Часть 24

Утро выдалось ясным и морозным, каток блестел под светом прожекторов так, будто его только что посыпали блестками. На трибунах ещё было пусто, только редкие фигуры тренеров и волонтёров мелькали у бортиков, а на льду уже кипела работа. Мужчины разминались перед произвольной программой — последним, решающим прокатом, который должен был расставить всё по местам. Илья, Стивен и Миша были здесь с самого раннего утра, и каждый из них был сосредоточен до предела. Василиса стояла у бортика в позе полководца. В одной руке она держала стаканчик с мороженым — ванильным, с шоколадной крошкой, её любимым, — а второй жестикулировала с таким видом, будто командовала армией. Она была в ударе. Сон пошёл ей на пользу, усталость отступила, и теперь она чувствовала себя настолько хорошо, что не могла отказать себе в удовольствии немного поиздеваться над парнями. — Работаем, работаем! — крикнула она, облизывая мороженое. — Сегодня произвольная программа! Сегодня решается всё! Сегодня вы получаете медали! Шевелитесь, мальчики, шевелитесь! Не стойте на месте, лёд не резиновый! Миша, проезжавший мимо, бросил на неё страдальческий взгляд и крикнул в ответ: — Ты можешь хотя бы не с мороженым?! Это деморализует! — Это мотивирует! — парировала она. — Представь, что медаль — это мороженое! Хочешь мороженое? Тогда работай! На губах играла лёгкая, почти издевательская улыбка. Илья проехал мимо, отрабатывая вращение, и она тут же выкрикнула: — Малинин, спина прямее! Ты же не креветка, в конце концов! Илья, не сбиваясь с ритма, показал ей большой палец и продолжил вращение. Стивен заходил на четверной, но чуть замешкался на выезде. Василиса постучала ложечкой по бортику. — Гоголев, соберись! Ты Кощей или кто? Бессмертные так не падают! — Я хочу мороженое! — подал голос Стивен. — Тогда иди и прыгай свой аксель! — скомандовала она. — Чисто, с выездом, и я тебе, так и быть, куплю такое же. — Ты обещала, — напомнил он и, не дожидаясь ответа, зашёл на прыжок. Илья остановился у бортика и опёрся на него локтями. Он смотрел на неё снизу вверх — мокрый после разминки, раскрасневшийся, с выбившимися из-под повязки прядями. — Знаешь, — сказал он, — ты сейчас похожа на очень красивого, но очень вредного тренера. — Я не вредный тренер, — она величественно облизала ложку. — Я муза. Я вдохновляю. — Муза с мороженым? — он скептически приподнял бровь. — Муза с мороженым, — подтвердила она. — Самая эффективная муза. Видишь, как все забегали? — Она кивнула в сторону Стивена и Миши, которые теперь носились по льду с утроенной скоростью. — Вот и ты давай. Работай. У тебя сегодня золото. — У меня сегодня ты на трибунах, а это лучше любого золота. Она на секунду замерла, а потом наклонилась и, быстро оглянувшись по сторонам, чмокнула его в нос. — Льстец. Но приятно.

***

На льду воцарилась та особенная, звенящая тишина, какая бывает только перед выходом последнего фигуриста. Все уже откатали, и турнирная таблица замерла в ожидании. На первом месте шёл Миша — его произвольная была чистой, мощной, и он сидел в зоне ожидания с Айслу, нервно сжимая её ладонь и глядя на табло. Стивен, откатавший вторым, держался уверенно, и его баллов хватало, чтобы оставаться в призёрах. На третьем месте пока держался Влад Джикиджи — его прокат стал настоящим откровением этих Игр, и зал провожал его овациями. Теперь всё зависело от Ильи. Если он откатает хорошо то войдёт на пьедестал. Если нет, тройка останется такой, как сейчас. Но никто из тех, кто знал его, не сомневался. Илья ожидал объявления, и на его лице не было ни тени волнения. Он был спокоен — тем глубинным, внутренним спокойствием, которое приходит только после долгих лет абсолютной уверенности в себе. Четыре года он не проигрывал ни одного крупного старта. Четыре года он выходил на лёд и доказывал, что он — лучший. Четыре года побед, рекордов, чистых прокатов. Это соревнование не станет исключением. — Ты готов? — спросила Василиса, подойдя ближе. Он повернулся к ней и улыбнулся. — Готов. — Я в тебя верю. — она поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. Татьяна предпочитала не присутствовать на прокатах детей, её это нервировало и это передавалось и им. Поэтому сегодня она отсиживались в номере и смотрела прямой эфир. Роман и Василиса стояли плечом к плечу у самого выхода на лёд, и со стороны могли бы показаться спокойными — если не замечать, как Роман то и дело сжимает и разжимает кулаки в карманах куртки, а Василиса покусывает губу, хотя обычно никогда этого не делает. Иль готовил пятерной тулуп. Первый в истории фигурного катания. И сегодня он должен был быть показан миру. — Как думаешь, он решится? — спросила Василиса, не отрывая глаз от фигуры на льду. Илья как раз заканчивал разминку. Роман помолчал. Потом чуть повернул голову и спросил с той особенной, слегка поддразнивающей интонацией, которую Василиса слышала от него нечасто, но каждый раз ценила: — Ты его девушка или кто? — Невеста, — машинально поправила она. — И что? — Невеста должна знать своего жениха лучше, чем родной отец. А ты спрашиваешь, решится ли он. Конечно, решится. Он же Малинин. Он без этого не уснёт. Василиса невольно улыбнулась. — Я просто волнуюсь. Это ведь не обычный прыжок. Если он его сделает, это войдёт в историю. — Войдёт, — согласился Роман. — А если не сделает — всё равно войдёт. Потому что он первый, кто вообще на него замахнулся. Но ты сама знаешь: он не для истории это делает. Он для себя. И для тебя, между прочим. — Для меня? — она наконец оторвала взгляд от льда и посмотрела на Романа. — Ну, — он пожал плечами, — ты же у нас рекордсменка. Шесть четверных, первый женский аксель, теперь ещё и четырёхкратная чемпионка. Должен же он тебя хоть в чём-то догнать. Она тихо рассмеялась. Первый четверной он прыгнул чисто, с прекрасным выездом. Дорожка шагов была сложная, выверенная, он вложил в неё столько характера, и выглядело это очень брутально. Когда Илья разогнался для пятёрного прыжка Василиса вцепилась в бортик, а Роман замер, затаив дыхание. Толчок, пять оборотов в воздухе, на такой скорости, что глаз не успевал считать. И приземление, с руками, вскинутыми вверх от чистого, незамутнённого триумфа. Арена взорвалась не просто овациями — грохотом, криком, топотом, единым, слитным рёвом восторга, который, казалось, мог поднять крышу. Василиса закричала вместе со всеми, не слыша собственного голоса, и Роман, забыв про свою обычную сдержанность, сгрёб её в охапку и прижал к себе. — Он сделал это, Ром, он сделал это! — Сделал, мой пацан. Наш. Илья, тяжело дыша, но сияя, кланяется залу, а на лёд летят цветы и игрушки. Она дождалась, пока он подъедет к бортику. Илья сам потянулся к ней и прижался лбом к её лбу. — Ну что? — спросил он. — Ты лучший. Ты невероятный. Я тебя обожаю. — Я знаю. Я это для тебя. — Я догадалась. Илье может уже и больше двадцати, но в глазах папы он всегда остаётся малышом. Роман обнял сына, приподняв его над полом и чмокнув в висок. А через несколько минут, когда баллы вспыхнули на табло, всё было кончено. Илья обошёл Мишу. Пьедестал теперь выглядел так: Илья, Миша, Стивен. Ровно так, как они втроём когда-то шутили в Греции, сидя за столом с вином и шоколадом. Только теперь это была реальность. И, пожалуй, это была самая красивая реальность, которую можно было вообразить.

***

Они вернулись в комнату уже затемно, уставшие, с медалями, которые тяжело позвякивали на груди. В комнате Василиса первым делом потребовала показать медали. Все три. Парни послушно сняли их с шеи и выложили на стол. Она взяла каждую по очереди, подержала в ладони, взвесила, сравнила, даже попробовала одну на зуб, за что получила от Ильи шутливый подзатыльник. — Так, — сказала она, вытаскивая телефон. — Фотография. Срочно. — Зачем? — лениво поинтересовался Миша, но уже вставал, поправляя волосы. — Затем, хочу! Они встали у стены, под светом ночника, с медалями в руках и Айслу щёлкнула их на память. — Мои золотые мальчики. Илья, сидевший на подлокотнике дивана, немедленно подал голос. — Вообще-то, я тут единственный золотой. Остальные — так, посеребрённые. Или как там называется. — Эй! — возмутился Миша. — А моё золото Милана? Оно что, не считается?! И вообще, — он повернулся к Василисе, — Она меня уже восемь лет как называешь алтын аю. — Это правда. Алтын аю — это навсегда. Илья, прости. Придётся делить пьедестал. — Ни за что, — отрезал Илья, но уголки его губ уже предательски дёргались. Миша, пользуясь моментом и тем, что внимание было отвлечено на спор о золоте, ловко стянул кусочек торта с тарелки Айслу. Та, заметив пропажу, только покачала головой — привыкла. А Миша уже отправил добычу в рот и с самым невинным видом продолжил: — Так что, Малинин, смирись. Я был золотым задолго до тебя. Изабо, сидевшая в кресле с чашкой чая, перевела взгляд на Стивена. Она тронула его за руку. — А ты чем похвастаешься? Стивен на секунду задумался, потом пожал плечами: — Я просто Стивен Гоголев. — Ты не просто Стивен Гоголев. Ты — бразер фром энозер мазер. Понял? Мы с тобой одной крови, ты и я. Так что не прибедняйся. Стивен поднял на неё глаза, и улыбнулся: — Понял, систер. Василиса окинула взглядом друзей и задержалась на Илье. Тот скрестил руки на груди, и всем своим видом изображал оскорблённое достоинство. Но она слишком хорошо его знала, чтобы купиться на этот спектакль. — Ладно, — сказала она со вздохом притворной покорности. — Хватит дуться. Она подошла к нему, забралась на колени, обвила руками за шею и заглянула прямо в лицо. Илья мгновенно перестал изображать ревнивца и положил ладони ей на талию. — Ты у меня не просто золотой, — произнесла она, и голос её стал мягче. — Ты у меня бриллиантовый. Самый-самый. Вообще вне категорий. Он расцвёл, плечи расправил, подбородок чуть приподнял, и он посмотрел на неё с выражением лица, которое бывает у человека, получившего только что Нобелевскую премию и Оскар одновременно. — Вот так-то лучше, А то «Миша, Стивен, мои золотые». Я уж думал, ты меня в бронзу перевела. — Тебя переведёшь, — она легонько чмокнула его в нос. — Ты у меня один такой. Стивен чуть склонил голову набок и задумчиво спросил: — Шайдоров, ты ей в колу виски подлили, что ли? Она сегодня такая… ласковая. Это настораживает. Айслу, сидевшая рядом с Мишей на диване, с самым серьёзным видом поднесла ладонь к его глазам и закрыла ему обзор. — Миша, маленький ещё на такое смотреть. Отвернись. — Эй! — возмутился Миша, и попытался выглянуть из-за её пальцев. — Я старше Ильи между прочим! — Сиди спокойно. — Я сегодня в хорошем настроении. Я всех могу обнять. Даже тебя, Стивен, если хочешь. И тебя, Миша и Айслу. Изабо вон уже улыбается. Идите сюда. — Нет уж, — Илья собственнически сжал руки на её талии. — Обниматься со всеми — это перебор. Я тебя знаю: ты сейчас всех обнимешь, а потом будешь говорить, что они тоже бриллиантовые. А я не согласен. Пусть сами себе бриллиантовых заводят. — У меня уже есть, — вставил Стивен, кивая на Изабо. — Но она меня редко хвалит. — Ты редко заслуживаешь, — ласково ответила Изабо. — Но я тебя всё равно люблю. Стивен кивнул с таким видом, будто это было самым логичным объяснением в мире. А Миша наконец убрал ладонь Айслу от своих глаз, поцеловал её пальцы и заявил: — Илюша, мы все драгоценные. Конкуренции нет. — Конкуренции нет, — согласился Илья, прижимаясь щекой к макушке Василисы. — Потому что я бриллиантовый, а ты просто золотой. Разница очевидна. — Алтын аю! — возмутился Миша. — Это другое, — хором ответили Василиса и Илья. Комната наполнилась смехом. За окнами шумела Олимпийская деревня, где-то вдалеке играла музыка, и медали на столе поблёскивали в мягком свете ночника. Этот вечер они все запомнят надолго.

***

Она сидела на широком подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на предрассветное небо, бледное, словно выцветшее, с последними, ещё дрожащими звёздами. Окно было открыто, и холодный воздух вливался в номер, заставляя занавески тихо колыхаться. Ветер трогал её волосы, но она, казалось, этого не замечала — слишком глубоко ушла в себя. Илья проснулся от того, что привычного тепла рядом не оказалось. Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна, и нашёл её взглядом. Её силуэт на фоне светлеющего неба был почти невесомым. Она склонилась к окну опасно низко, и у него на секунду сжалось сердце. Он поднялся, накинул плед и, ступая босыми ногами по прохладному полу, подошёл к ней и обнял. — Разбудила? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Прости. Он что-то невнятно пробормотал в ответ, не то «ничего», не то «не страшно». Мысли были ещё вязкими после сна, но что-то в этой картине — она у открытого окна, ночь, тишина — вдруг отозвалось в нём смутным воспоминанием. Когда-то, очень давно, было что-то похожее. Только он не мог вспомнить, когда. Они стояли так несколько минут. Он прижимал её к себе, она молчала. За окнами медленно, неохотно просыпалась Олимпийская деревня: где-то далеко хлопнула дверь, проехала машина, ветер донёс обрывки чьих-то голосов. — О чём думаешь? — спросил он наконец, касаясь губами её виска. Она помолчала. Потом повернула голову и спросила: — Тебе честно ответить? — Да. Василиса ещё несколько секунд смотрела на светлеющий горизонт, и в её молчании не было ни надрыва, ни отчаяния. Только тихая, почти философская задумчивость, какая бывает у людей, слишком хорошо знакомых с темнотой внутри себя. — Думаю о том, какой красивый вид, чтобы выброситься из окна, — ответила она. Илья приподнял бровь, но не отшатнулся, не разжал рук. За восемь лет он так и не привык к её шуткам, если это вообще можно было назвать шутками. Скорее, к её манере облекать боль в сарказм, бить не в бровь, а в собственное сердце. Но он научился делать вид, что всё нормально. Потому что она очень психует, когда после таких слов кто-то пытается залезть ей в душу, расспрашивать, жалеть. Она этого не выносит. Он смотрел на её профиль — спокойный, почти безмятежный, — и думал о том, как странно устроен человек. Можно стоять на вершине мира, выиграть всё, что только возможно, быть любимой, нужной, обожаемой — и всё равно иногда смотреть вниз и думать о падении. — Да, — согласился он, бросив короткий взгляд в окно. — Вид и правда красивый. Но с чего такие мысли? — Суицидник раз, суицидник навсегда. — Надо же, — он чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. — Даже так? Она наконец повернулась к нему. — Конечно, — сказала она. — Когда ты пару раз прикоснулся к смерти и много раз стоял на грани чего-то большего, чем селфхарм, избавиться от этого сложно. Практически невозможно. Это меняет тебя. Навсегда. Мысли остаются. Ясное дело, со временем и лечением они блекнут. Становятся чем-то редким, далёким, несерьёзным. Но не уходят. Тем более я от антидепрессантов только в январе этого года отказалась. Илья опустил голову и уткнулся лбом в её плечо. Он не знал этого чувства. Никогда не стоял на том краю, о котором она говорила так спокойно. И, честно говоря, не хотел. — Я не знаю, каково это, — тихо сказал он. — Не чувствовал такого и не хочу. Но зато я тебя люблю. Она улыбнулась. — Я тоже тебя люблю, — ответила она и, откинувшись назад, прижалась спиной к его груди, продолжая смотреть, как рассвет медленно заливает Альпы золотом.

***

После чемпионата мира, где она в очередной раз подтвердила свой титул, жизнь не замедлилась, а понеслась дальше с прежней скоростью. Василиса с головой ушла в подготовку своего шоу. Оно должно было пройти в двух городах — сначала в Нью-Йорке, а потом в Ванкувере, том самом городе, который стал для неё особенным. Именно там, после её первой олимпийской победы, ей подарили дом — красивый, просторный, с видом на лес. И именно там она собиралась попрощаться со всеми, в родной сердцу Канаде. Официально она завершила карьеру ещё на чемпионате мира, но ей хотелось поставить точку иначе. Масштабно, красиво, с музыкой, светом и теми, кого она любила. Чтобы запомнилось. Чтобы отозвалось не только в ее сердце, но в сердцах всех кто пришел. Её шоу любили. Они с Плющенко делали их на пару уже несколько лет, и каждый раз это было нечто грандиозное. Лучшие фигуристы мира, сложнейшая хореография, костюмы, которые Илья создавал с особенной, почти маниакальной тщательностью. Ванкуверское шоу прошло идеально. Цветы, овации, подарки летели на лёд, зрители плакали, и она сама едва сдерживалась, выезжая на финальный поклон под грохот аплодисментов. Вот если бы ещё спина её не мучала — было бы совсем идеально. После неудачного акселя на чемпионате мира, когда она сорвала прыжок и приземлилась с жёстким, режущим ударом, боль стала постоянным спутником. Она привыкла к хронической усталости, к тому, что тело уже не слушается так, как раньше, но спина… спина напоминала о себе всё чаще и настойчивее. — Спасибо всем кто пришел. Сегодня важный для меня день. День когда моя жизнь начнется заново. Я не помню себя не в коньках. Уже двадцать два года я занимаюсь фигурным катанием. Не верю что говорю это, но моя карьера окончилась. Я… Так... Я благодарна всем кто был со мной рядом. Фигурное катание подарило мне семью, друзей, любовь и вас, мои дорогие зрители. Спасибо тренерам, всем с которыми я когда-либо имела дело. Но я не прощаюсь! Лёд навсегда в моей жизни. Обещаю что не пропаду. Посмотрим что судьба подготовила для меня дальше. Я вас всех очень сильно люблю! После шоу она задержалась на пару часов — журналисты, интервью, обязательные улыбки. Стивен остался её ждать. Он, как всегда, был рядом, надёжный, молчаливый, понимающий без слов. Они вместе поехали в её Ванкуверский дом. Стивен и Изабо заранее позаботились о том, чтобы всё было готово: вызвали клининг, проветрили комнаты, оставили на столе вазу с её любимыми белыми розами. Когда машина остановилась у крыльца, Стивен вышел первым, обошёл автомобиль и галантно, с шутливым поклоном, распахнул перед ней дверцу. — Прошу, мадам. Ваш замок ждёт. Она улыбнулась, взялась за его ладонь и попыталась подняться — и не смогла. Она поняла что не чувствует мышцы ног. Будто тело ниже поясницы вдруг перестало существовать, превратилось в чужой, неподвижный груз. Она замерла. Попробовала снова. Ничего. Только глухая, давящая пустота там, где должны были быть привычные ощущения. Руки ещё работали, она вцепилась в дверной проём, попыталась подтянуться — и снова беспомощно застыла. — Василис? — голос Стивена изменился мгновенно. Шутливая интонация исчезла, уступив место тревоге. Он присел рядом, заглянул ей в лицо. — Что такое? Ноги? Ты не чувствуешь ноги? — Я не могу встать. Стивен всё ещё держал её за руку, когда входная дверь хлопнула, и на крыльцо вышел Миша. В одной руке он держал бокал с красным вином, другой придерживал дверной косяк, и вид у него был самый беззаботный — раскрасневшийся, улыбающийся, уже явно успевший приложиться к бутылке. — Эй, голубки! — крикнул он, щурясь в темноту. — Чего вы там сидите? Пора в дом! Роман уже мясо приготовил, все ждут только вас! Василис, вылезай, там такой рибай — пальчики оближешь! — Я встать не могу. Не могу, понимаешь? Ноги не работают. Так что иди внутрь, Миш. Без меня. Миша замер. Улыбка сползла с его лица, как будто её стёрли ластиком. Бокал накренился, вино едва не выплеснулось через край. Он смотрел на неё, потом на Стивена, потом снова на неё, и до него медленно, очень медленно доходило, что она не шутит. Это был один из тех моментов, когда время вдруг растягивается, а воздух становится гуще. Миша поставил бокал прямо на перила крыльца — тот опасно качнулся, но удержался — и, не сказав больше ни слова, развернулся и быстрым шагом пошёл обратно в дом. Через несколько секунд дверь снова распахнулась, и на крыльцо вылетел Илья. За ним — Татьяна, Роман, Айслу, Изабо. Все, кто был в доме. Поднялась суматоха, которую Василиса ненавидела больше всего. — Никто её не трогает. Голоса смолкли. Все повернулись к Гоголеву. Он стоял, заслоняя Василису плечом, и лицо у него было спокойным, почти каменным. — Мы не знаем, что с позвоночником. Если её сейчас дёрнуть, можно сделать только хуже. Я вызываю скорую. Все отошли. Дышим ровно. Илья держал её за руку, но отступил на шаг, давая Стивену пространство. Тот уже набирал номер, прижимая телефон к уху. А Василиса сидела в машине, смотрела на свой дом, на застывших на крыльце людей, которых любила больше всего на свете, и чувствовала, как внутри медленно, неотвратимо нарастает холод. Только пальцы Ильи, сжимавшие её ладонь, были тёплыми. Только они и удерживали её на грани. Скорая приехала быстро — вой сирены разорвал тишину пригорода, и вскоре медики уже хлопотали вокруг неё, перекладывая на носилки с той профессиональной осторожностью, которая только подтверждала серьёзность происходящего. С Василисой разрешили поехать только Стивену — у него, в отличие от остальных, было канадское гражданство, и это решило всё. Илья остался на крыльце, и его лицо, когда двери скорой закрылись, было последним, что она увидела, прежде чем отключиться. В машине она начала терять сознание. Не драматично — скорее, как проваливаются в сон после долгой, изматывающей тренировки. Голос Стивена, что-то говорившего фельдшеру, доносился издалека, свет фонарей на потолке расплывался в мутные пятна. Она пыталась удержаться, поймать ускользающую реальность, но тело, измученное болью и шоком, сдалось. Очнулась она уже в больнице. Палата напоминала скорее гостиничный номер: светлые стены, панорамное окно, мягкий свет, минимум медицинского оборудования на виду. Она тогда подумала что все таки хорошая у нее страховка. Но обстановка не обманывала — она была здесь пациентом, и пациентом серьёзным. Прошло два дня. Её проверили полностью: кровь, неврологические тесты, МРТ, КТ, какие-то ещё обследования, названия которых она не запомнила. Врачи приходили и уходили, и каждый задавал одни и те же вопросы. Как давно болит спина? Чувствуете ли вы ноги? Можете ли пошевелить пальцами? Она отвечала ровно, чётко, без эмоций — так, как отвечала бы на пресс-конференции. А потом оставалась одна и смотрела в потолок. Сила в ноги так и не вернулась. Она лежала, укрытая лёгким одеялом, и не могла пошевелить даже пальцами ног. Боль в спине, которая мучила её месяцами, теперь была приглушена — её держали на обезболивающих, аккуратно, дозированно, но достаточно, чтобы она могла думать. А думала она много. Вечером, когда за окном сгустились сумерки и палата погрузилась в мягкий полумрак, к ней зашёл врач. Он был немолод, с усталыми глазами и той особенной, осторожной манерой двигаться, которая бывает у людей, привыкших сообщать плохие новости. Василиса сразу напряглась. У неё на монотонный голос врачей был триггер. Каждый раз, когда кто-то в белом халате садился рядом и начинал говорить этим спокойным, размеренным тоном, она вспоминала реабилитационный центр. Психиатров, которые точно так же присаживались рядом и говорили: «Надо поговорить». Врач сел на стул рядом с кроватью, положил папку на колени и произнёс ровно те же слова: — Надо поговорить. Она едва не закатила глаза от этого совпадения, но сдержалась. Просто кивнула. — У вас перелом спины. У Василисы внутри что-то оборвалось и одновременно застыло. Та самая сломанная спина, которая не давала ей покоя уже несколько дней, вдруг похолодела. Она смотрела на врача, ожидая, что он добавит что-то ещё, объяснит, скажет, что это шутка, что всё не так серьёзно. Но он молчал, давая ей переварить услышанное. — Как так? — спросила она наконец, и голос её прозвучал глухо. — Разве я не должна от перелома валяться от боли? Я же… я же ходила. До последнего дня ходила. Это вообще реально — с переломом спины двигаться? Врач вздохнул и поправил очки. — Реально, — сказал он. — Потому что перелом не случился в один момент. Мы подозреваем, что изначально у вас были трещины в позвонках. Их часто не замечают — они могут не давать острой боли, только хроническую, тупую, к которой человек привыкает. Вы привыкли. Эти трещины были у вас долго. Возможно, годы. А падение с акселя на чемпионате мира повлекло за собой то, что трещины стали ещё больше. Но даже тогда вы продолжали нагружать спину — тренировки, шоу, перелёты. И при сегодняшних нагрузках позвонки окончательно сломались. У нас подозрение на оскольчатый перелом. Это опасно. — Насколько всё плохо? — спросила она, не отрывая взгляда от потолка. — Я же не жаловалась сильно. Думала, это просто усталость, возраст, старые травмы. Трещины в позвонках звучат так себе. Она чувствовала, как врач подбирает слова, которые говорят, когда правда слишком тяжела, чтобы обрушивать её сразу. — Если честно, состояние очень запущенное, — сказал он наконец. — Риски большие. Мы будем делать всё возможное, но вы должны понимать: восстановление будет долгим. И не факт, что полным. Василиса медленно перевела взгляд с потолка на врача. — И что вы будете делать? — Случай, как я уже сказал, запущенный. Операция нужна, это точно. Мы должны убрать осколки, стабилизировать позвоночник. Но не факт, что она поможет. Он сделал паузу, и Василиса почувствовала, как холод, поселившийся в спине, поднимается выше — к шее и затылку. — Есть подозрение, что осколки задели нервы и костный мозг, — продолжил он. — Если мы не полностью уберём осколки, если заденем что-то важное или если окажется, что повреждения уже необратимы… у вас большая вероятность на паралич. — То есть, я останусь инвалидом? — Да. Верно. В палате стало очень тихо. Она смотрела на него, и мир вокруг сужался до этого человека в белом халате. — К сожалению, мы такие операции не проводим. У нас нет специалистов нужного профиля и оборудования. Вам нужна клиника, которая специализируется именно на спинальных травмах. И чем быстрее вы её найдёте, тем лучше. Она закрыла глаза. — Сколько у меня времени? Чтобы найти клинику? Чтобы успеть? Врач поднялся. Он уже сделал всё, что мог. — Дни. Может, неделя. Не больше. Я подготовлю все выписки и снимки. Решение за вами. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Инвалид...?