Часть 23

Татьяна догнала Василису уже в холле, когда они с Ильёй собирались подниматься к себе. Коснулась её локтя и негромко сказала: — Поговори с ней. Пожалуйста. Ты для неё авторитет. Меня с папой она любит, но слушает через раз. Илья — брат, а братьев подростки не воспринимают всерьёз. А ты… ты другое. Ты прошла через такое, что нам и не снилось. И она это знает. Может, тебя она послушает. Василиса немного помялась. Она чувствовала себя странно: с одной стороны, Лиза действительно была ей почти сестрой, и она хотела помочь. С другой — она никогда не была в роли взрослого, который читает нотации. Но Татьяна смотрела на неё с такой надеждой, что отказать было невозможно. — Хорошо, — сказала она. — Я попробую. Илья сжал её ладонь — молчаливый знак поддержки — и ушёл к себе, а она поднялась в комнату Лизы и тихо постучала. Лиза сидела перед зеркалом в пижаме и смывала остатки макияжа. Василиса вошла, прикрыла за собой дверь и села на край кровати. Лиза бросила на неё быстрый взгляд и снова уткнулась в ватный диск. Молчание длилось недолго. — Мы просто гуляли! — выпалила Лиза, не дожидаясь вопросов. — Ничего плохого не делали! Подумаешь, пришла позже. — На четыре часа позже, — уточнила Василиса. — Ну и что? Мы просто ходили, разговаривали. Там красиво ночью, звёзды, снег. Саша рассказывал про тренировки, про отца, про то, как хочет на следующую Олимпиаду отобраться. Мы даже не целовались сегодня! Ну, почти. — Почти, — повторила Василиса, и в её голосе не было осуждения. Только усталость. — Лиза, я тебе сейчас кое-что объясню. Три часа ночи — это время, когда на улице не должны находиться ни дети, ни подростки, ни даже взрослые, если они не на работе. Это опасно. Ты девочка, ты в чужой стране, на спортивном мероприятии, где куча посторонних людей. Родители волновались. Они не знали, где ты и что с тобой. Ты телефон не брала. — Я случайно звук отключила! — Лиза. Она замолчала. Василиса подалась вперёд и заглянула ей прямо в глаза: — Не обманывай меня. Ты врать абсолютно не умеешь. У тебя нет в этом необходимости — у тебя семья хорошая, любящая, тебя никогда не наказывали так, как наказывали меня. А я — лжец искусный. Я с детства училась врать, потому что без этого с моими родителями было не выжить. Я знаю все отмазки. Все до единой. «Случайно отключила звук» — классика. Лиза опустила глаза и покраснела. Василиса вздохнула. — Ты специально не брала трубку. Потому что знала, что родители будут ругаться, и хотела оттянуть этот момент. Я тебя понимаю. Но это неправильно. Лиза отложила ватный диск, сжала руки на коленях. — Но Илья же ездил к тебе в Россию! Ему разрешали! Он вообще в другую страну летал, к девушке, которую едва знал! И ничего! Все только радовались! А мне нельзя погулять с парнем до темноты?! — До темноты можно, — спокойно ответила Василиса. — До двух ночи — нет. Илья поехал ко мне, когда ему было уже восемнадцать. Он был совершеннолетним. Ты — нет. И через что Илья прошёл в отношениях со мной — это даже представить сложно, поверь. Я была травмированным, колючим, недоверчивым человеком, который шарахался от любого прикосновения. Он прошёл через мои панические атаки, через мои срывы, через моё прошлое. Это не было легко. И даже ему родители доверяли не просто так — он это доверие заслужил. Годами. Шаг за шагом. Лиза насупилась. Василиса взяла её за руку. — И да, он мальчик. И нет, это не предательство клятв феминизма. Это факт. Мужчинам в этом мире живётся легче. Им не нужно бояться, что кто-то нападёт на них в тёмном переулке. Им не нужно думать о том, что они не смогут защититься. Мне это объяснять тебе больно, но это правда. И твои родители — они просто хотят, чтобы ты была в безопасности. Лиза молчала. Василиса погладила её по руке. — Я не читаю тебе мораль. Я просто хочу, чтобы ты понимала. Ты — замечательная девочка. У тебя есть семья, которая тебя обожает. У тебя есть парень, который, кажется, действительно хороший. Но ты должна уважать правила. Не потому что ты ребёнок. А потому что правила — это про уважение к тем, кто тебя любит. Лиза наконец подняла глаза: — Я правда не хотела, чтобы они волновались. — Я знаю. Но теперь ты понимаешь, что сделать, чтобы они не волновались в следующий раз? — Брать трубку. И приходить вовремя. — Именно. Лиза подалась вперёд и обняла её. Василиса чмокнула её в лоб и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре она на секунду остановилась, прислонившись к стене, и выдохнула. Разговор получился непростым, но, кажется, правильным.

***

На следующий день, пока на льду Василиса, Саша и Лена Костылева снимали совместное видео для соцсетей — что-то весёлое, с синхронными вращениями и дурашливыми позами, — Илья заметил Сашу Плющенко. Тот стоял у бортика рядом с отцом. Илья подошёл. Поздоровался с Евгением Викторовичем, который ответил сдержанно. Потом перевёл взгляд на Сашу. — Можно тебя на пару слов? Саша дёрнулся — и в этот момент почувствовал, как отец легонько, но очень отчётливо толкает его в плечо. Не больно. Но достаточно, чтобы дать понять: разговор неизбежен. Евгений Викторович уже хорошо отчитал сына за вчерашнее, и, судя по его лицу, был совершенно не против, чтобы Илья тоже добавил. Саша недовольно вздохнул, но пошёл. Они отошли на несколько шагов, Саша, глядя куда-то в сторону, буркнул: — Извините. Я не подумал. Не хотел, чтобы так вышло. Илья выслушал и закатил глаза. — Мне эти извинения не нужны. — Он помолчал, давая паузе повиснуть. — Ты сам понимаешь, как подставил Лизу вчера? Её родители ругали. Ей было плохо. Она плакала. Разве оно того стоило? Саша опустил голову. Илья вздохнул и продолжил уже спокойнее: — Вам же не запрещают общаться. Не запрещают видеться. Зачем этот лишний риск, да ещё так поздно ночью? Ты вообще думал, что может случиться? — Мы просто гуляли… — Знаю, — перебил его Илья. — Но Олимпийская деревня — далеко не безопасное место. Здесь сотни спортсменов в лучшем своём виде. Кто-то после побед, кто-то после проигрышей. Эмоции кипят ужасно. Ты вообще в курсе, что тут презервативы заканчиваются в автоматах за первый же день Игр? Саша мгновенно залился краской. Густо, до самых ушей. Он явно не ожидал такого поворота и не знал, куда девать глаза. Илья, заметив это, чуть смягчился: — Я это к тому, что под эмоциями человек может совершить многое. И вряд ли пятнадцатилетний парень сможет этому помешать. Здесь взрослые мужчины, Саш. Серьёзные. Кто-то празднует победу, кто-то топит горе, и ни те, ни другие себя не контролируют. А ты с ней гуляешь по тёмным углам, как будто это парк аттракционов. Ты вообще об этом подумал? — Я не подумал. Правда. Я просто хотел с ней побыть ещё немного. Она такая… с ней легко. Я не заметил, как время пролетело. — Я тебя понимаю. Сам был таким. Но теперь ты знаешь. В следующий раз — проводи её до дома в десять. Или звони, если задерживаетесь. И никогда, слышишь, никогда не оставляй её одну в незнакомом месте. Она теперь твоя ответственность. Саша кивнул. Медленно, но очень осознанно. Илья уже собирался уходить, но остановился. Повернулся к Саше через плечо и, чуть подумав, сказал уже совсем другим тоном — не наставительным, а почти дружеским: — Слушай. Если хотите больше времени вместе проводить, пусть Лиза приглашает тебя в гости. Посидите в номере, в безопасности. Поговорите, фильм посмотрите. А потом твой отец тебя заберёт. И все будут спокойны. Саша скривился. Не от отвращения, а от той особенной подростковой неловкости, когда взрослые предлагают что-то разумное, а тебе кажется, что это убивает всю романтику. — Это не круто, — пробормотал он. — Сидеть в номере с родителями девушки. Илья хмыкнул, и уголки его губ дёрнулись в улыбке. — Поверь мне, — сказал он, — родители мешать точно не будут. Ну, дверь, ясное дело, заставят оставить открытой. Вам всё-таки по пятнадцать. Но мешать — нет. Они не такие. Саша поднял на него недоверчивый взгляд. Илья пожал плечами: — Мы с Василисой у моих родителей больше года жили. Вместе. В одной комнате. И ни разу не случилось никаких… стыдных историй. Никто не вламывался, никто не проверял. Они нам доверяли — и мы это доверие оправдывали. — Я спрошу у Лизы. Если она захочет… — Она захочет, — уверенно сказал Илья. — Она тебя любит. А теперь иди, а то отец тебя потеряет. Он кивнул в сторону Плющенко-старшего, который всё ещё стоял у бортика и делал вид, что не наблюдает за ними. Саша вздохнул и поплёлся обратно. А Илья, глядя ему вслед, вдруг поймал себя на мысли, что только что говорил с пятнадцатилетним парнем как взрослый мужчина. Илья стоял у бортика, облокотившись на пластиковое ограждение, и задумчиво смотрел на лёд. Его взгляд был рассеянным — он всё ещё прокручивал в голове разговор с Сашей, взвешивал слова, которые сказал, и те, которые мог бы сказать, но не стал. Где-то на периферии сознания мелькали мысли о Лизе, о том, как быстро она выросла, о том, что ещё вчера она играла в кукольный домик, а теперь уже целуется на скамейке с сыном Плющенко. Он не заметил, как Василиса подъехала к бортику. Она сделала это бесшумно и, остановившись ровно напротив него, легонько хлопнула ладонью по его носу. Илья вздрогнул так, что едва не подпрыгнул. С губ сорвался сдавленный возглас, и он отшатнулся, хватаясь за сердце. — Бессмертная, ты меня до инфаркта доведёшь. — Ты сам виноват, — она улыбнулась. — Не надо спать на посту. Ну что, отчитал малого? Илья неопределённо кивнул. — Поговорил. Не нравится мне это. — Первая любовь — дело худое. Всегда заканчивается плохо. Илья кивнул, соглашаясь, но тут же осёкся. Нахмурился. Повернул голову и посмотрел на неё: — С чего это? А мы? Василиса потупила взгляд и чуть пожала плечами: — Ну да. По сути. — Что значит по сути? — он развернулся к ней всем корпусом. — У нас первая любовь. У меня — точно. И у тебя — тоже. И у нас всё отлично. Мы вообще-то уже столько лет вместе. Живём, тренируемся, виноградник купили, свадьбу планируем. — Ну мы это другое. Большинство первых влюбленностей заканчиваются слезами и разбитым сердцем. А мы просто… сломали систему. — Сломали систему, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Мне нравится. Но ты меня напугала. Я уж подумал, ты сейчас скажешь, что у нас что-то не так. — У нас всё так, — она протянула руку и коснулась его пальцев, лежащих на бортике. — Просто я помню, как мне было пятнадцать. И как мне было семнадцать. И как я думала, что никто и никогда меня не полюбит. А потом пришёл ты и всё испортил. — Испортил? — В хорошем смысле. Ты сломал моё одиночество. И я за это благодарна. Так что да — первая любовь дело худое. Но не у нас. — Ладно, — сказал он, сжимая её пальцы. — Тогда пусть у Лизы и Саши тоже будет исключение. Она улыбнулась и, оттолкнувшись от бортика, снова выехала на лёд. Илья проводил её взглядом, свою Бессмертную, свою первую и единственную любовь, — и подумал, что, наверное, именно так и выглядит счастье. Не громкое, не показное. А такое — в коротких разговорах у бортика, в переплетённых пальцах, в общих воспоминаниях и планах на будущее. И в уверенности, что всё будет хорошо.

***

Разминка последней, сильнейшей пятерки началась под гул трибун, который, казалось, вибрировал в самом воздухе. На лёд одна за другой выезжали лидеры: Александра Игнатова, вернувшаяся в большой спорт и снова представляющая Россию, Лена Костылева — юная, лёгкая, с той самой гибкостью, которую Василиса помогала ей оттачивать; Ами Накаи — изящная, с безупречной японской техникой скольжения; Монэ Тиба — ещё одна японка, чьи программы всегда дышали какой-то особенной, хрупкой красотой. И Василиса Бессмертная — действующая олимпийская чемпионка. Ведущий по стадиону объявлял каждую, и голос его разносился под сводами арены, перемежаясь с музыкой разминки. Зрители встречали фавориток овациями. Было в этом что-то торжественное, почти театральное — словно сам лёд знал, что через несколько минут здесь начнётся битва, которую будут пересматривать годами. Василиса поймала взгляд Саши и кивнула. Потом перевела взгляд на Лену. Та ответила тем же. Условились ещё вчера, после тренировки. Они втроём разъехались по разным сторонам катка, чтобы набрать скорость. Трибуны, ещё не понимая, что сейчас произойдёт, просто смотрели. Лёд зазвенел. Девушки сделали параллельный риттбергер. Зал взорвался. Комментаторы, даже те, кто обычно сохранял профессиональную сдержанность, ахнули. Василиса, выезжая из прыжка, не смогла сдержать улыбки. Саша улыбнулась в ответ. Лена, раскрасневшаяся, счастливая, едва не подпрыгнула на месте. Это был не просто прыжок. Это был ответ всем, кто раздувал слухи о вражде, кто писал в соцсетях про «напряжённые отношения» и «холодную войну» между ними. Ответ ясный, громкий и абсолютно неопровержимый. Они уважали друг друга. Они были соперницами — да. Но никак не врагами. После разминки Василиса подъехала к бортику, где её ждала Татьяна. Та протянула ей бутылку с водой и, не скрывая гордости, сказала: — Красиво. Очень красиво. — Мы репетировали, — Василиса пожала плечами. — Ну, немного. — Я видела, — Татьяна улыбнулась. — Ты молодец. Все вы молодцы. Василиса отдышалась и заняла место в зоне ожидания. Она знала: сейчас начнётся самое главное.

***

Выступления Саши и Лены отгремели, и теперь наступил тот самый момент, которого Василиса ждала и боялась одновременно. Небольшой перерыв — минут восемь, не больше — отделял её от выхода на лёд. Камеры выхватили их из толпы. Плющенко положил руки ей на плечи, чуть сжал, заставляя посмотреть на себя, и заговорил. — Соберись, — сказал он. — Ты всё умеешь. Ты всё знаешь. Не переживай о том, что было вчера. Это уже прошлое. А ты — живая легенда. Ты понимаешь это? Живая легенда. Если ты сейчас станешь четырёхкратным призёром Олимпийских игр — а ты станешь, я знаю, — ещё очень долго никто не сможет тебя обойти. Ты впишешь своё имя в историю так, что его будут помнить через сто лет. Она смотрела ему в глаза и чувствовала, как дрожь, поселившаяся где-то в груди, начинает утихать. — Ты моя золотая девочка, — продолжил он. — Ты должна оправдать свой золотой блеск. Родина смотрит. И не важно, под каким флагом ты сейчас выступаешь. Ты здесь, ты на льду, и ты должна показать всем, на что способна. Он сделал паузу, и его голос стал жёстче — тем самым тоном, которым он обычно говорил о вещах, которые его по-настоящему задевали. — Российские СМИ в последнее время были не очень приятны в своих словах в твою сторону. Я знаю, ты читала. Знаю, что тебя это задело. Они пишут, что со слабой конкуренцией все могут быть шестикратной чемпионкой мира. Что вот выйдут на лёд русские — и ты посыплешься. Он чуть встряхнул её за плечи, заставляя выпрямиться. — Так вот, пусть подавятся своими словами. Ты знаешь, кто ты. Я знаю, кто ты. Все, кто разбирается в фигурном катании, знают, кто ты. И сейчас ты выйдешь и покажешь им всем, что значит настоящая чемпионка. Она глубоко вздохнула. Потом медленно, очень медленно кивнула. — Я готова. — Я знаю, — он сжал её плечи в последний раз и отпустил. — Иди. И пусть они запомнят этот прокат навсегда. Василиса выехала на лёд. Коньки мягко врезались в глянцевую поверхность, и привычный холодок пробежал по позвоночнику. Пока она делала круг, разминая плечи и привычно проверяя лёд под лезвиями, камеры переключились на трибуны. И зал взорвался от хохота и аплодисментов одновременно. На задних рядах, там, где обычно размещались самые громкие болельщики, снова развернули огромный плакат. Миша и Айслу держали его вдвоём, и на этот раз это был не просто баннер — это было полотно с её фотографией, той самой, где она стоит на пьедестале прошлой Олимпиады, и надписью: «Бессмертная легенда». Рядом с ними Изабо и Илья сияли в одинаковых футболках — чёрных, с серебряной эмблемой Бэтмена на груди и её именем на спине. Илья, заметив, что камера направлена на него, показал большой палец и что-то крикнул. Изабо размахивала маленьким канадским флагом. А чуть дальше, на соседнем ряду, сидел Стивен. Вернее, не совсем Стивен. Его нарядили в образ Кощея Бессмертного — чёрный балахон, корона из фольги, бутафорский посох в руке и надпись на картонке: «Я тоже Бессмертный, но она круче». Трибуны покатывались со смеху. Операторы не могли упустить такой кадр и несколько раз переводили камеру на него, а он, абсолютно серьёзный в этом нелепом наряде, царственно кивал зрителям и указывал посохом на лёд, где сейчас стояла Василиса. Она сама, увидев это на огромном экране, не смогла сдержать улыбки. Прямо в стартовой позе, уже замерев и ожидая первых нот музыки, она улыбнулась. Музыка зазвучала. Оркестр ударил по струнам, и первые ноты саундтрека к «Бэтмену» заполнили арену. Василиса подняла голову, и в её глазах больше не было ни тени сомнения. Сзади, на трибунах, шумели её болельщики. Впереди был лёд. И она была готова.

***

В кисс-энд-край она сидела, закутавшись в канадский флаг, и ждала. Рядом пристроилась белая фурия — талисман, прошедший с ней через все турниры. Татьяна держала её за руку. Плющенко стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым, но она знала: он волнуется не меньше неё. Время тянулось бесконечно. Она смотрела на табло, на лёд, на судей, снова на табло. Пальцы машинально гладили плюшевую шёрстку фурии. И вот — цифры. Её имя поднялось на первое место. С разницей в десять баллов от Трусовой. Десять. Камеры немедленно перевели на Александру, которая сидела в зоне ожидания и смотрела на табло. Саша покачала головой, ей это не понравилось. Но она ничего не сказала, только поджала губы. Василиса знала этот жест. Знала, что Саша сейчас чувствует. Но это был спорт. И сегодня она была сильнее. Василиса заняла место временного лидера — то самое кресло, где сидят те, кто ждёт, сместят их или нет. Она укуталась в плед поверх платья, прокаты продолжались. Японки, как всегда, выступали божественно. Ами Накаи вышла на лёд и сделала всё, что могла, — чисто, красиво, с той особенной, присущей только ей грацией. Но когда цифры вспыхнули на табло, всё встало на свои места. Василиса. Александра. Ами. И — золото. Олимпийское золото у неё. Василиса прижала ладони к лицу. К победам она привыкла, но это золото принесло не то чтобы счастье, а ощущение абсолютного облегчения. Каток готовили к награждению, а на огромном табло одна за другой мелькали реакции фигуристок. Камеры выхватывали лица — радостные, заплаканные, сосредоточенные, — и среди этого калейдоскопа эмоций была Саша. Она сидела в зоне ожидания, бледная, с мокрыми ресницами, и смотрела на табло так, будто надеялась, что цифры сейчас изменятся. Что произойдёт чудо. Но чуда не случилось. Рядом уже сидел Макар, держа на коленях их сына. Миша-младший, ещё не понимающий, что происходит, крутил головой, разглядывая огни, флаги, людей. А Саша смотрела на своё имя — второе, — и по щекам её текли слёзы. Не громкие, не истеричные, а тихие, молчаливые. Она так долго шла к этому. Так много отдала. И снова — второе место. — Ну вот, — сказала она одними губами, и на лице её появилась улыбка. — Не получилось. Макар ничего не ответил. Просто обнял её за плечи и притянул к себе. Он знал: слова сейчас не помогут. Да и не нужны они были. Маленький Миша, заметив, что мама плачет, потянулся к ней. Его крошечные ладошки легли на её щёки, и он, хмуря бровки точь-в-точь как отец, сказал: — Мам, ты чего? Не плачь. Ты же самая красивая. Ты моя чемпионка. Он обхватил её за шею, уткнулся носом в плечо и затих. В этом простом детском жесте было столько любви, столько безусловного принятия, что все медали мира вдруг показались чем-то далёким и неважным. Макар погладил её по спине, поцеловал в висок и тихо сказал: — Ты наша чемпионка. Всегда. И она поверила. Может, не сразу. Может, ещё долго будет прокручивать в голове каждый прыжок, каждое вращение, каждую помарку. Но сейчас, в кольце родных рук, она была не просто фигуристкой, занявшей второе место. Она была женой. Мамой. Любимой. И это было больше, чем любое золото. А на табло тем временем показывали Василису. Она стояла в объятиях Ильи, и они слегка раскачивались — не в танце, а в том самом ритме, в котором бьются сердца, когда слов слишком мало, а чувств слишком много. Он что-то шептал ей на ухо, и она смеялась, счастливая, сияющая. И весь мир смотрел на них. И улыбался. Вставать на пьедестал было так приятно — почти физически ощутимо, как тепло разливается по телу от одной только мысли: первая. Золотая медаль скользнула на грудь, и её тяжесть показалась самой правильной, самой заслуженной тяжестью в мире. В ладонь ей вложили игрушку — талисман этих Игр, маленького пушистого зверька с огромными глазами, — и она прижала его к груди рядом с медалью. Потом начался гимн. Флаг Канады медленно пополз вверх, и звуки родного гимна заполнили арену. Она стояла и смотрела на кленовый лист, и в этот момент не было ни усталости, ни боли в спине, ни мыслей о будущем. Только этот миг. Чистый, звенящий, совершенный. Услада. По-другому не скажешь. Когда они спустились для фотографий, всё внимание обрушилось на неё лавиной. Камеры, объективы, крики «Василиса! Бессмертная!» — это звучало отовсюду. Она растерянно оглянулась: тут ведь ещё две фигуристки, они тоже заслуживают этого момента. Но трибуны не утихали, и она даже засмущалась — щёки порозовели, и она на секунду опустила глаза. А ей ещё предстояло выйти к журналистам.

***

После церемоний, интервью и пресс-конференций, которые, казалось, тянулись бесконечно, Василиса добралась до их номера. Она еле нашла в себе силы стянуть тренировочный костюм, в котором сидела перед журналистами, принять душ и натянуть футболку Ильи и рухнуть на кровать. Илья поправил одеяло, убрал с её лица прядь волос, поцеловал в лоб. Она уже не ответила — провалилась в сон. Глубокий, тёмный, без сновидений. Она не просыпалась. Час. Два. Полдня. Сутки. Илья поначалу не волновался — он знал, как это бывает. Он сам когда-то после своего первого чемпионства проспал почти день. Но когда прошло больше суток, в дверь начали стучать. Сначала — Татьяна. Она заглянула тихо, с тревогой в глазах, спросила шёпотом, не надо ли вызвать врача. Илья покачал головой: «Она спит. Просто спит. Организм восстанавливается». Татьяна кивнула, но ушла не сразу — постояла в дверях, глядя на спящую Василису. Потом появился Плющенко. У него были вопросы по расписанию: завтра должна быть встреча с федерацией, интервью для канадского телевидения, мероприятие спонсоров. Илья, сидевший в кресле у кровати с ноутбуком на коленях, поднял голову и отрезал: — Никаких мероприятий. Она спит. Плющенко хмыкнул, но спорить не стал. На третий день, когда за окнами уже снова стемнело, а в номере горел только ночник, Василиса шевельнулась. Едва заметно ресницы дрогнули. Она открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, привыкая к реальности. Илья, сидевший рядом, отложил ноутбук. Она повернула голову, встретилась с ним взглядом и хриплым от сна голосом спросила: — Сколько я спала? — Три дня, — ответил он. — Почти. Я всех разогнал. Ты была великолепна. Она слабо улыбнулась и потянулась к нему. Он лёг рядом, обнял её, и она снова закрыла глаза. Спать было приятно. После трёхдневного сна, который Илья охранял, как цербер, Василиса всё-таки нашла в себе силы выползти из номера. Она сделала всё, что от неё требовали федерация и пиар-агент: дала интервью канадскому телевидению, встретилась со спонсорами, появилась на благотворительном мероприятии, улыбалась в камеры, подписывала открытки, пожимала руки. Она была бледной, но собранной, и только те, кто знал её по-настоящему, замечали, как сильно она устала. Илья ходил за ней тенью, подсовывал чай, следил, чтобы она ела, и в какой-то момент просто увёз её обратно в номер, заявив, что на сегодня хватит. А у мужчин тем временем начинался свой этап. Там всё было спокойно, без драм и истерик — по крайней мере, внешне. Для Василисы два дня своих соревнований тянулись резиной. Для Ильи те же два дня пролетели как одно мгновение: тренировки, разминки, привычный ритм, в котором он чувствовал себя как рыба в воде. Первым из их компании выступал Стивен. Василиса нашла его в зоне ожидания, когда он уже был готов выходить на лёд. Она подошла с торжественным видом, держа в руке рулон скотча. Стивен, увидев её, обречённо вздохнул. — Только не начинай, — сказал он. — Я не начинаю, — ответила она и вложила скотч ему в ладонь. — Это на всякий случай. Вдруг передумаешь и всё-таки приклеишь. Потом она энергично похлопала его по лопаткам. До плеч, как она ни тянулась, не достала. Но Василиса не смутилась. Она развернула его лицом к выходу на лёд, легонько подтолкнула в спину и, когда он уже сделал первый шаг, перекрестила его — быстро, почти незаметно, но очень искренне. — Давай, Стёпа, — сказала она. — Я в тебя верю. Он обернулся через плечо и улыбнулся.

***

Вечер опустился на Олимпийскую деревню, принося с собой тишину, которая после дневного грохота трибун и гула голосов казалась почти неестественной. Василиса сидела в их номере одна, забравшись с ногами на диван и укутавшись в плед. Телефон лежал на подлокотнике, но она к нему не тянулась. Впервые за долгое время ей просто хотелось тишины. Илья ушёл с парнями — они собирались познакомиться с Джикиджи, о котором Илья давно слышал, но лично не пересекался, и посидеть где-нибудь за ужином. Она была рада, что у него есть этот вечер. Ей самой компания сейчас была не нужна. Она приняла душ, смыла остатки усталости, натянула его старую толстовку и села перебирать мысли. Спокойно. Хорошо. Можно выдохнуть. Денежный приз за победу уже лежал на её счёте. Можно было отложить их на свадьбу. Или вложить в виноградник. Или оставить на будущее. Или, может быть, купить что-то совсем глупое и приятное, просто потому что можно. Она улыбнулась своим мыслям и откинулась на подушку. В дверь постучали. Она поднялась, отперла замок и увидела перед собой Лизу и Сашу. Они стояли рядом — оба раскрасневшиеся, смущённые. Кажется, они думали, что в номере никого не будет. Постучали чтобы проверить, у Лизы так-то ключи есть от этого номера. Василиса облокотилась плечом на косяк, скрестила руки на груди и несколько секунд разглядывала их с выражением лица, которое обычно предшествовало её самым серьёзным нотациям. Потом вздохнула, достала из кармана кошелёк и вытащила несколько купюр. — Так, — сказала она, протягивая деньги Лизе. — Быстренько туда-сюда метнулись, за суши. И чтоб через полчаса были здесь. С рисом, с лососем, с авокадо — всё, что найдёте. Лиза моргнула, явно ожидая совсем другой реакции. Саша, стоявший чуть позади, тоже выглядел так, будто его только что вытащили из-под обломков рухнувшей надежды на то, что сейчас их будут ругать. — Ты нас не прогонишь? — осторожно уточнила Лиза. — Я вас отправляю за едой. Это другое. — Василиса чуть прищурилась. — И дверь, когда вернётесь, оставите открытой. Настежь. Поняли? — Поняли, — хором ответили оба. Они развернулись и быстро зашагали по коридору, а Василиса закрыла дверь и вернулась на диван. Она не знала, что именно они тут собирались делать, и, честно говоря, не хотела знать. У Лизы была голова на плечах. Саша, кажется, тоже был парнем хорошим. А она сама слишком устала, чтобы быть строгой. Она снова завернулась в плед и стала ждать суши, она планировала включить какой-нибудь фильм, расставить коробочки на журнальном столике, забраться с ногами на диван и спокойно поесть под негромкое бормотание телевизора. Но её планы пошли прахом, едва Лиза и Саша вернулись. Они принесли три огромных сета, каждый из которых был размером с небольшой чемодан. И самих себя. Судя по тому, как они деловито расставляли коробочки и усаживались на диван, уходить они никуда не собирались. — Вы чего? — Василиса подняла бровь, глядя, как Лиза пододвигает к себе соевый соус, а Саша с интересом разбирает палочки. — Я думала, вы пойдёте. — Мы поедим, — кивнула Лиза. — А потом, может быть, пойдём. А может, и нет. Ты же тут одна сидишь, скучаешь. — Я не скучаю. Я отдыхаю. — Ну вот, — Саша, уже успевший набить рот рисом, проглотил и добавил: — Отдыхай с нами. Мы не мешаем. Василиса смотрела на них несколько секунд, а потом сдалась. Она махнула рукой и уселась обратно на диван. Они сидели втроём, расставив коробочки на журнальном столике, и ужинали. Лиза и Саша болтали с набитым ртом, перебивая друг друга. Крошки летели на диван, соевый соус капал на салфетки, и они без конца тянулись за добавкой. Василиса наблюдала за ними и думала о том, как странно устроена жизнь: ещё недавно она сама была такой же пятнадцатилетней, колючей, голодной до тепла — и даже не мечтала, что когда-нибудь будет сидеть в олимпийской деревне и смотреть, как два подростка счастливо уплетают роллы у неё в номере. А потом Лиза, дожёвывая кусок с лососем, вдруг спросила с тем самым любопытством, которое свойственно людям её возраста — бесцеремонным, искренним, летящим напролом: — Слушай, а когда ты поняла, что любишь Илью? Ну, по-настоящему? Василиса замерла с палочками в руке. Саша перестал жевать и уставился на неё с таким же жадным интересом. Она вздохнула, отложила палочки и откинулась на спинку дивана. Улыбнулась. — Когда свитер его забрала. — Свитер? — переспросил он. — Какой свитер? — В мы на Гран-при встретились, в Японии что-ли, он в свитере вязанном был. Ну и что-то черт меня дёрнул этот свитер у него попросить. — То есть ты поняла, что любишь его, из-за свитера? — Нет, — Василиса покачала головой. — Из-за того, что я не хотела его отдавать. Из-за того, что мне было тепло в нём — не физически, а как-то… по-другому. Из-за того, что когда я его надевала, мне казалось, что он рядом. Даже когда его не было. Вот тогда я и поняла что влюбилась. Лиза переглянулась с Сашей. Тот, кажется, что-то прикидывал в уме — не зря ли он сам ещё не дарил Лизе свои свитера? Василиса заметила этот взгляд, усмехнулась и снова взялась за палочки. А потом спросила — просто чтобы посмотреть, как эти двое будут краснеть: — А вы? Когда поняли, что нравитесь друг другу? Лиза и Саша замерли. Потом покраснели. Потом начали говорить одновременно, перебивая друг друга, и из их сбивчивых, путаных объяснений, ничего нельзя было разобрать. Василиса смотрела на них и смеялась. Она думала о том, что эти двое — Саша Плющенко и Лиза Малинина — ещё даже не представляют, какая жизнь их ждёт впереди. Но у них есть главное: им интересно друг с другом. А в этом, пожалуй, всё и дело.