Часть 21

Утро командного турнира выдалось ясным и морозным. Солнце заливало номер, отражаясь от заснеженных склонов за окном. Илья, уже полностью одетый в форму сборной США, сидел на краю кровати и молча наблюдал. Татьяна стояла позади Василисы, которая устроилась на стуле перед большим зеркалом. В её ловких руках мелькали пряди волос, и она заплетала их в сложную, тугую косу. Василиса сидела смирно, прикрыв глаза, и в этом моменте было что-то удивительно умиротворённое. — Сегодня пары и женщины, да? — негромко спросил Илья, нарушая тишину. — Да, — ответила Татьяна, не отвлекаясь от косы. — Короткая программа у женщин, пары тоже. Василиса приоткрыла один глаз и поймала отражение Ильи в зеркале. — Не надейся на золото в команднике, Малинин. Мы со Стивеном сейчас в таком прайме, что вывезем всю Канаду на первое место. Серьёзно. — Вы со Стивеном? — он театрально прижал руку к груди. — А я думал, мы с тобой в одной команде. — Мы в одной команде дома, а на льду прости, дорогой, Канада. Мы с Гоголевым уже план составили. — Очень великодушно с вашей стороны, — хмыкнул он. — А ты как думал? Мы, канадцы, народ щедрый. Татьяна, которая до этого молча слушала их перепалку с лёгкой улыбкой, аккуратно вплела в косу серебряную ленту и заметила: — Девочка моя, ты в Канаде больше недели не была. — И что? Главное что спонсоры у меня канадские. Василиса повернула голову, разглядывая себя в зеркале. Высокая, тугая причёска открывала лицо, делала его строже, собраннее. — Красиво, — сказала она. — Спасибо, Тань. — Пожалуйста, — Татьяна погладила её по плечу. — Ну что, девочка моя, готова показать им всем? — Всегда готова, — Василиса улыбнулась своему отражению. — Особенно когда есть кого побеждать. Она бросила многозначительный взгляд на Илью, и тот рассмеялся, поднимая руки в примирительном жесте. Татьяна, глядя на них, покачала головой. Командный турнир для Канады проходил хорошо, итоги первого дня были воодушевляющие. На второй день выступали мужчины. На огромном экране арены, куда транслировали происходящее на льду и на трибунах, крупным планом показывали Василису. Она сидела в первом ряду, среди канадской сборной, и, привстав с места, кричала так, что её, казалось, было слышно даже сквозь гул стадиона. — Стёпа! Шнурки! Шнурки, я тебя умоляю! Выглядела она при этом абсолютно отчаянной, как человек, который наблюдает за неизбежной катастрофой и ничего не может с этим поделать. Камеры, разумеется, немедленно перевели на Гоголева. Стивен как раз выезжал на лёд, занимая стартовую позицию. Высокий, собранный, в тёмно-бордовом костюме, который Илья лично шил для него ещё в прошлом сезоне, он выглядел воплощением нордического спокойствия. Но камера безжалостно скользнула вниз, к его конькам. Длинные петли мотались у самой кромки льда, грозя в любой момент зацепиться за лезвие. У Стивена с этим были проблемы всю его карьеру. Василиса знала это лучше, чем кто-либо, они дружили уже восемь лет, и все восемь лет каждый выход на лёд сопровождался одним и тем же ритуалом: — Стёпа, проверь шнурки. Он всегда кивал, и каждый раз забывал приклеить их скотчем, как делали почти все фигуристы. Но сейчас, посреди Олимпийских игр, было совсем не смешно. Музыка зазвучала, и Стивен начал прокат. Четверной тулуп чистый, мощный. Каскад с идеальным выездом. Вращения с той самой фирменной центровкой, которой он славился. Шнурки болтались, но он, казалось, вообще не замечал их, полностью погружённый в программу. Василиса, не отрываясь, следила за каждым его движением, и когда он приземлил последний прыжок, она выдохнула так, будто сама только что откатала. Когда Стивен сошёл со льда и направился в зону ожидания, Василиса уже стояла у бортика, скрестив руки на груди. Он, заметив её выражение лица, на всякий случай замедлил шаг. — Подойди, — сказала она. Он приблизился, и в коньках возвышался над ней почти на все свои сто девяносто сантиметров. Она задрала голову. — Наклонись. Он послушно наклонился. Она отвесила ему подзатыльник — не больно, но звонко, так, что сидевшие рядом канадские фигуристы прыснули. — Шнурки, — сказала она. — Восемь лет. Восемь лет я тебе говорю: «Стёпа, шнурки». Ты меня вообще слушаешь? — Слушаю, — он потёр затылок и виновато улыбнулся. — Просто забываю. — Забывает он, — она всплеснула руками. — Ты бы ещё коньки забыл. И голову. — Я откатал чисто, — напомнил он, потирая затылок. — Между прочим. — Ты откатал великолепно, — Василиса потянулась к нему с объятиями. — Я знаю, — он обнял её в ответ. — А шнурки… я в следующий раз приклею. Честно. — Ты это каждый раз говоришь. — И каждый раз ты мне веришь. — Потому что ты мой друг, — она отстранилась и шутливо погрозила ему пальцем. — Но если на личном турнире я увижу эти несчастные шнурки болтающимися, клянусь, я выйду на лёд и приклею их сама. При всех. Прямо во время проката. — Я бы на это посмотрел, — хмыкнул он. — Не провоцируй меня, Гоголев. Она ещё раз легонько стукнула его по плечу и пошла обратно к трибунам, а Стивен, усмехаясь, проводил её взглядом и наконец наклонился, чтобы всё-таки затянуть шнурки. Канада была на первом месте. И Василиса, несмотря на все переживания, знала: они не упустят это золото.

***

Вечер после командного турнира опустился на Олимпийскую деревню тихий и ясный. Где-то ещё гремели фан-зоны, где-то праздновали первые медали, но здесь, в жилых кварталах, было на удивление спокойно. Василиса сидела в номере, скинув наконец форму, и собиралась уже забраться под одеяло с книгой, когда в дверь постучали. Точнее, не постучали, а заскреблись — Илья всегда скрёбся, как кот, который просится в дом. — Открыто, — крикнула она, не вставая. — Василиск, пошли кататься на скейте.

***

Снега здесь не было: коммунальные службы работали безупречно, и асфальт был сухим и чистым, будто специально созданным для того, чтобы по нему катались. Илья вышел из корпуса, держа в руках скейтборд. Василиса шагала рядом, скептически косясь на доску с колёсиками. — Ты серьёзно? — спросила она, засовывая руки в карманы куртки. — Скейт? На Олимпиаде? Ты не боишься, что я что-нибудь себе сломаю? — Не боишься же ты сломать что-нибудь на льду, — резонно заметил он. — А тут всего лишь скейт. Колёсики, доска, ты. Никаких прыжков в четыре оборота. Расслабься. — На льду я хотя бы понимаю, что делаю, — пробормотала она, но послушно пошла за ним на свободную площадку перед одним из жилых корпусов. Илья первым делом показал, на что способен. Он поставил скейт на асфальт, оттолкнулся и легко, почти невесомо заскользил по дорожке. Он сделал пару трюков кикфлип, олли, что-то, чему она даже не знала названия, и, развернувшись, подъехал к ней с довольной улыбкой. — Ну что? — спросил он, слегка запыхавшись. — Давай теперь ты. — Я? — она посмотрела на скейт, как на врага. — Илья, я на коньках стою с двух лет. Я могу сделать четверной аксель. Я шесть четверных приземлила. А эта штука меня убьёт. — Не убьёт, — он протянул ей руку. — Давай. Я тебя держу. Она вздохнула, пробормотала что-то про суицидальные наклонности Малинина и неловко встала на доску. Скейт тут же вильнул в сторону. Она взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие, и вцепилась в его плечо мёртвой хваткой. — Тихо, тихо, — он придержал её за талию. — Ноги чуть шире. Центр тяжести ниже. Ты же фигуристка, ты знаешь, что такое баланс. Они двинулись вперёд. Василиса ехала, вцепившись в его руку, с выражением предельной концентрации на лице. Скейт вилял, её ноги дрожали, и пару раз она чуть не соскочила на асфальт, но Илья каждый раз успевал подхватить. — У тебя лицо сейчас такое же, как перед акселем, — заметил Илья. — Потому что это такой же риск для жизни, — процедила она. — Никакого риска. Я тебя ловлю. — Меньше слов, светлый. Хочу доехать до того столба и не упасть, — она кивнула вперёд. — Давай сначала. Они проехали ещё немного. На третьем заходе она уже держалась увереннее, почти не цеплялась за него, и скейт слушался лучше. Она даже позволила себе короткий, сдавленный смешок, когда доска наконец поехала ровно. — Получается! — выдохнула она. — Илья, у меня получается! — Я же говорил, — он улыбался, не выпуская её руки. — Ты способная. Илья лениво отбивал ритм по бедру, наблюдая за Василисой. Она уже освоилась с доской настолько, что начала рисковать, разгонялась чуть быстрее, пробовала поворачивать, и в её глазах горел тот самый азартный огонёк, который он так хорошо знал. И вдруг — движение сбоку. Со склона, который вел к соседнему корпусу, на полной скорости несся мальчик лет пяти. Самокат вихлял, колёса подпрыгивали на стыках плит, а сам ребёнок явно потерял контроль, он просто летел вперёд с расширенными от ужаса глазами. Илья в два широких шага пересёк дорожку и подхватил мальчика на руки. Самокат по инерции проехал ещё пару метров и с грохотом упал на бок. Мальчик, оглушённый, но невредимый, вцепился в его куртку. — Всё, всё, тихо, — сказал Илья, опуская его на землю и придерживая за плечи. — Ты как, цел? Мальчик часто заморгал, явно ещё не понимая, что только что избежал весьма болезненного столкновения. Илья присел перед ним на корточки и ободряюще улыбнулся. — Ты чего так разогнался? Гонки, что ли, с кем-то устроил? Тем временем за его спиной раздался глухой шум, треск веток и очень знакомый, очень экспрессивный русский мат. Василиса, увлёкшись скоростью и не заметив, куда катится, эффектно улетела в придорожные кусты. Теперь она сидела в зарослях, пытаясь вытащить из волос запутавшиеся ветки. А к Илье подошёл мужчина — высокий, плечистый, с характерной осанкой, которую ни с чем не спутаешь. Фигурист. Он был явно встревожен, но, увидев сына целым и невредимым, выдохнул с облегчением. Илья выпрямился, поймал его взгляд и на секунду замер. Где-то он его уже видел. — Спасибо вам, — сказал мужчина по-русски, подхватывая мальчика на руки. — Мишка, ты как? Я же говорил — осторожнее. Мама нас обоих убьёт, если ты получишь ушиб. — Илья Малинин, — представился он, протягивая руку. — Макар Игнатов, — мужчина пожал её, чуть прищурившись. — А я думаю лицо знакомое. — А вы… то есть ты… ты здесь как? Отобрался? — Я — нет, — Макар кивнул в сторону жилых корпусов. — А вот Саша — да. Отобралась. Из кустов наконец выбралась Василиса, всё ещё вытаскивая из волос какую-то особенно упрямую веточку. Она подняла голову, увидела Макара — и её лицо озарилось улыбкой. — О, Макар! — воскликнула она, забывая о ветках. — Привет! А ты что здесь делаешь? Отобрался? — Нет, — он улыбнулся в ответ. — Я просто группа поддержки. Сын и муж при звезде. — А Саша где? — Василиса завертела головой. — Я её с шоу Плющенко не видела. — Отдыхает перед завтрашним днём. Но я ей передам, что вы здесь. Она будет рада. — Обязательно передай! — Василиса наконец вытащила последнюю ветку из косы и с достоинством отряхнула куртку. — Скажи — Бессмертная желает удачи. — Передам, — он улыбнулся, перехватил сына поудобнее и, кивнув им обоим, направился к своему корпусу. Василиса проводила их взглядом, потом повернулась к Илье, — Ещё пара дней — и я буду делать олли. — Олли? — он скептически поднял бровь. — Ты пять минут назад ехала и цеплялась за меня, как за спасательный круг. — Я прогрессирую, — она задрала подбородок. — Ты сам сказал — я способная. Он рассмеялся и притянул её к себе.

***

Ночью в их комнате царил уютный полумрак. Илья сидел на кровати, вытянув ноги и лениво поглаживая МиуМиу. Василиса мерила шагами пространство от окна до двери, прижимая телефон к уху, и по её лицу блуждала та самая улыбка, которая появлялась только тогда, когда она говорила с Плющенко. — Шесть квот, — произнесла она, и в её голосе прозвучала неприкрытая радость. — Ты шутишь? Шесть? Три женских и три мужских? — Я не шучу, — голос Плющенко в трубке звучал так же, как всегда, — спокойно, с лёгкой хрипотцой, но Василиса слышала в нём ту же радость, что и сама чувствовала. — Сам до сих пор не верю. Саша, Лена Костылева и Двоеглазова. Из парней Джикиджи, Глеб Лутфуллин, Женя. Ты бы видела, что тут творилось, когда квоты объявили. Я думал, лёд треснет от крика. — Джикиджи! — она едва не подпрыгнула. — Наконец-то! Я столько лет ждала, когда он попадёт на Олимпиаду. Он ведь ещё в том поколении должен был ехать, а потом всё это… — она запнулась, не желая портить момент. — В общем, я безумно за него рада. — Он тоже за себя рад, — хмыкнул Плющенко. — Ты вообще в курсе, что половина здешних фигуристов на тебя молится? — Пусть лучше на льду работают, — отмахнулась она. — Ладно, рассказывай про Лену. Как она? Волнуется? — Волнуется, конечно. Но она готова. Ты же знаешь, я её не первый год веду. Девочка — талант. Я бы даже сказал, один из главных талантов этого поколения. — Она умница, — тепло сказала Василиса. — Весь прошлый сезон я с ней возилась на мастер-классах. Скольжение ей ставили заново, потому что с её данными грех не сделать конфетку. Она схватывает на лету, я серьёзно. Если не перегорит — через пару лет будет диктовать моду в женском одиночном. — Не перегорит, — уверенно сказал Плющенко. — Я за этим слежу. Ты же меня знаешь. — Знаю, — она улыбнулась. — Именно поэтому я спокойна. Илья, до этого молча слушавший разговор, подал голос с кровати: — Спроси, когда они прилетают. Может, успеем забрать с аэропорта. Василиса переспросила и, получив ответ, кивнула. — Как ты сам, Евгений Викторович? Как спина? Как настроение? — Спина — как всегда, — он хмыкнул. — А настроение боевое. У меня ученицы на Олимпиаде. Разве можно быть не в настроении? — Я тебя люблю, — сказала она просто. — Приеду — обниму. — Договорились, отдыхай, Бессмертная. Завтра тяжёлый день. Она сбросила звонок и ещё несколько секунд стояла у окна, глядя на огни олимпийской деревни. Илья подошёл сзади и обнял её за плечи. — Шесть квот, — сказал он. — Это хорошо. — Это справедливо, — ответила она. — Пусть не всех, пусть не полностью, но хотя бы так. Они заслужили. Он поцеловал её в висок. Завтра прилетят российские фигуристы. Завтра начнётся новый этап Игр. А сегодня можно было просто постоять вдвоём, глядя на горы, и чувствовать, как мир медленно, неохотно, но становится чуточку лучше.

***

Ледовая арена вспыхнула тысячами огней. Финал командных соревнований — тот самый момент, когда личное отступает, а на первый план выходит страна, флаг, команда. Воздух был наэлектризован до предела: сегодня выступали мужчины и женщины, и каждая программа могла перевернуть турнирную таблицу. Василисе выпала честь закрывать соревнования. Она выходила на лёд последней. В зоне ожидания было тесно от спортсменов, тренеров и волонтёров. Канада держалась третьей, но разница в баллах между лидерами — США, Японией и канадцами — была небольшой. Золото всё ещё оставалось возможным. Нужен был идеальный прокат. Василиса стояла у бортика, разминая кисти, и повторяла про себя музыку. В этом сезоне для произвольной она выбрала неожиданный образ — Бэтмен. И костюм, созданный Ильёй специально для этой программы, отражал замысел полностью: чёрный комбинезон с матовыми вставками, имитирующими броню, серебряные линии, расходящиеся от груди, словно эмблема, и короткий плащ из невесомой ткани, который крепился к плечам и развевался при движениях. Стивен появился рядом бесшумно, высокий, собранный, уже откатавший свою программу и принёсший команде важные баллы. Он положил руку ей на плечо, заставляя посмотреть на него. — Ты готова? — Готова. — Ты Бэтмен. — Я Бэтмен, — повторила она. — Ты Тёмный рыцарь, — продолжил он, глядя прямо в глаза. — Я Тёмный рыцарь, — эхом отозвалась она, чувствуя, как внутри начинает разгораться знакомый холодный огонь. — Ты выиграешь. — Я выиграю. Он кивнул, отпустил её плечо и отступил на шаг. На трибунах тем временем нарастал шум. Василиса бросила взгляд вверх, выискивая знакомые лица. И нашла. Миша и Айслу, сидевшие на верхних рядах, растянули огромный плакат. На чёрном фоне серебряными буквами было выведено всего два слова, но они били прямо в сердце: «Лети, Бессмертная» Музыка началась с низкого, рокочущего баса, заполнившего арену до самого верха. Василиса замерла в стартовой позе — голова опущена, плащ неподвижен, — и в этой неподвижности было что-то хищное. Программа неслась вперёд, как бэтмобиль, и каждая секунда была пропитана образом Бэтмена — мрачным, неумолимым, бесстрашным. Последние ноты отзвучали. Василиса замерла в финальной позе — одна рука выброшена вверх, плащ падает с плеча, лицо поднято к небу. Фанаты были восхищены. В kiss-and-cry она сидела, прижимая к груди белую фурию, и смотрела на табло. Цифры вспыхнули, и мир на секунду замер. Золото. Канада — первое место. Едва Василиса ступила за ограждение, как её подхватили на руки, взметнули её в воздух, и она, смеясь и одновременно пытаясь удержать равновесие, взлетела над головами товарищей. — Золото! У нас золото! — кричал кто-то сзади, и этот крик подхватили все, кто был в зоне ожидания. Тренеры, волонтёры, запасные, даже врач команды, который обычно сохранял невозмутимость, размахивал полотенцем и что-то восторженно орал. — Первое место! Первое! Канада — чемпионы! — вторили ему. — Бессмертная! Бессмертная сделала это! — Стивен, оказавшийся рядом, подхватил её за талию, когда её наконец опустили на землю, и крепко обнял, прижимая к себе. — Ты сумасшедшая. Ты вообще понимаешь, что ты только что сделала?! — Я же Бэтмен! Тут же налетели остальные. — Ты даже не представляешь, что ты для нас сделала! Мы так долго ждали этого! Ты просто невероятная! — Мы вместе, — ответила Василиса, обнимая их в ответ. — Это не я одна. Это все мы. — Скромничает, — хмыкнул кто-то из фигуристов, хлопая её по плечу. — Она только что закрыла турнир мировым рекордом. Пусть хоть раз признает, что она легенда. — Я легенда, — послушно сказала Василиса, и все засмеялись. — Вот так-то лучше! — крикнули из толпы. На награждении они стояли плечом к плечу, но ближе всех к ней, разумеется, был Стивен. Когда зазвучал гимн, она почувствовала, как его пальцы нашли её ладонь. Она сжала их в ответ. Они стояли — два друга, два олимпийских чемпиона, — и улыбались так, что болели щёки. Развевался флаг Канады, а на груди сияло золото. Первое за долгое время. Выстраданное. Их собственное.

***

После церемонии награждения атмосфера на арене всё ещё звенела от переполнявших её эмоций. Командный турнир завершился, и теперь спортсмены, тренеры и зрители постепенно растекались по коридорам и выходам, обсуждая результаты. Канада взяла золото. США — серебро. Япония — бронзу. И где-то в этом вихре флагов, медалей и поздравительных криков четверо друзей нашли друг друга. Стивен и Василиса шли через толпу, они шагали, держась за руки, как школьники после экскурсии, и совершенно этого не осознавали. Илья и Изабо уже ждали их у выхода с арены. Рядом стоял Миша, который, кажется, пробрался к ним через охрану, журналистов и толпу фанатов исключительно силой своего энтузиазма. Илья первым заметил приближающуюся пару. Его взгляд скользнул вниз, на переплетённые пальцы, и он скрестил руки на груди. — Так, — сказал он вместо приветствия. — Отойдите друг от друга. Стивен и Василиса замерли. Переглянулись. Опустили глаза на свои руки — и мгновенно отпрянули друг от друга, как от удара током, и с гримасами ужаса на лицах принялись демонстративно вытирать ладони о собственную одежду. — Фу, — сказала Василиса, продолжая тереть руку. — Фу, — отозвался Стивен, хотя его лицо, в отличие от её, уже расплывалось в улыбке. — Это случайно, — заявила она, поднимая палец. — Мы не заметили — подтвердил Стивен. Изабо, наблюдавшая эту сцену с выражением лёгкого, но искреннего веселья, покачала головой и подошла к Стивену. — Я тебе верю, — сказала она, беря его под руку. — Но в следующий раз, когда будешь держаться за руку с другой женщиной, хотя бы предупреждай. — Я держался за руку с Канадой, — возразил он. — Это патриотизм. Я не мог отказать родине. — Родина попросила тебя подержать Бессмертную за руку? — уточнила Изабо. — Именно. Ты же знаешь, у нас с родиной особые отношения. Василиса, всё ещё стоявшая рядом с вытянутой рукой, как будто та была заразной, наконец опустила её и подошла к Илье. — Я тебя тоже люблю, — сообщила она, заглядывая ему в глаза. — Я ничего не говорил. — Ты подумал. Я услышала. — Телепатия, — хмыкнул Миша. — Вот до чего доводит совместная жизнь. — Это не телепатия, — Василиса наконец позволила себе расслабиться и улыбнулась. — Это опыт. Я могу по дыханию определить, когда он ревнует. — Я не ревную, — сказал Илья. — Ага, конечно, — хором ответили Миша, Стивен и Василиса. Изабо, не сговариваясь, прыснула. Илья закатил глаза, но спорить не стал. Вместо этого он взял её за руку. — Вот так, — сказал он. — А то какая-то странная дружба у вас.

***

Они вышли из арены первыми — нужно было успеть в аэропорт встречать Плющенко и Лену Костылеву, которые прилетали сегодня вечером. Воздух был прохладным, но не колючим, и на парковке перед ареной было тихо: основная толпа ещё не схлынула, и только редкие фигуры сновали между корпусами. Василиса стояла у края тротуара, высматривая их такси. Зал прилёта встретил их гулом голосов, шорохом чемоданных колёс и ярким светом ламп. Василиса стояла у выхода, переминаясь с ноги на ногу и то и дело вытягивая шею, пытаясь разглядеть знакомую фигуру в толпе прибывающих пассажиров. Илья, стоявший рядом, наблюдал за ней с лёгкой улыбкой. И вот двери раздвинулись, и из потока людей показались они. Василиса увидела тренера — и пропала. Забыла про всё: про усталость, про этикет, про то, что она, вообще-то, олимпийская чемпионка, взрослая женщина. Она бросилась вперёд, расталкивая пассажиров, и с криком, который, наверное, было слышно на другом конце терминала, кинулась к нему: — Евгений Викторович! Золото! У нас золото! Плющенко едва успел отпустить ручку чемодана, как она влетела в него, обхватила руками за шею и буквально повисла. — Знаю, — сказал он с гордостью. — Я смотрел эфир. Илья подошёл следом, вежливо поздоровался с Леной, которая смотрела на эту сцену с широко распахнутыми глазами. Василиса наконец отстранилась от Плющенко, вытерла предательски выступившие слёзы и повернулась к его ученице. — Лена! — она шагнула к ней и обняла так же тепло, как только что обнимала тренера. — Ты как долетела? Не трясло? Не страшно? — Нет, — Лена, явно не ожидавшая такого приёма, даже чуть покраснела. — Всё хорошо. Поздравляю с золотом. — Спасибо, — Василиса улыбнулась и повела девушку в дьютифри. Она обещала Лене подарок за участие в Олимпийских играх. Плющенко, наблюдавший за ними, переглянулся с Ильёй. — Она так и не выросла, — заметил он тихо, кивая на Василису. — Я знаю, — ответил Илья, улыбаясь. — Я это слышала, — сообщила Василиса, не оборачиваясь. — И да, я не выросла. И не планирую. Взрослые скучные. — А мы? — уточнил Илья. — Вы — исключение, — она наконец повернулась к ним, всё ещё держа Лену за плечи. — Ладно, поехали в деревню. Там сейчас такой хаос, скучно не будет.

***

Утро началось с кофе, который они пили в номере, глядя на заснеженные вершины за окном, и с ленивых, долгих поцелуев. Женские соревнования должны были стартовать через два дня, и сегодня по расписанию стояла тренировка, но Илья, судя по всему, имел на это утро совершенно другие планы. — Илья, мы опаздываем, — сказала Василиса, уже стоя у двери и пытаясь натянуть свою любимую кофту. — Татьяна нас убьёт. — Не убьёт, — отозвался он, приближаясь с ленивой грацией, от которой у неё всегда слабели колени. — Она меня любит. Я её сын. И вообще, это ты во всём виновата. — Я?! — она возмущённо обернулась, всё ещё сражаясь с рукавом. — Это я-то виновата? — Конечно, — он уже стоял вплотную, и его руки легли на её талию, оглаживая ткань. — Надела эту кофту. Она слишком красивая. Её нужно снять. Это вопрос безопасности. В ней нельзя выходить на люди. Она вызывает… неконтролируемые реакции. — Какие ещё реакции? — Вот такие, — он наклонился и поцеловал её в изгиб шеи, туда, где бился пульс. В результате они опоздали на тренировку на полчаса. Василиса выскочила из номера растрёпанная, с припухшими губами и всё ещё пытаясь заправить выбившиеся пряди в небрежный пучок. Рядом, с развязанными руками, которые то и дело тянулись к её пояснице, а иногда и ниже, шёл сам Илья — довольный, как кот, объевшийся сметаны. — Убери руки, — шипела она, уворачиваясь. — Мы в общественном месте! — Я ничего не делаю, — отвечал он, и его ладонь снова скользила по её бедру. — Просто иду рядом. Случайно касаюсь. Гравитация. — Гравитация у тебя на попу направлена, — парировала она. — Странная какая-то гравитация. Избирательная. — Я учёный. Я изучаю. Это эксперимент. На катке, куда они наконец добрались, Татьяна уже стояла у бортика с секундомером и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Роман, сидевший на скамейке, поднял голову и, оценив помятый вид невестки и самодовольную улыбку сына, только хмыкнул. — Опаздываете, — констатировала Татьяна. — Пробки, — коротко ответил Илья, проходя мимо. — В олимпийской деревне? — она приподняла бровь. — Эмоциональные, — уточнила Василиса и, бросив на Илью убийственный взгляд, вышла на лёд. Он не ушёл на свою тренировку, хотя должен был, остался у бортика. Стоял, облокотившись на ограждение, и смотрел на неё. Василиса чувствовала его взгляд каждую секунду. Она заходила на прыжок — он присвистывал. Она выполняла вращение — он посылал воздушный поцелуй. Она пыталась сосредоточиться — он подходил ближе и начинал вполголоса комментировать. — Ты сегодня особенно красивая на льду. И вообще, я бы на тебе женился. О, подожди. Я и так на тебе женюсь. Отличное решение. — Илья, — простонала она, проезжая мимо. — У меня тренировка. Через два дня — личный турнир. Я пытаюсь работать! — Я тебе не мешаю, — невинно отозвался он. — Я тебя поддерживаю. Морально. И физически. — Малинин! — раздался голос Татьяны от другого бортика. — Всё, всё, я молчу, — он поднял руки в примирительном жесте, но стоило Татьяне отвернуться, как он снова подался вперёд и поймал Василису за руку, когда она проезжала мимо. — Дай поцелую. — Ты с ума сошёл! Тут тренеры! Тут камеры! — она попыталась вырваться. — Плевать, ты моя. Я хочу тебя целовать. Это базовая потребность! Как дышать. К ним решительным шагом направилась Татьяна. Илья, завидев мать, попытался спрятаться за Василису. — Так, — сказала Татьяна, и в её голосе прозвучал тот самый командирский тон, которого слушались все. — Ты, — она указала на сына, — на выход. Немедленно. У тебя своя тренировка. А ты, — она повернулась к Василисе, — работаешь. Без отвлечений. И без этого, — она покосилась на Илью, который всё ещё держал Василису за талию. — Но мам! — начал он. — Никаких мам. Брысь на свои тренировки. Илья, поняв, что спорить бесполезно, поднял руки, признавая поражение. Он поцеловал Василису в лоб, обнял маму и ушел. Василиса, всё ещё раскрасневшаяся и немного растрёпанная, проводила его взглядом и усмехнулась. Места стрессу здесь не было. Когда он рядом, когда он дурачится, когда его руки тянутся к ней, а губы шепчут какую-то нежность — какой тут может быть стресс? Она снова выехала на лёд, и тренировка, наконец, пошла как надо. Татьяна ещё пару минут качала головой, но Василиса заметила, что уголки её губ всё-таки дрогнули в улыбке.