Часть 25

Илья сидел рядом, сгорбившись на стуле, и обеими руками держался за голову, запустив пальцы в волосы. Он молчал уже несколько минут — переваривал всё, что она ему рассказала. Слова, которые не укладывались в голове, не совмещались с образом Василисы — лёгкой, сильной, бессмертной. А теперь она лежала перед ним, бледная, с потухшим взглядом, и тоже молчала. За окном проехала машина, из которой на полную громкость рвался какой-то летний хит, совершенно неуместный здесь и сейчас. Василиса даже поморщилась. Она смотрела в стену, и мысли её текли медленно, тяжело, как вода в замёрзшей реке. Её кидало в крайности. Она не рассчитывала, что будет не полностью беспомощна. Что в случае чего научится жить и без ног. Что инвалидное кресло — это не конец, а просто другой способ передвигаться. Ей казалось, что она будет овощем — не способным пошевелиться, не способным даже ложку до рта донести. — Может, расстанемся? — Что? Она пожала плечами. — А что? Я знаю, как трудно ухаживать за инвалидами. У меня бабка раком болела, когда мне четырнадцать было. По папиной линии. Родители её к себе забрали, в нашу квартиру. Она была абсолютно беспомощна — ни есть сама не могла, ни ходить, ни в туалет. Всё за ней убирать приходилось. Мать с работы приходила и ещё и за ней горшки выносила. Отец помогал, но в основном всё на матери было. А бабка и так всю жизнь была злой стервой, а как стала беспомощной, так вообще с катушек слетела. Орала, обзывалась, говорила, что мы её убить хотим. Вся семья устала. Все ждали, когда это закончится. — Василис… — Я до этого не знала, что можно ждать смерти человека. И что совесть за это даже не мучает. И я не хочу, чтобы ты прошёл через это. Не хочу, чтобы ты видел меня в таком состоянии. Не хочу, чтобы ты начал меня ненавидеть из-за того, что всё твоё время уходит на меня. Что ты не можешь жить своей жизнью, потому что привязан к беспомощному телу. Я хочу, чтобы ты запомнил меня на льду... — Ты с ума сошла? — перебил он. Она замолчала. Он поднялся со стула, сделал шаг к кровати и легонько, постучал костяшками пальцев по её голове — постучал так, как стучат в дверь, проверяя, есть ли кто живой внутри. — Ишь что выдумала, — сказал он, и голос его дрожал — Уже похоронила себя, что ли? Столько людей от этого вылечиваются, а ты нет? Ты вообще в курсе, кто ты? Ты думаешь, я тебя из-за ног люблю? Из-за того, что ты на льду прыгала? Я тебя из-за тебя люблю. Всю. С ногами, без ног, в кресле, на костылях — мне плевать. Ты — моя. И я никуда не уйду. Поняла? Она смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает отчаяние. Он не понимал. Он просто не понимал, на что соглашается. Она попыталась сесть прямее, но тело не слушалось, и она только беспомощно сжала пальцами край одеяла. — Илья, послушай меня, ты не понимаешь. Это будет трудно. Очень трудно. Я не смогу ходить — может быть, никогда. Ты будешь возить меня в кресле. Помогать мне мыться. Переворачивать меня по ночам, если я сама не смогу. Ты представляешь, что это такое — ухаживать за парализованным человеком? Это не романтика. Ты устанешь. Ты возненавидишь меня. Я знаю, о чём говорю, я видела это своими глазами. Он открыл рот, чтобы возразить, но она не дала — слова уже лились потоком, и она не могла остановиться. — Я не смогу родить тебе детей! Ты понимаешь это? Я, может быть, вообще никогда не смогу забеременеть, а если и смогу — как я выношу ребёнка, если у меня спина сломана? Как я буду о нём заботиться, если сама не могу встать? Ты хочешь детей, я знаю, а я… я, может быть, даже этого тебе дать не смогу. Она перевела дыхание. Глаза жгло, но она не позволяла себе заплакать снова, только голос дрожал, выдавая её с головой. — Ты думаешь, у нас будет нормальная семья? Мы даже не знаем, смогу ли я чувствовать хоть что-то. Может быть, ничего и никогда. Ты молодой, здоровый, красивый мужчина — ты правда готов на это? На жизнь без близости? На жизнь, в которой твоя жена — инвалид, которого нужно обслуживать? Ты просто не понимаешь, на что соглашаешься. А я понимаю. И я не хочу, чтобы ты когда-нибудь пожалел. Она замолчала. В палате стало тихо — так тихо, что слышно было, как где-то в коридоре тихо переговариваются медсёстры. — Ты сейчас меня сильно оскорбляешь. Не будет детей — усыновим. Не будет секса — я готов. Я не знаю, как это будет, но я знаю одно: без тебя я не хочу. Ничего не хочу. Поняла? Он взял её лицо в ладони и повторил, глядя прямо в глаза: — Я тебя не брошу. Никогда. И точка. — Мне просто страшно. — Я знаю, маленькая, я знаю.

***

Василиса не знала, что жизнь может так кардинально измениться всего за пару дней. Ещё четыре дня назад она стояла на льду под грохот оваций, а теперь лежала в больничной кровати и наблюдала за спектаклем, который разворачивался прямо перед ней. Спектакль был бурным, эмоциональным и, честно говоря, совершенно абсурдным. Из-за переживаний перессорились все. Плющенко приехал первым же рейсом, едва узнав о диагнозе, и с порога начал командовать. Он настаивал на немедленной госпитализации в Израиль — в ту самую клинику, где когда-то лечился сам, где ему сделали несколько операций на спину и буквально поставили на ноги. Стивен, который всё это время был рядом и координировал действия врачей, крутил пальцем у виска и говорил, что это безумие: какие перелёты, когда ей вообще двигаться нельзя? Здесь, в Канаде, лучшие и ведущие клиники, специализирующиеся на спинальных травмах. У неё здесь гражданство, страховка. Зачем рисковать и лететь через океан? Они орали друг на друга в коридоре, но Василиса слышала каждое слово. Плющенко напирал на то, что не доверит свою девочку каким-то канадцам, что он ту израильскую клинику лично знает, что там творят чудеса. Стивен парировал, что чудеса творят и здесь, если не устраивать цирк с переездами. Потом Миша, пытаясь разрядить обстановку, ляпнул что-то про то, что Василиса теперь может стать паралимпийским спортсменом — всё-таки опыт есть, характер есть, а там, глядишь, и новые медали. Он сказал это с улыбкой, явно надеясь, что она оценит шутку. Но оценила не она. Айслу, стоявшая рядом, возмутилась до глубины души: как он вообще может такое говорить, когда она лежит и не знает, будет ли ходить? Миша, осознав, что сморозил глупость, начал оправдываться, но было поздно — теперь они с Айслу тоже были в ссоре. А Василиса лежала, смотрела на эту суету и думала: «Лучше бы поесть принесли, честное слово». Она чувствовала себя странно — не главной героиней этой драмы, а скорее зрителем в первом ряду. Все эти люди любили её. Все хотели помочь. И все по-своему сходили с ума. Может быть, это и было доказательством того, что она не одна. Но сейчас, если честно, ей больше всего на свете хотелось, чтобы они просто сели, замолчали и дали ей поесть. Спокойное утро выдалось только тогда, когда в палату пришли Роман и Татьяна. Татьяна с порога деловито поставила на тумбочку контейнеры с едой. Василиса едва не застонала от счастья, когда почувствовала запах. Ей наконец-то принесли нормальную еду, а не больничный поднос с безвкусной кашей и холодным чаем. Она ела, а Роман и Татьяна сидели рядом и рассказывали новости. Оказалось, пока она спала, страсти улеглись, и семья всё-таки пришла к общему решению. Споры о том, куда её везти, прекратились после того как выяснилось, что один из врачей, который когда-то оперировал Плющенко в Израиле, несколько лет назад переехал в Канаду и теперь работает в клинике Ванкувера. Плющенко, узнав об этом, сразу успокоился: он хотел, чтобы Василиса попала именно к этому специалисту, и теперь не важно было, в какой стране это произойдёт. Главное — в нужные руки. Стивен оказался прав, но тактично промолчал об этом. Уже вечером её перевели в другую больницу. Там её встретила команда врачей, которая сразу начала подготовку к экстренной операции. Времени на раздумья не оставалось: медлить было нельзя, и каждый час промедления мог стоить ей шанса на восстановление. Её переодели, взяли последние анализы, анестезиолог пришёл поговорить о предстоящем наркозе.

***

Операция шла больше десяти часов. В специально отведённом крыле клиники, куда пускали только родственников и самых близких, собрались восемь человек. Они заняли небольшой холл с мягкими креслами и автоматом с кофе, который за эти часы опустошили почти полностью. Илья сидел в углу, сгорбившись и уперев локти в колени, и время от времени поднимал голову, чтобы бросить мрачный взгляд на собравшихся. Он уже трижды обошёл холл по периметру, дважды пытался читать какие-то журналы, но не мог сосредоточиться ни на одной строчке. — Какого чёрта вы вообще все здесь? — проворчал он, обращаясь сразу ко всем. — Только мешать ей будете после операции. Заняться нечем, что ли? Стивен, у тебя вообще-то тур через месяц. Миша, ты в Казахстан собирался. Айслу, Изабо — вы-то куда? Вам тут что, концерт? — Мы её семья, — спокойно ответила Изабо, даже не поведя бровью. — И мы имеем право быть здесь. — Я не говорю, что вы не имеете права! — Илья вскочил и заходил по холлу. — Я говорю, что это не поможет! Мы все тут сидим, как в очереди к врачу, а ей от этого не легче! — Тебе тоже, — тихо заметил Стивен. Илья резко остановился и уставился на него. Назревала перепалка. Миша, который и так был на взводе, встрял с комментарием про то, что Илья «слишком много на себя берёт», и понеслось. Они с Ильёй сцепились словами, вспомнили какие-то старые обиды, Миша в сердцах бросил что-то про то, что Илья «опять всё контролирует», Илья огрызнулся, что Миша «вообще не понимает, о чём говорит». Татьяна в какой-то момент велела им заткнуться. Они заткнулись. Ненадолго. А в Ванкувере, в доме Василисы, было тихо. Лиза и Саша Плющенко подметали двор. Не потому что это было нужно, просто они не могли сидеть без дела. Лиза методично водила метлой по каменным плитам, смахивая невидимую пыль, и молчала. Она была непривычно тихой. Саша подбирал редкие листья, упавшие с клёна, и тоже молчал. Он не был так близок с Василисой, как Лиза, но она всё равно была частью его жизни, и он волновался. — Как думаешь, всё пройдёт хорошо? — спросил он наконец, нарушая тишину. Лиза остановилась, оперлась на метлу и посмотрела куда-то в сторону. — Она Бессмертная. Она справится. — Дай Бог.

***

Татьяна выгнала Мишу и Илью на улицу, вытолкала в двери с наказом «не возвращаться, пока не остынете». Они и сами понимали, что перегнули. Вторая ссора за эти бесконечные часы ожидания была уже лишней, но нервы у всех были на пределе. Илья вышел первым, сунул руки в карманы и уставился на парковку перед клиникой. Миша вышел следом, встал рядом. Они молчали. Мимо проезжали редкие машины. Весна в Ванкувере была обманчивой: вроде семнадцать градусов, солнце светит, но ветер с океана пробирал до костей. Илья поёжился в своей лёгкой куртке и мрачно заметил: — Почему так холодно? Апрель вроде. — Это Канада, — философски ответил Миша. — Тут всегда холодно. Даже когда тепло. Они снова замолчали. Потом Миша легонько толкнул Илью локтем в бок и кивнул в сторону круглосуточного магазинчика на углу: — Может, сигарет купим? Илья поморщился: — Я не курю. Миша фыркнул и закатил глаза: — Ой, да кого ты обманываешь. Я о тебе всё знаю, Малинин. — Миш, мне не семнадцать, я не балуюсь таким. Шайдоров снова кивнул в сторону магазинчика. Илья вздохнул и покачал головой. — Не сейчас. Она бы меня убила. — Она лежит под ножом, — Миша пожал плечами. — Вряд ли она сейчас о тебе думает. — Вот именно, — ответил Илья. — Поэтому я должен думать о ней. Миша ничего не сказал. Просто кивнул, и они остались стоять вдвоём у дверей клиники, глядя, как ветер гоняет по асфальту листья. Айслу и Изабо, вымотанные долгим ожиданием, заснули на диване — Айслу привалилась щекой к плечу Изабо, а та уронила голову ей на макушку. Стивен, сидевший рядом, снял с себя пиджак и укрыл их обеих. Плющенко дремал в кресле, но то и дело вздрагивал, просыпался и бросал тревожный взгляд на дверь операционной. Роман пытался читать какую-то газету, но уже полчаса смотрел в одну и ту же строчку, не понимая ни слова. Все клевали носом, проваливаясь в поверхностный, тревожный сон. И тут у Романа зазвонил телефон. Он дёрнулся, сбрасывая с себя дрёму, глянул на экран — Доча. Он поднялся, отошёл к окну и прижал трубку к уху: — Да, Лиз. Что случилось? — Пап, тут такое дело… Ты только не волнуйся! — Лиза, говори. — У нас микроволновка сгорела! Где тут свет вырубить? А то она искрится! Роман на секунду прикрыл глаза. — Каким образом, у вас сгорела микроволновка? В трубке послышалось какое-то шуршание, приглушённый голос Саши: «Скажи, что это был я!», и Лиза, явно пытаясь сохранить остатки достоинства, выпалила: — Мы хотели испечь кое-что по рецепту из тиктока. Ну, знаешь, там яйцо, мука, шоколад, и всё это в микроволновке за пять минут… В общем, что-то пошло не так. Роман отнял телефон от уха и посмотрел на него так, будто тот мог дать ему ответ на вопрос «за что мне это?». Потом снова прижал к уху: — Лиза, дочка. Слушай меня внимательно. Не трогайте микроволновку. Вообще. Даже близко не подходите. Саша, ты тоже. Найдите электрощиток — он в коридоре, слева от входа, серая дверца. Откройте и опустите рубильник с надписью «кухня». Поняли? — Поняли! — хором ответили Лиза и Саша. — И чтобы больше никаких рецептов из тиктока. Никогда. — Хорошо, пап. Он сбросил звонок и устало опустился в кресло. Татьяна, которая проснулась от разговора, вопросительно подняла бровь. Роман только махнул рукой: — Микроволновка сгорела. Татьяна вздохнула и откинулась обратно. Где-то в другом конце холла проснулся Миша и, зевая, поинтересовался, что случилось. — Нельзя их одних оставлять, — пробормотал Роман. — Василиса потом голову отвертит, если с её любимой дачей что-то случится. И Илье заодно. — Что Илья то? Я тоже в детстве в микроволновке кексы делал. — Ты яйца взрывал, оболтус. — Сказала Татьяна. Дверь операционного крыла открылась. Вышел врач. Все, кто был в холле, мгновенно вскочили. — Операция прошла успешно, — сказал он. — Мы сделали всё, что планировали. Осколки удалены, позвоночник стабилизирован. Сейчас она отходит от наркоза. Состояние стабильное, но ей нужен покой. Навестить её можно будет завтра вечером. Илья опустился обратно на стул и закрыл лицо руками. Роман положил ладонь на плечо сына. Плющенко кивнул, и в его глазах блеснуло что-то очень личное. А девочки обняли друг друга. Долгие часы ожидания закончились. Она справилась. Как всегда.

***

Торчать в больнице ей пришлось целый месяц. Месяц, наполненный болью, усталостью, маленькими победами и большими разочарованиями. Она училась заново всему: садиться с помощью медсестёр, потом стоять, держась за поручни и делать первые неуверенные шаги. Когда она впервые встала, её едва не вырвало — голова закружилась так, что мир поплыл перед глазами, и она вцепилась в руки медсестры с такой силой, что побелели пальцы. Постепенно возвращалась чувствительность. Она даже начала чувствовать ступни которые из за спорта всегда немели. В один из дней к ней пришли Стивен и Изабо. Они сидели у её кровати, рассказывали новости, а потом, переглянувшись, признались: они наконец-то решили готовиться к свадьбе. До этого им было так лень заниматься всеми этими хлопотами — списки гостей, цветы, музыка, меню, а теперь вдруг поняли: пора. Василиса слушала их и вспомнила что про свою свадьбу она забыла. А ведь они с Ильёй готовились к августу. До августа оставалось всего ничего, и она прекрасно понимала: к тому времени на ногах она вряд ли будет стоять. Во всяком случае, не так, как мечтала. — Знаете что, — сказала она, глядя на Стивена и Изабо, — забирайте мою свадьбу. Серьёзно. У нас уже всё готово: организатор отличный, несколько ключевых дел решено, дата есть. Если хотите — можете всё переделать под себя, но база уже есть. Чего добру пропадать? Стивен и Изабо замерли. Потом переглянулись, и Изабо замотала головой: — Это же безумно дорого. Мы не можем просто так взять и… — Можете, — перебила Василиса. — У меня теперь другие приоритеты. Я хочу, чтобы вы были счастливы. И чтобы свадьба была красивой. Считайте это нашим с Ильёй подарком. Стивен хотел что-то возразить, но Василиса посмотрела на него тем самым взглядом, который не допускал споров. И он сдался. Одна свадьба, может, и откладывалась. Но другая — рождалась прямо сейчас. И это было прекрасно.

***

Василису выписали, и они решили остаться в Канаде. Врачи рекомендовали отправить её в реабилитационный центр, но у Василисы с этими центрами были особые, абьюзивные отношения. Она слишком хорошо помнила стерильные палаты, запах антисептика, монотонные голоса психиатров и то давящее чувство одиночества, которое накрывало её каждый раз, когда за ней закрывалась дверь. Нет, спасибо. Она осталась дома. Дома было хорошо, но скучно. Она лежала на спине в гостиной, потому что диван там был шире и окна выходили на лес. По вечерам Илья помогал ей вставать, и они медленно, шаг за шагом, ходили по комнате. Днём приходил тренер по ЛФК, заставлял её делать упражнения, которые казались простыми, но отнимали все силы. Илья взял на себя всё: готовил, убирал, следил за приемом лекарств и иногда, когда ей было особенно тошно, просто сидел рядом и молчал. Василиса ненавидела корсет, который ей приходилось носить. Жёсткий, негнущийся, он обхватывал её торс от груди до бёдер и напоминал о себе каждую секунду. В нём было неудобно лежать, невозможно сидеть, и даже дышать получалось через раз. Но она хотя бы научилась садиться сама. Это было достижением. Илья вернулся из магазина под вечер, и с порога заметил перемены. На журнальном столике стоял букет свежих цветов и плетёная корзинка с апельсинами и голубикой, а на диване, поджав под себя одну ногу и откинувшись на подушки, сидела Василиса. В руке она держала шоколадный брауни, который с видимым удовольствием поглощала. Выглядела она умиротворённой. — У нас кто-то был? — спросил он, разуваясь и проходя в гостиную. — Бенуа, — ответила она, облизывая пальцы. — Заезжал поболтать, развлёк меня. Слава умным домам — даже вставать не пришлось. Ну, при всём желании до двери я бы всё равно не дошла. А так — открыла голосом, впустила, поболтали. Он цветы принёс и фрукты. И уехал. Илья кивнул и опустился в кресло напротив. Но она ещё не закончила. — А ещё место крёстного для первого ребёнка забронировано. Илья моргнул: — Что? — Бенуа Ришо, — пояснила она. — Он что-то так растрогался, пока мы болтали, что мне пришлось пообещать сделать его крёстным нашего первенца, чтобы он успокоился. Ну а что? Он хороший. Будет учить ребёнка французскому и чувству стиля. Илья откинулся на спинку кресла и уставился на неё: — А как же Стивен? Миша? Ника Эгадзе? Джейкоб? У нас вообще-то очередь из желающих, если ты не заметила. — А они-то что? — она невозмутимо откусила ещё один кусочек брауни. — Не одного же ребёнка я рожу. Всем достанется. Стивен будет крёстным второго. Миша — третьего. Ника — четвёртого. Джейкоб — пятого. Всем хватит. Илья расхохотался, запрокинув голову: — Пятого? Ты собираешься рожать пятерых? — Я Бессмертная, — она величественно пожала плечами. — Мне можно. — Ты сначала ходить начни без корсета, а потом уже планируй пятерых, — он улыбался. — Начну, — пообещала она. — Кстати, о Мише. Он разве не мусульманин? — Не знаю… Ну Михаил же. — Илья, казах же. — Справедливо. — Ну вот, — она кивнула. — Сначала спросим, потом родим. А Бенуа я уже пообещала. Не могла отказать, он чуть не плакал. Сидел, держал меня за руку и говорил, что я его муза, что он без меня не выжил бы в этом сезоне, что я вдохновляю его на великие свершения. Ну как тут откажешь? Илья покачал головой: — Ты невыносима. — Я знаю, — она улыбнулась. — Но вы все всё равно меня любите.

***

Утро началось с привычного ритуала. Илья отнёс её в ванную. Ванная была просторной, светлой, с большим окном. Специальный стул для душа, который они заказали ещё в первые дни после выписки, стоял в углу, но Илья предпочитал обходиться без него. Он опустил её на деревянную скамейку у душевой зоны, помог снять корсет — она поморщилась, когда жёсткий материал наконец отстал от кожи, — и стянул через голову её домашнюю футболку. Потом включил воду, отрегулировал температуру и, убедившись, что напор не слишком сильный, начал поливать её плечи из лейки. — Так, — сказал он буднично, намыливая ладони шампунем, — Идём на свадьбу? Он принялся мягкими круговыми движениями втирать пену в её волосы. Она молчала, пока его пальцы массировали кожу головы, пока пена скользила по вискам и затылку, пока он осторожно, чтобы не попало в глаза, смывал её тёплой водой. — Ты серьёзно? — спросила она наконец. — В таком унизительном положении обязательно это спрашивать? — В каком унизительном? — он убрал лейку и потянулся за кондиционером. — Ты про ванную? — Про всё, — она повела рукой, очерчивая себя, скамейку, его руки в пене. — Ты меня купаешь. Я сижу голая и не могу сама себе даже голову помыть. И ты в этот момент спрашиваешь, пойдём ли мы на свадьбу. Это как-то… символично, не находишь? Он хмыкнул и принялся наносить кондиционер на пряди. — Чего ты вякаешь? Я тебя сто раз уже купал. Ты в первый раз, что ли, стесняешься? — Я не стесняюсь, — она поджала губы. — Просто это не тот момент, когда хочется обсуждать выход в свет. — А мне кажется — самый подходящий, — он снова взялся за лейку и начал смывать кондиционер, придерживая её за затылок, чтобы вода не попала на лицо. — Мы вдвоём, никто не мешает. И я вижу, что ты от меня прячешься. Не глазами, а вот здесь, — он коснулся мокрыми пальцами её виска. — Поэтому спрашиваю сейчас. Пока ты не успела надеть маску. Она вздохнула. Он отложил лейку, взял мочалку, намылил её гелем с запахом граната и начал мягко проводить по её плечам, рукам, спине, обходя места, где кожа всё ещё была чувствительной после операции. — Нет, — сказала она наконец. — Я не хочу. Ты иди, а я останусь дома. — Почему? — Потому что тебе надо отдохнуть. Я вижу, как ты начинаешь уставать. Он перестал водить мочалкой и, держа её в одной руке, другой взял её за подбородок и развернул к себе лицом: — Я устаю, это да. Но это другая усталость. Не та, от которой хочется сбежать. А та, после которой ложишься спать и знаешь, что сделал всё правильно. Понимаешь разницу? — Понимаю, — сказала она. — Но это не отменяет того, что я сейчас — обуза. Я по состоянию хуже, чем младенец. Младенец хотя бы весит меньше. Он тихо рассмеялся и снова взялся за лейку, смывая с неё остатки пены, потянулся за полотенцем. Закутал её в него — мягкое, нагретое на батарее, — и, прежде чем поднять на руки, чтобы нести обратно в спальню, замер на секунду. — Ты не обуза, — сказал он. — Ты моя жена. Ну, почти. Мы это обсудим ещё. Я заварю чай. А ты пока подумай. Просто подумай: хочешь ли ты там быть. Не ради них, а ради себя.

***

Илья пил чай, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдал за Василисой. Она медленно, шаг за шагом, шла от обеденного стола к креслу у окна, опираясь на ходунки. Четыре месяца прошло с операции. Четыре долгих, изматывающих, но полных крошечных побед месяца. Конец августа, за окнами ещё тепло, и океан блестит в лучах заходящего солнца, а она идёт. Врачи хвалили её. Реабилитация шла отлично, даже быстрее, чем они предполагали. Мышцы постепенно возвращались к жизни. Но настроение становилось всё хуже. Не пропорционально прогрессу, а словно вопреки ему. Она всё больше напоминала себя семнадцатилетнюю, колючую, закрытую. Ту, что прятала боль за сарказмом и отталкивала всех, кто пытался подойти слишком близко. Она отгораживалась от ситуации, в которой оказалась, как будто могла этим что-то изменить. На свадьбу они так и не пошли. Отправили подарок — что-то красивое, из списка молодожёнов, — и записали видео с поздравлениями. Василиса тогда сидела перед камерой, улыбалась, говорила правильные слова, и только Илья знал, чего ей это стоило. А потом выключилась запись, отвернулась к стене и замолчала на весь оставшийся вечер. Сегодня, в день свадьбы, она почти не вставала. Лежала в кровати до самого вечера, глядя в потолок. Илья приносил ей еду — она отказывалась, потом всё же съедала пару ложек, потом снова ложилась. Он не лез с вопросами, не пытался развеселить, просто был рядом. Но когда часы показали почти полночь, он вошёл в спальню и сел на край кровати. — Ты чего? Она не повернула головы. Так и лежала, глядя в потолок, сцепив руки на животе. — Мне обидно. Я так хотела провести этот день иначе. Смотреть, как Изабо идёт к алтарю, как Стивен нервничает и забывает, куда девать руки. Я должна была стоять там, рядом с ними. А вместо этого я лежу здесь. Просто лежу и смотрю в потолок. Это несправедливо. — Знаю, — сказал он. — И ты меня бесишь, — добавила она и повернула голову. — Ты мог бы пойти. Тебя приглашали. Ты вообще-то друг жениха, если ты забыл. Зачем ты тут? Зачем ты меня караулишь? Я взрослая. Я бы справилась. — Потому что я хотел быть здесь. Я хочу быть с тобой. Это не караул. Это выбор. — Ненавижу, когда ты прав. — Я знаю, — он взял её за руку. — Но я всё равно буду рядом. Даже когда ты меня бесишь. Илья вышел на задний двор, чтобы проверить, закрыты ли ворота. Ночь была тихой, почти безветренной, и он успел сделать всего несколько шагов по дорожке, как вдруг из темноты раздался оглушительный хлопок, затем ещё один, и ещё, и на него обрушился дождь из разноцветных конфетти. А потом — громкий, заливистый смех и чей-то восторженный вопль. Илья отшатнулся, вскинул руки, и из его уст вырвался такой отборный, сочный русский мат, какого он сам от себя не ожидал. Он стоял, весь осыпанный блёстками, с бешено колотящимся сердцем, и смотрел, как перед ним из темноты проступают четыре знакомые фигуры. Миша, Айслу, Изабо и Стивен. Все в свадебных нарядах, все счастливые и немного пьяные. Стивен держал в руках хлопушку, из которой только что выстрелил, а Миша уже ржал, сгибаясь пополам. — Вы… — выдохнул Илья, всё ещё пытаясь отдышаться. — Чтобы я ещё раз доверил ключи от своего дома вам! Вы с ума сошли?! Вы мне чуть инфаркт не устроили! — Мы сбежали со своей свадьбы! — гордо заявил Стивен, и в его глазах плескалась мальчишеская радость. — Привезли алкоголь и торт, — добавила Айслу и подняла над головой бутылку, поблескивающую в свете фонаря. — Без вас скучно, — закончила Изабо, и было видно, что она искренне, до глубины души рада стоять здесь, на этом крыльце, в этом дурацком конфетти. Илья выдохнул, покачал головой, но губы уже растягивались в улыбке. Он обнял Мишу, потом Изабо, хлопнул по плечу Стивена, и вся компания двинулась в дом. Василиса лежала в спальне и уже начала беспокоиться, когда услышала шаги. Дверь распахнулась, и в комнату ввалилась вся компания. Её подняли с кровати, усадили в кресло, подоткнули под спину подушку. Миша уже резал торт прямо на журнальном столике, Айслу разливала что-то по бокалам, Изабо устроилась на подлокотнике кресла, привалившись к Василисе, и гладила её по плечу. Стивен стоял, прислонившись к дверному косяку, и улыбался. Свадьба Изабо и Стивена, как они рассказали, прошла намного спокойнее, чем четыре года назад у Миши и Айслу. Никаких скачек на лошадях, никаких грандиозных тостов, которые длились по полчаса. Просто красивая церемония, уютный зал, близкие люди. Они показывали видео с торжества — как Стивен чуть не уронил кольцо, как Миша произносил тост и сам растрогался до слёз, как Изабо танцевала с отцом. Василиса смотрела, улыбалась, пила что-то безалкогольное из красивого бокала и чувствовала, как обида, давившая на неё весь день, медленно отступает. Чуть позже, когда за окнами уже начал маячить рассвет, Василиса лежала на диване, укрытая пледом до самого подбородка. Голова её покоилась на коленях Ильи, и он рассеянно перебирал её волосы, пока остальные болтали. Разговоры в этот предрассветный час текли особенные — негромкие, душевные, без суеты. Вспоминали прошлое: первые соревнования, дурацкие падения. Смеялись тихо, чтобы не разбудить соседей, и говорили, говорили, говорили. Василиса перевела взгляд на Айслу. Та сидела на полу, скрестив ноги по-турецки, и в её руках уже несколько часов была одна и та же бутылка с водой. Ни капли алкоголя. За весь вечер — ни глотка. Василиса прищурилась. Она слишком хорошо знала, что Айслу не из тех, кто отказывается от бокала вина просто так. И эта загадочная полуулыбка, с которой она сидела весь вечер, тоже не укрылась от её внимания. — Ты чего не пьёшь? — спросила она негромко. Айслу подняла глаза. Улыбка стала чуть шире, чуть теплее, и она опустила взгляд, коснувшись ладонью живота. — Да ладно? — Василиса приподнялась на локтях и уставилась на неё. — Айслу. Ты серьёзно? — Да, — тихо ответила та. — Только Миша пока не знает. Это секрет. Василиса перевела взгляд на Мишу. Тот сидел на другом конце дивана, совершенно счастливый, слегка пьяный, и с энтузиазмом рассказывал Стивену про какую-то новую программу тренировок. Он явно ничего не подозревал. Илья проследил за её взглядом и вопросительно поднял бровь, но она только покачала головой — мол, потом. Айслу поймала её взгляд, и они обменялись безмолвным, понимающим кивком, который бывает только между женщинами, когда одна из них только что доверила другой самое сокровенное. Василиса снова откинулась на колени Ильи и улыбнулась. Кажется, впереди их ждал ещё один повод для праздника.