегантностью. Правда, пришлось аккуратно подрезать кое-какие строчки, чтобы соответствовать регламенту, но в целом программы получились именно такими, как она хотела. Яркими. Вызывающими. С великолепной хореографией. Василиса ловила себя на том, что ей искренне нравится каждое движение, каждый переход, каждая эмоция, которую она проживала на льду. Вот только катать их оказалось куда сложнее, чем любоваться со стороны. Мысли ускользали. Раз за разом. Лицо Миши — усталое, с заботливым прищуром — всплывало перед глазами, отвлекая от вращений. А Илья… наверное, уже объявил её в розыск. И Стивен — странно, но мысль о нём тоже дергала где-то под рёбрами. Не тревожно, нет, — скорее с тёплым удивлением: он ведь совсем другой, лёгкий, не давит ожиданиями, и от этого ещё непонятнее, что она сама ко всем ним чувствует. Телефона не было. А ей точно писали. От этой мысли становилось неспокойно. Раньше, когда родители забирали телефон, ей было всё равно. Она читала. Училась. Молча пережидала. Сейчас же всё изменилось: там, за пределами этой квартиры, появились люди, которым не всё равно. Те, с кем она привыкла переписываться по вечерам, даже если они находились в разных странах. Кто-то волновался. Кто-то, возможно, уже накручивал себя до предела. И она сдалась. Впервые за долгое время Василиса перешагнула через себя, через свою гордость — глухую, упрямую, годами выстроенную — и пошла к родителям. Сама. Подошла, глядя в пол, и извинилась. Они удивились. Такой покладистости от дочери не ожидал никто. Телефон вернули. Телефон в руках ощущался почти непривычно. Слишком лёгкий — и слишком важный одновременно. Василиса закрылась в комнате, села на кровать, скрестив ноги, и на секунду просто уставилась на тёмный экран, собираясь с духом. Разблокировала. И замерла. Уведомления посыпались лавиной — сообщения, пропущенные звонки, ещё сообщения. Она моргала, листая всё быстрее, и наконец выдохнула: — Да ладно… Первым открыла чат с Ильёй. Десятки сообщений — одно тревожнее другого. «Ты где?», «Василиса?», «Ответь», «Я начинаю переживать», «Это уже не смешно», «Если ты это видишь — напиши хоть что-нибудь». И звонки. Много звонков. Она невольно прикусила губу — стыдно. Правда стыдно. Но где-то глубоко внутри разлилось тепло: он волновался. Очень. Стивен писал не меньше. Голосовые, сообщения, даже мемы — видимо, в отчаянной попытке хоть как-то достучаться. «Ты жива?», «Ответь, а то я начну паниковать», «Я серьёзно». А Миша остался верен себе. «Бессмертная, ты реально бессмертная или как?», «Ты где пропала?», «Если тебя похитили, дай знак», «Я уже готов вызывать спецслужбы». Она усмехнулась, качая головой. И тут заметила новый чат. С незнакомым названием. Открыла — и зависла второй раз за вечер. Группа. Участники: Илья, Миша, Стивен. — Серьёзно?.. Василиса откинулась на подушку, уставилась в потолок, потом опять перевела взгляд на экран. Она никогда бы не подумала, что увидит Илью и Стивена в одном чате. Вообще никогда. Илья: «Она не отвечает уже вторую неделю». Да, наказывали на неделю, но что мешает родителям передумать? Верно, ничего. Миша: «Может, телефон забрали?». Стивен: «Очень похоже». Илья: «Мне это не нравится». Миша: «Нам всем не нравится». Ильи: «Я просто хочу знать, что с ней всё нормально». Сердце сжалось. Слишком искренне они волновались за нее. Она провела пальцем по экрану и не стала долго думать. Просто нажала на значок группового звонка. Гудки. Первый. Второй. Первым возник Миша. Картинка дёрнулась и устояла: он сидел на кухне, с ложкой во рту, ужинал видимо. Он замер, уставился в экран, медленно вытащил ложку и протянул: — …я сейчас правильно понимаю, это не галлюцинации? Следом подключился Стивен. Фон — мужская раздевалка, пустая, светлая. Он, видимо, задержался после тренировки: волосы чуть влажные, на плечах полотенце. Моргнул, увидев её. — О, Живая. И последним — Илья. Камера тряслась: он шёл по улице, рюкзак на одном плече, ветер трепал волосы. Сначала даже не заметил, что звонок групповой. — Миш, ты чего звонишь… Осёкся. Остановился. Экран дёрнулся, когда он перехватил телефон. — Василиса? На секунду повисла тишина — хрупкая, почти звенящая. У них с Мишей за окнами уже сгущался поздний вечер, а у Ильи и Стивена ещё длился день: семь часов разницы раскидали их по разным временам суток, но в этот момент это не имело никакого значения. Все просто смотрели на неё. Василиса неловко поёрзала, поджав под себя ноги. — Ну… привет, — тихо сказала она. Миша первым вышел из ступора: — ПРИВЕТ? — он откинулся на спинку стула, раскинув руки. — Она такая: «привет», как будто не пропала на несколько дней! Стивен усмехнулся, но в глазах читалось облегчение: — Мы вообще-то переживали. Илья ничего не сказал. Просто смотрел. — Простите… — выдохнула она. — У меня телефон забрали. — Логично, — кивнул Миша. — Я сразу так и сказал. — Надолго? — спросил Стивен. — На неделю… но я… — она чуть запнулась, — уже вернули. Илья наконец выдохнул. Провёл ладонью по лицу, будто сбрасывая напряжение последних дней, и сказал тихо: — Я уже думал… Не договорил. Но всё было понятно без слов. Василиса закусила губу. — Я не хотела, чтобы вы переживали. — Поздно, — сухо бросил Миша. — Уже пережили. — Особенно он, — добавил Стивен, кивая в сторону экрана с Ильёй. Илья нахмурился: — Спасибо, Стив. Очень нужно было. — Пожалуйста, — спокойно отозвался тот. Василиса невольно улыбнулась. Ситуация была абсурдной: три страны, три разных времени суток, вечер, день, обед, — и все они в одном звонке из-за неё. — Вы реально чат создали? — не удержалась она. Миша гордо кивнул: — Координационный центр по спасению Бессмертной. — Очень смешно, — пробормотала она, но уголки губ всё равно дрогнули. Илья чуть смягчился, глядя на неё из своего ветреного далека, и сказал негромко: — Главное, что ты появилась. Разговор поначалу шёл легко. Слишком легко — для всего, что на самом деле накипело за эти дни. Миша шутил, Стивен подкидывал нейтральные темы, Василиса даже пару раз улыбнулась. Напряжение, копившееся всё время её молчания, будто растворялось — медленно, осторожно. Но, двое из их компании все ещё возвращались к теме ее пропажи. — Ты хоть понимаешь, как это выглядело? — произнёс Илья. Голос стал жёстче — не громкий, но цепкий, пробирающийся под кожу. Василиса нахмурилась: — В смысле? — В прямом. Ты просто пропала. Ни сообщений, ни звонков. Ничего. — У меня телефон забрали, — отрезала она, раздражённо поведя плечом. — Это не отменяет того, что… — А что это отменяет? — перебила она резче. — Что я должна была сделать? Взломать сейф и написать тебе оттуда? Миша тихо простонал, уткнувшись лбом в ладонь: — О, началось… Стивен вздохнул, потирая шею: — Ребят, может… Но их уже несло. — Я волновался, — сказал Илья жёстко, сжав челюсть. — Не стоило, — фыркнула Василиса. Илья замер. — Что? — Я говорю — не стоило, — повторила она, пожав плечами с вызовом. — Со мной ничего не случится. — Ты серьёзно сейчас? — Абсолютно. Он шагнул в сторону, камера дёрнулась, и в этом движении сквозило столько с трудом сдерживаемой злости, что даже Миша перестал ёрзать. — Ты пропадаешь на неделю и думаешь, это нормально? — А что мне делать, Илья?! — сорвалась она наконец. — мои родители телефон забрали, понимаешь? Не я решила исчезнуть! Я вообще ничего не решаю! — Ты могла… — Что я могла?! Что?! Тишина взорвалась её голосом — звонким, почти отчаянным. Миша откинулся на стуле, подняв руки: — Так, стоп. Давайте без криков. — Я не кричу, — резко бросила Василиса. — Уже кричишь, — спокойно вставил Стивен. Но они не слышали. Две стены — и ни одна не готова была отступить. — Я переживал за тебя, — упрямо повторил Илья. — А я же сказала — не надо было! Вот тут что-то и сломалось. Он смотрел на неё жёстко, почти зло. Она — упрямо, с вызовом. И воздух между ними звенел, готовый лопнуть. Илья склонился ближе к телефону, и через мгновение ей пришло сообщение в личном чате. «я боялся что ты убила себя. ясно?» Мир стал тише. Гораздо тише. Глаза пробежали по строчке ещё раз — медленно, не веря. В груди что-то болезненно сжалось, перехватило дыхание. Вот оно. Не злость. Не контроль. Не желание надавить. Страх. Настоящий, голый, почти глупый — и от этого пробирающий до костей. Она подняла взгляд на экран. Илья всё ещё смотрел на неё — жёстко, но теперь в этом читалось совсем другое. Он не сказал это вслух. Не вынес на общий звонок. Не сделал из этого сцену. Просто написал. Только ей. Василиса медленно выдохнула, и плечи опустились — будто разом ушёл весь воздух, которым она держала оборону. — Я… — голос стал тише, мягче, — не подумала. Миша и Стивен переглянулись, чувствуя, как напряжение резко спало, но не понимая причины. — О, наконец-то, — пробормотал Миша, опуская руки. Стивен осторожно добавил: — Может… просто закроем тему? Василиса кивнула, не отрывая взгляда от Ильи. — Да. Извини. Илья коротко кивнул. Без лишних слов. Но этого было достаточно. А она поймала себя на мысли — до мурашек, до щиплющей где-то в груди благодарности — что он сказал это именно так. Никто кроме Ильи про ее шрамы не знает. Никому она ещё так не открывалась, как ему. И то, что он так тактично промолчал когда надо было, говорило о многом.