Ars - Искусство

Инк стоял посреди огромного белоснежного зала, отливающего золотым вечерним светом. Стоял неподвижно. Цок. Цок. Звук каблуков эхом разливался. Его мать в бешенстве. Уязвлённое самолюбие, задетая гордость. И кем? Тем, кого она считала мусором. Очередной стул летит в дальний угол, и вещи, что ещё лежали на столе, отлетают с громким звуком. Что-то трескается. Ломается. Она срывает с себя дорогущее ожерелье и смотрит на него. Улыбается. Широко, истерично. Под немым взглядом своего сына откидывает украшение. Резко разворачивается и идёт к сыну. Смотрит безумно. Серый цвет отливает белой пеленой. И так контрастирует с абсолютно спокойными и бездонными глазами Инка. Хватает его за плечи. Дышит рвано. Тяжело. Обжигающе. Инк хочет отпрянуть. Ему не нравится это ощущение. Не нравятся её прикосновения. То, как её присутствие удушает его. Как каждый раз он думает о том, что она ему мешает, как она стала угрозой. Но он стоит. Неподвижно. Как статуя из мрамора. И впитывает. Каждое её слово. Каждое движение. Ждёт. Когда она сделает один шаг и совершит то, после чего Инк будет вынужден сделать свой ход. Сделай. Его. — Ты! — она взвыла, противно режа слух. — Ахахах. Обрывается. Он слышит её дыхание слишком близко. — Ты… — она сжимает его плечи до боли. — …ты сломаешь его для меня. Инк реагирует. Быстрее чем понимает. Его тело сжалось и напряглось. Разум стал ещё ближе к тонкой границе. Угроза. Остаться человеком — не приоритет. Он почти подаётся вперёд. Воздух становится тяжелее. И, может, это несправедливость мира, но удача была на стороне матери. — Ты видел. Он смотрел на тебя. — Она нежно гладит его по щеке. — Как же он смотрел. Взгляд не отводил. Смотрел, даже когда ты не видел. Инк подмечает: его заметили. Нужно быть осторожнее. — Ты понимаешь, что это значит? — Она резко хватает за подбородок и поднимает выше. — Он. Твой. Просто… не спугни. Последние слова она почти нежно пропевает и отходит от сына, оставляя того с немым вопросом, но с заметно спавшим напряжением. План всё ещё был так себе. Но свои плюсы Инк в этом увидел. Правда, логика этой женщины его поражала. — Привязанность, тоска, зависимость. Ты сделаешь так, чтобы он стал нашим милым песиком. — Она кружилась, одержимая своим безумием и радостью от будущего плана. У этой женщины давно были проблемы с головой. Она подходит к Инку и берёт его за руку, уводя за собой. Вынуждая его танцевать с ней — движения точно выверенные. И каждое движение идеально. Вальс, где ты не ведёшь, но играешь. И они кружат. В огромной белоснежной комнате. И в то же время, где-то далеко Эррор боролся с собственным безумием. --- Он плохо помнит, как дошёл до дома и как оказался на кровати. Он давно не испытывал настолько сильную ярость. Когда внешние звуки превращаются лишь в раздражающий шум, а мир замедляется. Кажется, он выпал из этого мира. Он не был спокоен. Не был злым. Он был никаким. Скуривая уже пятую сигарету, уже не чувствуя их вкуса, он откинулся на спинку кровати. Припоминает, что они вышли из того злополучного ресторана. Разговор с Рипером. И вот он уже отвозит Эррора домой. Говорит тому закрыться и не выходить. А он не был в состоянии даже выйти. Откат от сильной агрессии всегда был не менее сильным. Он сжимает пальцами шёлковую ткань. Выдыхает дым. Он ненавидит курить вот так. Ненавидит запах, который потом оставался в комнате. Но сегодня был другой случай. Он открыл ящик. Лекарства. Срок истёк. Устало хмыкнул — даже здесь не везёт. Пошёл за водой. Сегодня он будет спать. --- Действие оказалось всё таким же эффективным, как и раньше. Ночью он ни разу не встал, вырубился почти моментально и проснулся с тупо пустой головой и вырубленными эмоциями. Побочный эффект. Скоро пройдёт, но ему он был нужен. Эррор идёт, делает кофе, закуривает, кормит Мурку, возвращается в комнату. Чисто на автомате, выверенными движениями. Садится. И сидит. Минуту. Две. Пять. По комнате раздаётся громкий звонок. Не сразу отреагировав, он всё же находит телефон. На столе. На экране — Рипер. Контакт он подписал сам, и Эррор так ни разу и не сменил: «Душечка моя». — Да? — он отвечает и садится обратно. — Ого, чувак, что с тобой. — на том конце слышно шум улицы. — Нормально всё. — … — Рипер замолкает. — Инк тебя обыскался, даже мне набрал. Ответь ему. Эррор молчит. Инк был той самой причиной, почему он не хотел ни о чём думать. Почему хотел лежать и спать прямо сейчас. — Короче, я сказал, если что — набирай. — Рипер сказал быстро, но в этом скрывалось многое. Эррор вздыхает. Кажется, даже таблетки не могли угасить всё полностью, стоило ему только услышать это имя. Закрывает глаза. Инк. Открывает. Ему правда нужно ответить. Иначе тот заявится сюда. И это будет совсем не кстати. Заходя в чат, он видит кучу сообщений: Инк его потерял, ему это не нравится, он уже готов отправляться на поиски. Эррор читает и отвечает: «Я сплю» И пишет, что к нему нельзя. --- Он снова открыл глаза. Кажется, был уже день, и состояние приближалось к обычному. Раздражённое, странное. — Тц. — он было рванул выпить ещё таблетку, но вовремя себя остановил. — Как это всё заебало. Перед глазами мелькают картинки, сменяясь одна за другой. Разрывая голову. Он с силой сжимает волосы, пытаясь взять себя в руки. Должен взять себя в руки. Делает глубокий вдох. Считает до пяти. Выдыхает. Не помогает. Дыхание рвётся, сердце колотится сильнее. — Мяу. Слышит жалобное мяу. Хватает Мурку на руки, прижимает к себе. Тёплое. Живое. Безопасное. Проходит пара минут. Мурка устраивается удобнее под ласковыми поглаживаниями. Сердце выравнивает ход. Голова даёт знать, что всё нормально. Он задерживается в этом положении еще на немного. Делая тяжёлый выдох, Эррор откидывается на кровать. Берёт телефон — ни одного сообщения от Инка. Он прочитал. Но не ответил. И Эррор чувствует тревогу. Не ту, которую гасил минуту назад. Другую. Ту, где он бьёт. Ту, где он защищается. Или… защищает. Он не был уверен, что именно им двигало бы больше. Но ёбаное желание набить лицо его мамаше резко вырвалось наружу. — Пошло всё нахуй. — он откинул телефон. Рваться он точно не собирался. Никуда. Разборки устраивать тем более. Инк был ему никем. Всё ещё никем. И он не собирался его защищать. Спасать. Или волноваться. Только вот. На телефон поступает звонок с незнакомого номера. Он отвечает. И слышит этот мерзкий, сучий голос. Голос той, чью голову он мысленно сворачивал пару раз. Она предлагала помириться. Ей показалось, что они друг друга «недопоняли», и она хотела «сработаться» с Эррором. Он был готов засмеяться во весь голос, давая волю своему безумию. Но только с особым удовольствием согласился. Сказал ласково, мягко, уважительно: — С огромным удовольствием. --- Тик. Так. Тик. Стук. Эррор без особого удовольствия смотрит вперёд, роняя вилку обратно на тарелку, поковыряв в ней пару раз. Во взгляде — отвращение и ненависть. Ставит локти на стол, подпирает руку. И думает, что ему душно. Впереди сидит стерва в юбке. Прямо, аккуратно, ухожено. «Сучка, выглядишь так, будто реально мириться решила». Улыбается хитро и хищно. Но телом напрягается. Его изрядно заебало сидеть в белоснежной комнате и вилкой водить по тарелке. Реальное ощущение, что он попал в психушку. Ещё на входе он почувствовал, как становится тяжело дышать. Красивое место, да вот наполнение дерьмо редкостное. Вот Эррор мог сказать об этом доме. — И нахуя я здесь? — в последний раз посмотрев с отвращением на эту траву вместо еды, он решил поторопить события. — Как я и сказала. — Она делает паузу, вынуждая собеседника дождаться. — Узнать друг друга поближе. — Поднимает взгляд. Смотрит спокойно, хладнокровно. Аккуратно подносит вилку к губам, размеренно откусывает кусок. Эррор хмыкает, голову выше поднимает. Неосознанно. Смотрит на неё сверху. — Пытаясь отравить? — Это правильное питание. Вам бы подошло. Эррор хотел было что-то сказать, но замолчал. Бесполезно. С такими людьми бесполезно говорить. И какого чёрта он вообще пришёл? Чего он, блять, ожидал? И он, сука, знал чего. Но не хотел признавать. Не хотел говорить. Иначе это станет реальностью. — Совместная трапеза сближает. — Она снова смотрит, поднимается, подходит ближе. Сокращает дистанцию. — Вы так не думаете? — и не оставляет выбора. Он кривит лицо. Мерзость. — Что? — ему это дерьмо не нужно. — Знаете, до свидания. Тратить своё время на это. — Он показательно тыкает в неё. — Пустая трата моего времени и сил. — Встаёт. — Удачи вам в поисках раба. Последнее он говорит специально. Он знает — не найдут. А если найдут, то и ему покажите. Возможно, это будет он же. Грубыми, тяжёлыми шагами он направился к дверям. Отчего-то чувствуя, как она улыбается. Эррор не видит, но по спине пробегает холодок. Слышит свой каждый шаг, каждый её стук каблука, каждый вдох и выдох слуг. Тотальный контроль. Где ты не можешь позволить себе лишнего. Эррор напряжен. В такой обстановке невозможно чувствовать себя иначе. Дверь открывается, и — — Мам, ты зва… Он чувствует, как в него врезается что-то тёплое, ниже ростом. Опускает взгляд и видит белые волосы. Инк. Дыхание сбивается. По телу проходит дрожь, покалывание от прикосновения. Он дёргается, но стоит на месте. Он никогда не хотел сбежать. До этого момента. — Эррор? — говорит очень тихо, так, чтобы было слышно только им двоим. Замирает. Руками цепляется, отходит не сразу. Эррор улавливает этот низкий, тихий тембр. Его движения. Дыхание. Секунда. Инк отходит, позволяя программисту выдохнуть и разглядеть его. Жив и здоров. И сам же себя корит за эти мысли. За то, что вообще, блять, об этом думает. Но тело чувствует, как спадает напряжение, как мышцы расслабляются и уголок губ слегка приподнимается. Он всё ещё ничего не понимал. Злился. Хотел уйти. Но как и всегда — продолжал стоять. — Ага. — глухо, так же тихо. Цок. Цок. Эррор разворачивается на звук каблука. А этот звук действует на нервы. Она подходит ближе. И он встаёт прямо, закрывая собой вошедшего. Не видит, не понимает. Но делает. Женщина лишь улыбается. Мягко смотрит. — Мой сын тоже хотел с вами поближе познакомиться. — Она всё же подходит ближе. Инк идёт навстречу. Ему нельзя показывать, что они знакомы. А Эррор явно не справлялся. — Он у меня творческий, и вы заинтересовали его. Инк молчал. Она говорила. — Вы ведь не откажете в небольшой услуге? Зубы скрипят, руки по обыкновению сжимаются. Он хочет отдёрнуть этого тупого художника подальше. Потому что тот, видимо, не понимал, что с таким дерьмом лучше не стоять рядом. — С удовольствием, — цедит. И переводит взгляд на Инка. И видит глаза. Ёбаный радужный придурок. Он провёл его. --- На улицу опускалось красно-оранжевое закатное солнце, окрашивая все в такой же цвет. Вечерний ветер неприятно пробирался под кожу, напоминая, что осень — не лето. Мягкий запах цветов, шелест деревьев. Всё гармонично смешивалось в одну красивую картину. И посреди неё на какой-то странный, высокий стул усаживался черноволосый парень. Он был раздражённым. Неловким. Рядом был второй. Спокойный. Размеренный. Поправлял его одежду, волосы. Без слов. Еле касаясь. Иногда поднимал глаза и сталкивался с красными, что внимательно следили за ним и смущённо отворачивались, стоило их за этим застукать. Эррор хотел было что-то сказать, пару раз, но каждый раз замолкал. Стараясь выровнять дыхание. Не думать о лишнем. Не думать о том, что у него, кажется, паническая атака от такого количества прикосновений. О том, что он задерживается на дрожащих ресницах слишком сильно. О том, что ему не нравится, когда его касаются. И о том, что ему не понравилось, когда перестали и ушли к холсту. — Постарайся не двигаться, — он слышит мягкий голос художника. И не знает, что творится в его голове. Рой мыслей стал слишком сильным. А реакция тела — слишком явной. Сидит. --- Он берёт в руки кисть — и ощущает, как она становится частью его тела. Ровное дыхание. Он смотрит на холст. Что-то трещит. Прикрывает глаза, прислушивается к себе. Ничего. Слушает мир. Ничего. Открывает и видит перед собой лишь холст и сидящего впереди парня. Инк в своём мире. И в этом мире он — творец. Белый, чистый холст. Смотрит художнику в душу. Сталкивается с таким же белым цветом и растворяется в бесконечно пустом пространстве. Это была его суть. Ничего. Именно то, что он старался скрыть, самостоятельно заполняя разными красками, даже не зная их значений, лишь бы было похоже на человека. Рука опускается, кисточка захватывает цвет. Светло-серый. Подносит. Делает первую линию. Вторую. Ведёт аккуратно, осторожно. Заполняет белое пространство серым. Он ощущает, как его собственная рука тяжелеет, как мысли и воздух удушают. Серый. Он казался Инку цветом неопределённости. Ставшим вторым, что он смог познать в этом мире. В мире, которому был не нужен. Где его детство соединялось с ощущением боли в теле, с незнанием за что, с желанием от этого избавиться. И он нашёл способ. Синий. Рука становится ещё тяжелее. Он невольно выпрямляется. Просто выучил. Просто знает. Выводит, заполняя пространство, оставляя серый по краям как рамку. Этот цвет особенно сильно любила его мать. И в нём он отзывался чем-то тёмным и мрачным. Как та комната, где он был запер, когда повиновался матери. Или когда в очередной раз ошибался в движениях, видел, как синее платье приближается, оставляя на его руках такие же синие синяки. Кисточка отходит от холста. Она хочет дополнить, усилить. Инк делает его темнее. Вырисовывает колючую лозу. Ведь упав в неё однажды, он не смог выбраться. Оказался в клетке, болезненно впивающейся в кожу. И тогда он стал ассоциировать это с матерью. Добавляет туда чёрный. Чёрные цветы распускаются на ветвях. Его граница, его сторона, которая ждёт, когда он «убьёт в себе человека». Инк очищает кисточку и смотрит вперёд. Солнце уже сильно опустилось, оставляя Эррора сидеть под почти красными лучами. Инк смотрит непозволительно долго. Внутри что-то хрустнуло вновь. Он возвращается к холсту. Берёт фиолетовый. Создаёт из синего и лозы рамку для другого цвета. Фиолетовый ложится неровно. Чуть легче, но всё ещё давит. Инк ассоциировал его с моментами, когда люди боялись его или не могли понять. Непонимание, которое передавалось и ему. Вынуждая вновь и вновь изучать, где он ошибся, где дал сбой. Где был не таким, каким надо. Мазки рваные. Как и его мысли. Он действительно не мог понять. До сих пор не мог. Снова убирает кисточку в воду, растворяя краску. Слегка поднимает уголки губ. Его краски растворились точно так же, стоило ему оказаться одному. Смотрит. И решает. Бледно-жёлтый. Для него это стал день, когда он впервые что-то стал желать для себя. Узнал, что с помощью рисования можно выражать эмоции и чувства. Он хотел попробовать. И это стало его жизнью. Тем, что заполняло его пустоту. Но уже по его желанию и воле. Он стал творцом. И сотворил себя, свой мир. Свой холст. Оценивает. Задумывается. Заполняет середину получившегося круга жёлтым. Немного неаккуратно и быстро. Но не потому, что он был ему неприятен. Он был ему всё ещё не до конца ясен. Жёлтого в его жизни стало много, когда он познакомился с парнем, состоящим из этого цвета. Дрим. Он стал его первым другом, первым человеком, рядом с которым даже его игра ощущалась комфортно. Фон закончен. Смотрит на Эррора. Тот выглядит увлечённым, заинтересованным, но уставшим. От долгого сидения тело затекло, и он хоть и старался этого не показывать, но то плечом двинет, то рукой. Лицо выражало крайнюю степень недовольства. Инк был уверен: если он сейчас окликнет его, то услышит что-то грубое, раздражённое. И почему-то это заставило уголки его губ приподняться. Приятно. Ему действительно это нравилось. Он приступает к силуэту. Начинает с неясных мазков кирпичного с оттенком бордового. Цвет выделялся слишком сильно. Несмотря на то, что был тоже мрачным, Инк ощущал его легче. Цвет был похож на их первую встречу. Мрачный, но лёгкий. Непонятный и интересный. Выбивающийся из того, что он уже успел узнать. Взгляд за холст. Эррор морщит лицо от севшей на него мошки, но не двигается. Инк не понимает, но, кажется, опять что-то ломается. Не на холсте. В нём. Возможно, когда дорисует, сможет понять, что это. Берёт ещё один цвет. Снова чёрный. Но уже не для себя. Чёрный был неотъемлемой частью Эррора — и во внешности, в одежде, и внутри. Инк не видел его светлым и мягким человеком. Он знал, что внутри того сидит тьма. Возможно, такая же, как у него. Оттеняет, вырисовывает линии, делает объём и лёгкость. Уже видит, как из-под его руки появляются очертания. Такие знакомые, но ещё не полные. Меняет кисточку. Он должен углубиться. Рука сама тянется к глазам. Для Инка они стали роковыми. Красный. Чистый. Горячий. Почти обжигающий. Цвет, которого у него было мало в жизни. И он не знал, что, раз столкнувшись с ним, не оторвётся. Рисует и помнит. Как полыхали огни в глазах. Красным окрашивалось всё вокруг. Инк уже не видел ничего, зафиксировавшись на них. Буквально. Видя и днём и ночью. Кисточка замирает. Он отвлекается. Смотрит на Эррора. Долго. Опасный, дикий, живой свет. На который Инк повёлся. Он был слишком другим, не похожим на него. Страсть. Воля к жизни. Борьба. Буря внутри и снаружи. Эррор буквально пылал и сгорал в своём же огне и восставал из этого же пепла, чтобы сгореть вновь. И всё это сливается в красновато-телесный. Полосы. Странные, необычные родимые пятна. От которых парень выглядит иногда так, будто его душа плачет. Изнывает. И он не знал почему — от своего же огня или от причины этого огня. Но они были его частью. Его внутренней силой. Картина постепенно обретала всё больше деталей. Он уже мог видеть, как сквозь неё на него смотрит Эррор. Как эти самые глаза продавливают его белую душу, заставляя обнажить её и показать: вот он я. И те принимают. Без слов. А теплом. Он делает пару линий, мягко соединяя цвета, делая плавные переходы. Отмечает, что Эррор вышел чётким, мягким, с переходами. Что сильно разнилось с фоном — рваным, грубым. Но Инк чувствовал в этом своё. Всё-таки это была его жизнь, и он ценил её. Какой бы она ни была. Время уже давно позднее. Его мать предпочла уйти. Эррору стало ещё сложнее держать себя, так что он всё-таки немного сменил положение. Инку казалось, что Эррор спрашивал, может ли он, но художник был слишком увлечён, чтобы ответить. Солнце давно скрылось за горизонтом, оставляя их в темноте, освещаемых лишь фонариками. Но Инк отчётливо видел. Он вырисовывал рядом деревья. Зелёный. Напомнил ему о Рипере. Листики аккуратно ложились вкруг. От Рипера было спокойно. Он всё ещё немного напрягал Инка, но нравился ему. Оставались последние линии. Последние штрихи. Он добавляет золотистый, смешивает местами с оранжевым, жёлтым. Добавляет свет. Волосы, одежда, лицо, листва. Оживляет её. Наполняет. Заставляет дышать. Не забывая и про тень, падающую от этого же света. Инк замирает. Кисточка опускается на колени. Он чувствует, как ноют спина и руки. Но дыхание замирает. Инк был всегда таким. Ему было чуждо горе или радость. Он не понимал, как это плакать, когда больно. Не знал, что такое радость от желанной игрушки. Не привязывался и не ненавидел. Не ожидал ничего и просто плыл по реке, что несла его. И ему было плевать — лёгкое это течение или огромные волны, водоворот или гавань. Он мог приспособиться к любой ситуации. Главное — он мог продолжать рисовать. Но глядя на то, что получилось, кажется, он понял. Что в нём ломалось. И понял он только в момент, как оно сломалось. Эррор заметил, что Инк убрал кисточку и просто уставился, и решил, что всё. — Инк? И, может, если бы художник был прямо сейчас в мире и слышал его, он смог бы удивиться. Тому, как Эррор впервые зовёт его по имени. Как подходит и выглядит слишком уставшим, но отчего-то спокойным. Возможно, успевшим за это время побеситься и успокоиться. Но он смотрит на картину. «Он» окружает Эррора. Ломается. Трещит по швам. Его старый мир ломался. Он больше не мог жить одним рисованием. Не хотел жить, как жил до этого. Потому что, глядя на все эти цвета, он видел слишком многое. Эррор осторожно подошёл. Положил руку на холст, слегка наклонился, тенью навис над Инком и посмотрел на него. Инк чувствует. Смотрит в ответ. Красный. Но он выглядит слишком мягко, нежно и тепло. Так будто Инк — не просто человек перед ним, а что-то драгоценное и живое. Он смотрит не на картину. На него. Треск. Он тянет руку. Хочет почувствовать тепло. Хочет коснуться. Он не видит больше фон. Не видит холст. Видит лишь его. Эррор — его мир.