Часть 19

По лицу Ильи Василиса поняла всё сразу. Он вернулся в кухню, и его встревоженный, напряжённый взгляд — сказал ей больше, чем любые слова. — Кто это? — спросила она, всё ещё держа скалку в муке. Он помедлил, подошёл ближе и спросил: — Ты уверена, что хочешь знать? — Ну конечно, — она нахмурилась. — Что за глупости? Кто звонил? Он молча протянул ей телефон. Она взяла его, всё ещё ничего не понимая, поднесла к уху — и голос на том конце ударил её, как пощёчина. Родной. Знакомый до дрожи. И абсолютно чужой одновременно. — Узнала меня? — спросила мать, и в её тоне уже звучал привычный, грубый сарказм, который Василиса помнила с детства. — Столько лет не звонила родителям. Не стыдно? Или там, в своей Америке, совсем совесть потеряла? Василиса стояла, открывая и закрывая рот. Губы шевелились, пытаясь сложиться в одно-единственное, простое, но такое невозможное слово. «Мама». Оно застряло где-то в горле, не желая выходить наружу. Она сглотнула, попыталась снова — и не смогла. — Я узнала тебя. — Ну вот и славно, — мать говорила так, будто они расстались вчера. — Мы с отцом хотим приехать к тебе в гости. Повидаться. Поговорить. Сколько можно в молчанку играть? У Василисы внутри всё похолодело. На секунду ей показалось, что пол уходит из-под ног. Приехать? Сюда? В её дом? В её жизнь, которую она с таким трудом выстроила заново, по крупицам, по кирпичику? В жизнь, где пахнет яблочным пирогом и мурчат коты, где Илья смотрит на неё с любовью, Татьяна учит её печь, а Роман называет «нашей чемпионкой»? В жизнь, где она наконец-то счастлива? — Приехать? — повторила она, — Ну уж нет. Даже не надейся. — Что? — в голосе матери послышалось недоверие. — Я сказала — нет. Я вас не жду. И не ждала. И не буду ждать. — Она говорила быстро, боясь, что если остановится, то не сможет договорить. — Вы не приедете. До свидания. И она нажала «отключить» раньше, чем мать успела ответить. В кухне повисла звенящая тишина. Лиза, почувствовав неладное, замерла на табурете. Илья стоял у дверного проёма, готовый в любую секунду подойти. А Татьяна, вытирая руки полотенцем, осторожно спросила: — Кто это был? Василиса опустилась на стул, раздражённо стукнув телефоном по столу. — Моя мать, — сказала она наконец. — Они хотят приехать. В гости. Татьяна и Илья переглянулись. — Я им отказала. — Правильно, — тихо сказал Илья, опускаясь рядом с ней на корточки и беря её руки в свои. — Это твоя жизнь. Ты имеешь право. — Конечно, имею, — она слабо усмехнулась, но голос предательски дрогнул. — Только почему мне от этого так паршиво? Татьяна, не сводя с Василисы внимательных глаз, мягко, но решительно повернулась к Лизе: — Солнышко, иди поиграй с Мисти и МиуМиу. Им без тебя скучно. Лиза, которая уже поняла, что происходит что-то серьёзное, немедленно возмутилась: — Я уже взрослая! Я хочу помогать! — Лиза, — Илья посмотрел на сестру взглядом, который не допускал возражений, хотя голос оставался мягким. — Не перечь маме. Иди. Лиза, надувшись, сползла с табурета и, демонстративно вздыхая, поплелась в спальню, где котята, ни о чём не подозревая, устроили очередную возню на покрывале. Как только дверь за ней закрылась, в кухне снова повисла тишина — только нож ритмично стучал по доске. Надо было видеть, с какой яростью Василиса нарезала яблоки. Лезвие врезалось в мякоть с глухим, мстительным стуком, дольки разлетались в стороны, и в каждом движении чувствовалась застарелая, невыплеснутая боль, которая снова поднялась из глубин. Даже Илья отошёл в сторону. Татьяна, выждав минуту, заговорила первой. — Что ты собираешься делать? — Я не знаю, — Василиса рубанула очередное яблоко. — Я не хочу их видеть. Вообще. Совсем. — Чего ты боишься? Что такого страшного случится, если ты их выслушаешь? Василиса резко отложила нож и обернулась: — В том-то и дело, что ничего не случилось! — выпалила она. — Понимаешь? Ничего. Они просто позвонили. Впервые за столько лет. Без повода, без объяснений. С чего вдруг? Что им нужно? Это и пугает! Если бы что-то случилось, я бы поняла. А так… так я не знаю, чего ждать. — Может быть, всё-таки стоит их выслушать? Ты же сама говорила — помнишь? — что хотела бы наладить с ними отношения. Что обидно, что всё так сложилось. — Я помню, — отрезала Василиса. — Но это было раньше. — Это было месяц назад, — мягко напомнила Татьяна. Илья отлепился от подоконника и подошёл ближе. Он положил ладони на плечи Василисы и заглянул ей в глаза: — Я не говорю, что ты должна их прощать. Или впускать обратно в свою жизнь. Но, может, стоит хотя бы узнать, зачем они звонят? Мама права. Ты потом можешь пожалеть, что даже не попыталась. — Я не хочу, — прошептала она. — Ну и ладно, — он пожал плечами. — Не хочешь — не надо. Это твой выбор. Мы тебя поддержим в любом случае. Татьяна кивнула и, ничего больше не добавляя, повернулась к плите — пирог сам себя не испечёт. А Василиса ещё долго стояла у стола, глядя на гору нарезанных яблок, и о чём-то напряжённо думала. Вечером, когда гости ушли, а Илья возился с котятами в гостиной, она взяла телефон и написала брату: «Макс, что случилось? Мне мать звонила». Ответ пришёл через полчаса — видимо, брат подбирал слова. «В принципе, ничего такого. Всё нормально. Просто у родителей немного здоровье подводит, ничего серьёзного, не пугайся. Но тебе стоит с ними поговорить. Они две недели решались позвонить. Серьёзно. Я сам удивился». Василиса перечитала сообщение трижды. Две недели. Они две недели решались. Она отложила телефон и долго сидела в темноте спальни, злость всё ещё клокотала где-то внутри, но рядом с ней, тихо и осторожно, зарождалось что-то ещё. Что-то очень похожее на надежду — глупую, нелогичную, но надежду.

***

Ночью Илья спал, как всегда обнимая её крепко, надёжно, прижав к себе всем телом, будто даже во сне боялся отпустить. Он так привык к её присутствию, что, когда среди ночи вдруг почувствовал пустоту рядом, проснулся почти мгновенно. Простыня с её стороны уже остыла. Он приподнялся на локте, оглядел тёмную спальню — котята спали в ногах, дверь была приоткрыта, из кухни пробивалась тонкая полоска света, кажется, просто горела подсветка над плитой. Он накинул футболку и пошёл туда, ступая босиком по тёплому полу. В кухне было темно, Василиса сидела за столом, сгорбившись, обеими руками обхватив кружку с давно остывшим чаем. Телефон лежал перед ней экраном вниз, как вещь, которую хочется забыть. Илья замер в дверях. Она выглядела абсолютно безжизненно, сидела и смотрела в одну точку, и эта пустота в её лице была страшнее любых слёз. — Я им позвонила. Они приедут через неделю. Илья медленно кивнул. — Хорошо, понял. Он встал, осторожно забрал у неё кружку и поставил в раковину. — Пойдём спать, — сказал он и протянул ей руку. Она вложила свою ладонь в его и поднялась. В спальне было тепло, котята всё так же спали в ногах, а Илья укрыл её одеялом и обнял. Василиса уткнулась носом в его плечо и закрыла глаза.

***

Ужин в доме Малининых напоминал минное поле, по которому все ступали с предельной осторожностью. Татьяна накрыла стол со свойственной ей щедростью, но даже ароматы домашней еды не могли разрядить того напряжения, которое повисло в воздухе, едва гости переступили порог. Лиза и Вика, к счастью, спасли ситуацию хотя бы на детском фронте. Девочки почти ровесницы. Лизе недавно исполнилось двенадцать, Вике было чуть за одиннадцать, они нашли общий язык с той лёгкостью, которая свойственна только детям, ещё не умеющим держать обиды. Они быстро поели и, не дожидаясь десерта, упорхнули в комнату Лизы, где их ждал огромный кукольный домик, который Татьяна когда-то кропотливо обставляла вместе с дочерью. А вот за взрослым столом царила совсем иная атмосфера. Роман, как хозяин дома и человек, привыкший брать на себя ответственность, честно пытался поддерживать разговор. Он расспрашивал гостей о дороге, о Новосибирске, о том, как изменился город за последние годы. Илья вторил ему — рассказывал что-то про их последние соревнования, про тренировки, про планы на сезон. Они трудились за всех, как две гребные шлюпки, которые пытаются вытянуть тяжёлый корабль из штиля. Татьяна сидела спокойная, как поверхность замёрзшего озера, но она не скрывала своей неприязни к этим людям, хотя и не позволяла себе ни единого резкого слова. Василисе было откровенно дискомфортно. Она сидела рядом с Ильёй, с неестественно прямой спиной, и почти не притрагивалась к еде — только вяло ковыряла вилкой картофель, изредка поднося кусочек ко рту. Её взгляд метался между ее родителями и родителями Ильи, она то и дело нервно поправляла салфетку на коленях, не зная, куда деть руки. Отец Василисы вёл себя так же, как и всегда, с тем самым безразличием, которое когда-то ранило её сильнее материнского крика. Он ел молча, отвечал на вопросы Романа односложно, смотрел куда-то поверх голов, будто всё происходящее его не особенно касалось. Мать плохо маскировала высокомерие. Она похвалила дом, сделала комплимент сервировке, но каждое её слово звучало так, будто она делает одолжение. Задала пару вопросов Илье — формальных, сухих, — и, кажется, осталась не особенно впечатлена ответами. Илья под столом нащупал ладонь Василисы и легонько сжал. Она ответила ему коротким, почти незаметным пожатием. Мать Василисы обвела взглядом гостиную — светлую, уютную, с картинами на стенах и фотографиями в рамках на каминной полке, в одной из рамок была фотография Василисы и Ильи, в другой фото всей семьи где-то в Японии — и, чуть приподняв бровь, заметила с едва уловимой, царапающей ноткой: — А ты неплохо устроилась. Василиса медленно отложила вилку и подняла глаза. В них не было ни злости, ни желания защищаться — только усталое, выстраданное спокойствие. — Намного лучше, чем раньше. Илья, сидевший рядом, бросил на неё короткий взгляд. Сегодня он особенно остро вспоминал ту Василису, которую встретил когда-то давно, на заре их знакомства. Холодную, отстранённую, острую на язык, привыкшую отбиваться от мира сарказмом, как щитом. Ту, что смотрела на всех волком и не верила ни в чью доброту, которую он потом так долго и терпеливо отогревал. Разговор снова забуксовал. За столом сидели люди из разных вселенных буквально, и общих тем, несмотря на все старания Романа и Ильи, не находилось. Каждая попытка завязать беседу угасала через несколько реплик, как спичка на ветру. Мать Василисы, очевидно чувствуя необходимость хоть как-то поддержать светский тон, повернулась к Татьяне и Роману: — Вы ведь теперь её тренеры, насколько я понимаю. Как у неё обстоят дела со спортом? Мы, признаться, не всегда успеваем следить. Роман, благодарный за любую нейтральную тему, отложил приборы и принялся рассказывать о том, как Василиса прогрессирует, как работает над новыми элементами, какой у неё характер, как она собрала весь зал на последнем чемпионате. Татьяна добавила несколько слов. Василиса слушала их, и на её губах медленно расцветала противная улыбка. — Да, — произнесла она, когда Роман закончил, и откинулась на спинку стула. — Олимпийской чемпионкой стала. Мировой рекорд поставила. Спасибо, мама и папа, что поздравили. За столом повисла такая тишина, что стало слышно, как на кухне капает вода из крана. Татьяна замерла с чашкой в руке. Роман медленно выдохнул и потёр переносицу. Илья под столом снова сжал её ладонь — на этот раз чуть крепче, пытаясь передать безмолвную поддержку. Мать Василисы чуть прищурилась, но промолчала. Отец, как обычно, не сказал ничего — только подцепил вилкой кусочек индейки и продолжил жевать с тем же непроницаемым выражением лица. Все старательно делали вид, что ничего особенного не произошло. Василису слегка передёрнуло, едва заметно, но Илья, державший её за руку, почувствовал это мгновенно. Короткий, непроизвольный спазм пробежал по её плечам, заставив лопатки сойтись, а голову дёрнуться вбок. Раньше, в самые тяжёлые времена, у неё часто бывали такие нервные тики, непроизвольное сокращение мышц, которое она не могла контролировать. Но уже давно этого не было. А тут, видимо, вернулась причина этих тиков. Она хлопнула по столу так, что задребезжали приборы. Потом откинулась на спинку стула и обвела взглядом собравшихся. — Всё, поиграли в хорошую семью, и хватит. У вас очень плохо получается адекватных родителей отыгрывать. Мать открыла было рот, но Василиса не дала ей сказать ни слова. — Зачем вы приехали? Чего вы хотите? Денег? Прощения? Чтобы я сделала вид, что ничего не было? Для чего вам налаживать со мной отношения спустя столько лет? Мать Василисы выпрямилась на стуле, сложила руки перед собой, точь-в-точь как когда-то на кухне, когда требовала чек за выигранные деньги, и заговорила. — Мы уже не молодые. Здоровье плохое, надо лечиться. У отца всю жизнь работа на АЭС, ты же знаешь, он там здоровье и подорвал. Мы не просим многого. Но неужели ты не поможешь родителям? Отец, сидевший рядом с ней, едва заметно поморщился. Слова жены ему явно не нравились, что-то промелькнуло в его глазах, какая-то тень, но он промолчал. Как и всю её жизнь. Опустил взгляд в тарелку и ничего не сказал. Василиса заметила это. И от этого молчания, от этого привычного безразличия внутри у неё что-то окончательно оборвалось. Она усмехнулась: — Помочь? Конечно. Могу посоветовать отличный реабилитационный центр. В Калифорнии. Я там лежала после попытки суицида. Прекрасное место. Врачи хорошие, палаты светлые, психологи — профессионалы. Хотите, телефон дам? Слова упали на стол, как ледяные осколки. Татьяна прикрыла глаза. Роман сжал челюсти. Илья замер, боясь даже дышать. А мать Василисы побледнела — не от стыда, нет, от негодования: — Как тебе не стыдно такое говорить? Мы для тебя старались. Мы твой спорт оплачивали, возили тебя, нанимали лучших тренеров. Мы из-за вас, из-за детей, здоровье и подорвали! А ты… ты с ума сошла? — Стыдно? Мне?! — она вскинула голову, и в её глазах полыхнуло то, что она держала внутри годами. — А вам не стыдно? Вы хоть раз спросили, как я живу? Хоть раз позвонили — не чтобы денег потребовать, а просто так? Вы знаете, через что я прошла? Вы вообще в курсе, что я чуть не умерла? Нет? А я вам расскажу. Вы вышвырнули меня из дома, а я сидела на качелях во дворе и рыдала, потому что мне некуда было идти. А потом я пыталась покончить с собой. И знаете, кто меня спас? Не вы. Вот эти люди, — она обвела рукой Татьяну, Романа и Илью. — Они. Чужие люди, которые стали мне семьёй. А вы… вы даже не поздравили меня с олимпийским золотом. Так что не надо мне говорить про стыд. Я своё отстыдилась. — Вот мы умрём, а ты останешься. Останешься с мыслями о том, что не помогла родителям. И Вику оставишь сиротой. Она у тебя одна останется — ни отца, ни матери, ни сестры рядом. Ты об этом подумала? Вот тварь, подумала Василиса. Смерть близких всегда была её триггером. Когда-то, в самые тёмные времена, одна только мысль о том, что Илья может погибнуть, доводила её до панической атаки — с дрожью, нехваткой воздуха, с полной потерей контроля над телом. И мать прекрасно знала, куда давить. Знала с детства. Знала, какие кнопки нажимать, чтобы дочь сломалась. Василиса почувствовала, как внутри всё сжимается. Знакомое, отвратительное чувство — холод в груди, покалывание в пальцах, лёгкая тошнота. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о Вике, которая сейчас, ни о чём не догадываясь, играет в кукольный домик с Лизой. — Ладно, хорошо. Проблемы со здоровьем? Я оплачу. Путёвку в хороший санаторий. Всё, что нужно. Пойдет? Это всё, что я могу вам дать. Мать поджала губы, явно ожидавшая большего — может, денег, может, покаяния, может, слёз и мольбы о прощении. Но спорить не стала, и так многое сказала. Ей всегда было важно чтобы другие люди видели их семью примерной. А тут чужие люди застали ее ссору с дочерью. Отец всего лишь поджал губы, дёрнув головой.

***

Глубокая ночь накрыла дом плотным, бархатным покрывалом. Родители Василисы остались в гостевой комнате, Лиза и Вика давно спали в обнимку после долгих игр, а Илья и Василиса так и не смогли уснуть. Они сидели в беседке, увитой плющом, на заднем дворе — закутанные в одно большое одеяло на двоих, прижавшись друг к другу. Ночь была прохладной, пахло скошенной травой и цветами, где-то далеко стрекотали сверчки. Василиса положила голову Илье на плечо и молча смотрела на звёзды, которых почти не было видно в городской засветке. Скрипнула задняя дверь. На крыльцо вышел отец Василисы в старой куртке, накинутой поверх домашней рубашки, с сигаретой в пальцах. Он замер на секунду, заметив их в беседке, потом медленно, тяжело ступая, подошёл. От него пахло табаком от которого Василису всегда воротило. — Не спится? — Не спится. Он помолчал, затянулся, выпустил дым в сторону, чтобы не шёл на них. — Ты не обижайся, — сказал он наконец. — На мать. И на меня. Василиса хмыкнула: — Я не обижаюсь. Мне просто… неприятно. И жалко себя. Вот и всё. Отец кивнул, будто она сказала именно то, что он ожидал услышать. Потом опёрся плечом о столб беседки и заговорил — тихо, медленно, с теми долгими паузами, которые свойственны людям, не привыкшим говорить о чувствах: — Мы не хотели быть такими родителями. Правда. Никогда не хотели. Василиса махнула рукой, перебивая его: — Пап, да брось. Вы никогда нас не любили. Ни меня, ни Макса. Только Вику. Я это всегда знала, просто… просто не понимала почему. Отец тяжело вздохнул и долго смотрел на тлеющий кончик сигареты, прежде чем ответить. — Потому что первая беременность была незапланированная, — сказал он. — Мы сами ещё молоды были, по сути. Мать тогда ушла с медицинского. Двойня — это тяжело, ты не представляешь. Ей пришлось три года сидеть в декрете. Она с ума сходила. Учёба для неё была главным приоритетом, понимаешь? А тут — двое детей, пелёнки, бессонные ночи, денег не хватало. Она злилась. На меня, на себя, на вас. Дети её бесили. Мы не справлялась. Он снова затянулся. — Потом, когда двойняшкам три исполнилось, она сразу же вернулась в ВУЗ. Думала, станет легче. Не стало. Медицинский требовал всего времени. Дети тоже. Денег всё так же не хватало. У неё учёба не шла — знаешь, каково это, когда ты была лучшей на курсе, а потом отстаёшь, потому что дома ор и бардак? А потом она тобой забеременела. Илья сильнее прижал её к себе. — Она была в ярости, — продолжил отец, и голос его стал тише. — До ужаса. Хотела аборт сделать. Твердила, что дети ей всю карьеру испортили, всю жизнь. Я отговорил. Еле как отговорил. Ты родилась маленькая, крикливая, а она смотрела на тебя и не чувствовала ничего, кроме злости. Я понимаю ее. Я с детьми не помогал, не мог, уезжал на вахты. Бытовуха отношения наши съела. Мы почти развелись тогда, ты, наверное, не помнишь, ты маленькая была. Сколько тебя, лет пять было, наверное. Макс должен помнить, он уже в пятом классе был. Василиса кивнула. — Потом как-то в гору всё пошло. Я работу хорошую нашёл, она учёбу закончила. Успокоились немного. Детей отдали на кружки и секции — так вы весь день были не дома. Я спокойно работал, она спокойно училась, потом наконец стала стоматологом. Всё вроде бы наладилось. Но привычка… привычка быть резкой с вами осталась. У неё так и не появилась эта… как её… эмоциональная привязанность. Она сама плакала иногда. Жаловалась мне, что не чувствует того, что должна чувствовать мать. Что понимает, как себя ведёт, а остановиться не может. А потом Лена умерла. Он замолчал. Имя старшей дочери повисло в воздухе, тяжёлое и горькое. — Это ужасное чувство, — сказал он наконец. — Знать, что твой ребёнок умер из-за тебя. Мы стали ещё строже. Нам почему-то казалось это лучшим решением. Мать горевала и впервые в жизни захотела ребёнка. Сама, осознанно. Так Вика и появилась. Мы уже были взрослые, нам за тридцать. Опытные, состоятельные. И с Викой всё было иначе. Мы наконец-то смогли. А с вами… с вами было поздно что-то менять. Он замолчал. Сигарета дотлела до фильтра, и он раздавил её в пепельнице. В беседке стало тихо, только сверчки заливались в траве. — Я не знаю, зачем я тебе это рассказываю, — сказал он наконец. — Может, чтобы ты поняла. Может, чтобы самому легче стало. Я не знаю. Василиса долго молчала, глядя куда-то в темноту сада. Потом тихо спросила: — А ты? Ты нас любил? Отец поднял на неё глаза. В них не было ни тепла, ни холода, только усталость, которую она видела в зеркале годами. — Я не знаю, — ответил он честно. — Я никогда не умел это показывать. Может, поэтому и не вмешивался. Может, поэтому и молчал. Я думал, что так лучше. Что если я не буду лезть, ты хотя бы на меня злиться не будешь. Вы же мои дети в конце концов, люблю, наверное. Василиса медленно кивнула. Отец достал новую сигарету из пачки, повертел в пальцах, но закуривать не стал. — Как ты думаешь, получится у нас? Отношения наладить? Василиса пожала плечами. — Не знаю, — ответила она. — Время покажет. Я не могу обещать, что всё сразу станет хорошо. Слишком много всего было. Отец кивнул — будто и не ждал другого ответа. — Я рад, что мои дети выросли хорошими людьми. Что Макс, что ты. Я вами горжусь. Никогда не говорил этого, наверное, зря. А стоило бы. Он повернул голову и посмотрел на неё. — Ты вон какая умница. Красавица. Семья у тебя уже своя. Я смотрел сегодня на тебя с этим парнем… Илья, да? Хороший он. Видно, что любит тебя. И родители его — хорошие люди. Ты устроилась. Я рад. Василиса сглотнула ком в горле. От похвалы отца, первой за всю её взрослую жизнь, внутри что-то дрогнуло. — Спасибо, — тихо сказала она. — Я правда… хорошо устроилась. Отец кивнул и наконец закурил. Они посидели ещё немного молча, Илья укутал ее ноги в одеяло. Потом отец поднялся, бросил окурок в пепельницу и, прежде чем уйти в дом, задержался на секунду. —Спасибо что выслушала, — сказал он. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответила она. Он ушёл. Скрипнула дверь, и в саду снова стало тихо. Василиса выдохнула — длинно, прерывисто, — и прижалась к Илье крепче. — Ты как? — спросил он, целуя её в висок. — Живая, — ответила она. Илья, всё ещё придерживая одеяло на её плечах, вдруг задумчиво произнёс: — Знаешь, я сегодня весь вечер присматривался. Ты на отца похожа. Внешностью. У матери твоей глаза карие, волосы тёмные. А отец — зеленоглазый, светло-русый. Ты — вылитая он. Василиса чуть повернула голову и слабо усмехнулась: — И слава Богу. Не хочу на мать быть похожей. Ни капли. Ни внешне, ни характером. Хватит с меня одного такого человека в семье. Илья хмыкнул, но ничего не сказал — просто поцеловал её в щеку. — А вообще, — продолжила она, — у нас в семье все дети на отца похожи. Макс — просто копия. У нас даже фотографии есть, где они в одном возрасте — не отличить. Лена тоже на него была похожа. И Вика светленькая, глаза зелёные. Мать, наверное, всю жизнь злилась, что никто её внешность не унаследовал. А я рада. — Я тоже рад, — отозвался Илья. — У тебя очень красивые глаза. Она фыркнула и пихнула его локтем в бок: — Ты это каждый раз говоришь. — Потому что это правда. Илья помолчал, глядя на неё в мягком предрассветном полумраке, а потом вдруг спросил — видимо, этот вопрос давно вертелся у него на языке: — Слушай, а почему у тебя всё-таки гетерохромия? Я знаю, что врождённая, но… откуда она вообще берётся? Почему у всех в семье глаза нормальные, а у тебя разные? Василиса пожала плечами: — Понятия не имею. Мутация генов. Бывает. — А почему не карий и зелёный? Или не карий и голубой? Почему именно так? — Да откуда ж я знаю? — она тихо рассмеялась. — Я не генетик. Дети же чаще всего со светлыми глазами рождаются, а к годику цвет становится ясным. Вот у меня, видимо, к годику один глаз потемнел до зелёного, а второй решил, что ему и так нормально. Не хватило меланина и всё. Она вдруг оживилась, нашла телефон в кармане и принялась листать. — Моя бабка, мамина мама, меня из-за этого в церковь таскала. Думала, что это дьявольская метка или сглаз какой-то. Святой водой кропила, молитвы читала. Не помогло, как видишь. Илья рассмеялся: — Серьёзно? В церковь? — Ага. Мать тогда ещё злилась на неё, говорила, что это просто генетика и чтобы старуха дурью не маялась. Вот, наверное, единственный раз, когда мать за меня заступилась. Она наконец нашла нужную фотографию и повернула телефон к нему. — Вот, смотри. Это я совсем маленькая ещё. Месяцев восемь, кажется. Илья взял телефон, на фотографии был пухлый младенец с огромными, разными глазами и светлым пушком на голове. Крошечные пальчики сжимали край одеяла, а на круглых щеках играл румянец. Он медленно расплылся в улыбке. — Василис… ты была котёночком. Маленькая такая, пухлая, с щёчками. — Я знаю, — она вздохнула и потерла свои щёки ладонями. — Всё детство меня за них тискали все, кому не лень. Особенно брат. Просто прохода не давал — поймает и давай мять. Я орала, вырывалась, а он всё равно. Дурак. Илья хитро улыбнулся, он медленно, очень медленно протянул руку к её щеке. — Илья, — предупредила она. — Что? — невинно спросил он. — Я тебя знаю. Ты сейчас хочешь сделать то же самое. — Я? Ни в коем случае. Я просто… Его пальцы почти коснулись её щеки — и она, не раздумывая, цапнула его за указательный палец. — Ай! — он рассмеялся. — Ты что, кусаешься?! — Я предупреждала, — невозмутимо ответила она. — Никаких тисканий. Мне не пять лет. — А жаль, — он всё ещё улыбался, потирая палец. — Ты была очень милым котёночком. — Я и сейчас милая, — она надула губы. — Но кусаюсь. Запомни. — Запомнил, — он притянул её к себе и поцеловал в лоб. — Ты самая милая и самая кусачая. И я тебя люблю. Она фыркнула, но спорить не стала, только свернулась калачиком у него под боком и снова уткнулась в телефон, листая старые фотографии. За разговорами они и не заметили, как небо на востоке начало светлеть.

***

На следующий день Василиса стояла у бортика на катке, опираясь локтями на ограждение, и в подробностях пересказывала Стивену всё, что случилось за последние сутки. Тот слушал с выражением праведного негодования на лице, скрестив руки на груди, и время от времени вставлял короткие, но очень выразительные комментарии. — Подожди, — перебил он, когда она дошла до момента с санаторием. — Она правда начала давить на то, что они умрут? — Прям так и сказала. «Вот мы умрём, а ты останешься с мыслями о том, что не помогла родителям». И про Вику добавила — мол, сиротой останется. Стивен прикрыл глаза и покачал головой с таким видом, будто только что стал свидетелем величайшей несправедливости в истории человечества. — Ужас, — резюмировал он. — Просто ужас. Это же классическая манипуляция. Психологическая. Низшая лига. Я бы даже сказал — юниорский уровень. — Ну, она всегда умела бить по больному, — пожала плечами Василиса. Стивен поморщился, потом вдруг нахмурился ещё сильнее: — А отец? Он что, опять молчал? — Почти всё время. Потом сказал, что они не хотели быть такими родителями. Что мать сама мучилась от того, что не чувствовала к нам привязанности. И что он рад, что мы с Максом выросли хорошими людьми. — Прям так и сказал? — Прям так. «Я рад, что мои дети выросли хорошими людьми». И что я умница, красавица, семья своя. Впервые в жизни похвалил. Стивен медленно выдохнул, переваривая услышанное. — Это сильно, — признал он. — Неожиданно. Я, честно говоря, думал, они так и уедут, не сказав ничего путёвого. — Я тоже так думала, — Василиса провела ладонью по холодному пластику бортика. — Но он сказал. И я не знаю, что с этим делать. Вроде бы и легче стало — потому что теперь я хотя бы знаю, почему всё было так, как было. А вроде бы и не легче — потому что легче от понимания не становится. — Это нормально, — Стивен пожал плечами. — Понимание — это только первый шаг. Остальное — время. Не торопи себя. Ты и так сделала больше, чем они заслуживали. Василиса слабо улыбнулась. — Спасибо, Степашка. Ты лучшая подружка. — Я знаю, — он скромно потупился. — Но ты тоже ничего. Для человека с таким количеством травм. Она рассмеялась и легонько толкнула его плечом. На лёд выехал Илья, отвлёкшись от своей тренировки, и, увидев их, крикнул: — Вы опять сплетничаете?! — Это не сплетни, это психологическая поддержка! — отозвался Стивен. — Ага, конечно, — Илья подъехал ближе, упёрся руками в бортик и посмотрел на обоих. — Я так и понял. Стивен, ты ей там случайно не советуешь от меня уйти? — Пока нет, — серьёзно ответил тот. — Но всё ещё впереди. — Да-да Илья, если решу с тобой расстаться, соберу совет из Миши, Стивена и Джейкоба. — Джейкоб тут причем? — Один из твоих близких друзей! Будет тебя оправдывать.

***

Домой они вернулись поздно вечером, уставшие, но в том особом, почти умиротворённом состоянии, которое приходит после долгого дня, полного разговоров и непростых решений. Илья, проходя мимо детской, сунул Лизе и Вике по шоколадке — девочки, уже в пижамах, радостно запищали и тут же принялись шуршать фантиками. А взрослые собрались в гостиной, чтобы обсудить последние детали перед отъездом ее родителей. Родители наконец выбрали санаторий в России, в средней полосе, с хорошими рекомендациями. Василиса, листая брошюру на телефоне, нахмурилась: — А почему в России? Может, лучше в Европу? Там и сервис, и климат помягче. Я бы оплатила. — На родине привычней. Да и язык… кому мы там нужны со своим русским? А тут всё знакомо. Врачи наши, еда наша, воздух наш. — Ну, как хотите, — Василиса пожала плечами. — Дело ваше. Я просто предложила. Она отложила телефон, потянулась, и тут же поморщилась, схватившись за поясницу. — Нам бы с тобой тоже здоровье проверить, — сказала она, повернувшись к Илье. — А то у меня спина в последнее время всё чаще болит. Надо бы к врачу, пока не стало хуже. Илья, сидевший на подлокотнике дивана, тут же оживился. — Спина болит? — переспросил он. — Я могу помочь. У меня есть отличный метод лечения. Проверенны! Он соскочил с подлокотника, в два шага оказался рядом и, не смущаясь присутствия её родителей, обнял её со спины. Одна рука скользнула по талии, вторая чуть ниже, и он легонько, игриво ущипнул её за попу. Василиса взвизгнула. — Илья! Ты… ты что творишь?! — Лечу, — невозмутимо ответил он. — Мануальная терапия. Очень эффективная. И в этот момент в гостиную вошла Татьяна. Она замерла в дверях, оценила картину — сын, нагло обнимающий свою девушку, её смущённое, но улыбающееся лицо, застывшие лица её родителей на диване, — и с лёгкой, едва уловимой улыбкой поинтересовалась: — И что это за новый метод лечения? Я что-то пропустила? — Мануальная терапия, — не моргнув глазом ответил Илья. — Рекомендована ведущими специалистами. — Ведущими специалистами по чему? — уточнила Татьяна, — По нахальству? — И по нему тоже, — подтвердил он, ничуть не смущаясь. — Я дипломированный специалист. С многолетним стажем. Василис, подтверди. — Он меня лечит, — сообщила она Татьяне, безуспешно пытаясь отцепить его руки от своей талии. — От всего. От стресса, от усталости, от болей в спине. Методом наглых приставаний. — Ну, раз помогает… — Татьяна развела руками и опустилась в кресло. — Лишь бы пациент был доволен. — Пациент доволен, — признала Василиса. — Но пациент хотел бы, чтобы терапия проводилась без свидетелей. — Пациент слишком многого хочет, — заявил Илья, утыкаясь носом в её висок. — Терапия не знает границ. Терапия вездесуща. И он, кажется, был прав. Потому что впервые за этот долгий, напряжённый визит мать Василисы смотрела на них без привычного холода — скорее, с той растерянностью, какая бывает у людей, вдруг осознавших, что их привычная картина мира дала трещину.

***

Василиса, оставив Илью в гостиной с её родителями — пусть сам разбирается, он наглый, у него получится, — пошла на кухню помогать Татьяне. Та как раз мыла посуду, Василиса встала рядом с полотенцем в руке. — Тань… а как тебе мои родители? Только честно. — Знаешь, я не привыкла осуждать людей, у каждого своя история, свои причины. Но их… — она сделала паузу, — их я, наверное, никогда не пойму. — Я тоже, — ответила она. — Вроде и выслушала, и историю их теперь знаю, и понимаю — вот здесь, головой, — она коснулась виска, — а всё равно не понимаю. Вот здесь, — она прижала ладонь к груди. Татьяна чмокнула ее в висок, как делала уже сотни раз до этого. Василиса замерла на секунду, а потом, чуть порозовев, важно подняла палец: — Вы мне, между прочим, больше мама, чем она. Я это официально заявляю. Татьяна мягко улыбнулась. — Спасибо конечно, но ты для начала реши, как ко мне обращаться. А то то на «вы», то на «ты». Я уж запуталась. То я Татьяна, то Таня, то «вы», то «ты». Ты уж определись, дочка. — Я работаю над этим, — пробормотала она, смутившись. Она все ещё металась в обращении к его родителям. Сама за собой не замечала этого. И тут из открытого окна, выходящего во двор, внезапно высунулась голова Романа. — Я согласен! — громогласно заявил он. — Тоже устал. То Роман, то Роман Владимирович, то дядя Рома. Определяйся уже, Бессмертная! Василиса и Татьяна вздрогнули одновременно. Чашка, которую Василиса держала в руке, опасно качнулась, и она едва успела поставить её на стол. Татьяна, прижав ладонь к сердцу, схватила с соседнего стула кухонное полотенце и, не раздумывая, треснула мужа по макушке. — Рома! Ты с ума сошёл?! Так людей пугать! Что ты вообще там делаешь?! Роман, ничуть не смутившись, потёр макушку и широко улыбнулся улыбкой, которую Илья унаследовал один в один: — Мы с девочками на батуте прыгаем. Лиза сказала, что я должен размяться. Спина, говорит, у тебя деревянная, пап. А я что? Я не спорю с женщинами. Василиса, всё ещё прижимая руку к груди, не выдержала и расхохоталась. Татьяна, покачав головой, отложила полотенце и тоже улыбнулась. — Батут, — повторила она. — В его-то возрасте. Точно оболтус. Весь в сына. — Я слышал! — донеслось со двора. — И я не оболтус! Я молодая душа! — Молодая душа с больной спиной, — тихо прокомментировала Татьяна, и Василиса снова прыснула. Они вдвоём выглянули в окно. Во дворе, на большом батуте, который Илья когда-то купил для Лизы, прыгали Роман, Лиза и Вика. Девочки визжали от восторга, Роман, раскрасневшийся и счастливый, подпрыгивал, стараясь не отставать от детского ритма, и в этот момент он был похож не на солидного отца семейства, а на большого, неуклюжего, но очень довольного медведя. Василиса и Татьяна, вернувшись в гостиную с подносом, застали картину, которую Василиса, честно говоря, никак не ожидала увидеть. Илья сидел в кресле напротив её родителей и с видом глубоко оскорблённого человека загибал пальцы, перечисляя свои страдания. Отец даже чуть подался вперёд, явно заинтересованный. — ...и она меня бьёт! — дойдя до очередного пункта, трагически провозгласил Илья. — Регулярно. По затылку, по плечам, иногда по спине. Это бытовое насилие, между прочим. В спортивной семье. Позор. — Я тебя не бью, — машинально возразила Василиса с порога. Илья, не оборачиваясь, отмахнулся от неё, как от мухи: — Ещё как бьёшь. Вчера подушкой огрела. Позавчера — полотенцем. Обзывает. Идиотом, придурком конченым, оболтусом. Я уже коллекцию собрал. Весь словарь русских ругательств выучил. Бесценный культурный опыт, конечно, но... Он загнул следующий палец. — Не даёт себя потискать. Вообще. А я тактильный человек! Мне нужна ласка! А она: «Отстань, убери руки, ты меня обслюнявил». Это вообще законно — лишать человека тактильного контакта? Я считаю, это нарушение Женевской конвенции. — Женевская конвенция не про это, — заметила Татьяна, усаживаясь в кресло и явно наслаждаясь спектаклем. — Про это тоже, — упрямо возразил Илья. — Я проверял. Ну, почти. Она мою одежду крадёт! Василиса, застывшая с подносом в руках, медленно перевела взгляд на родителей. Мать сидела, склонив голову, и на её губах играла улыбка, которую Василиса не видела лет двадцать. Собственно, она даже не была уверена, что её мать вообще умеет улыбаться. Илья между тем загнул предпоследний палец и, похоже, не собирался останавливаться. — А когда у неё плохое настроение, виноват во всём я. Автоматически. Даже если я в этот момент находился в другой комнате. Даже если я вообще спал. Я уже не спорю. Я просто принимаю свою участь. Я смирился. Он театрально вздохнул, прижав руку к груди, и посмотрел на родителей Василисы с выражением мученика. — Вы даже не представляете, через что мне приходится проходить каждый день. Она смотрит на меня без любви. Вот так, — он изобразил её взгляд, стоит отдать должное, очень похоже. — Но я терплю, потому что люблю. Но вы ей скажите, пожалуйста, чтобы она меня хоть иногда жалела. Хоть чуть-чуть. Я же не железный. — Илья! — Василиса наконец обрела дар речи. — Ты что им рассказываешь?! — Правду. Только правду. И ничего, кроме правды. — Я тебя сейчас убью, — пообещала она, делая шаг в комнату. — Вот! — он торжествующе указал на неё пальцем. — Видите?! Я же говорил! Угрожает физической расправой! Прямо при свидетелях! Мать Василисы всё-таки не выдержала и рассмеялась — впервые за весь визит. Смех у неё оказался неожиданно мягким. Татьяна покачала головой. — Ты смотри, какой артист. И когда только репетировать успевает? — Он не репетирует, — вздохнула Василиса. — Это у него природное. Илья, явно довольный произведённым эффектом, поднялся с дивана, подошёл к ней и, не обращая внимания на её грозный вид, обнял за плечи: — Но я же правда тебя люблю. — Я знаю. А Илья, как ни в чём не бывало, уже предлагал её родителям ещё чаю.