Memoria - Память

Первое, что увидели его глаза, был красный. Яркий, насыщенный цвет. Он не знал его названия тогда. Но он ему нравился. Он всегда тянулся к этому цвету. Маленькими ручками. Хотел проверить — такой ли он тёплый, как выглядит. Он оказался обжигающим. Женщина. Его собственная мать смотрела на него. Он не знал, что этот взгляд значит. Протянул маленькую, совсем крошечную ладошку — и почувствовал в ней резкое, неприятное. Тело сжалось, задрожало. Из глаз потекла вода. Чуть позже он узнал: это боль от удара. Но почему его ударили? Он попробовал ещё раз. Боль. Он потёр свою ладонь. Ладонь горела не сразу. Сначала — холод и онемение, как если бы он держал что-то ледяное. А потом — жар, который пополз вверх по руке, под кожу, и поселился где-то глубоко под рёбрами. Тупая, ноющая тяжесть. Она не проходила, даже когда он переставал тереть. Стало только хуже — теперь горело и снаружи, и внутри. Другая попытка. Взяли за руку. Тепло. Потянулся снова. Жжётся. По-новому. Кожа покраснела и щипала ещё долго. Он дул на неё — так делала «мама», когда он плакал. Не помогало. Он уже старался ходить сам. Подходил к ней. Уголки его губ дёргались — он пытался сделать так же, как она делала с другими. Хотел, чтобы она посмотрела на него так же. Он шёл к ней, протягивая уже подросшие ладони. Женщина что-то делала с тем лицом, что он знал. Он пролепетал что-то. Её лицо преобразилось — и он заплакал. Его не ударили. Но внутри что-то сжалось, будто ударили чем-то невидимым. Он не знал тогда этого слова. «Обида». Но он не сдавался. В другой раз попробовал снова — и его взяли на руки. Это было приятно. Тепло разлилось по всему телу, как вода, в которой его мыли, только изнутри. Коротко. Но по-настоящему. А на следующий раз его грубо толкнули. Он ударился об пол. Где-то на теле появлялся ещё один синий круг. Он болел, если нажимать. Если не нажимать — не болел. Но пальцы сами тянулись проверить: болит ещё или прошло? В какой-то день он замер. Красный. Это были глаза его матери. Теперь он знал, что значит этот взгляд. Боль. Больше он не пытался. Он наблюдал. Может, он просто не понимает её. Или она его. Ведь язык длинного человека был сложный, непонятный. Он стал подражать. Старался воспроизводить. Первое слово, которое он сказал женщине с поднятыми уголками губ: «Ненавижу». Он не знал его значения, но часто слышал от неё. Оно звучало резко, отрывисто, как лай собаки из переулка. Она тогда снова его ударила. Так он узнал, что это плохое слово. «Папа» иногда сидел в кресле. Всегда там сидел. Когда мама кричала, он смотрел в стену. Эррор запомнил его спину лучше, чем лицо. Он понял: так можно общаться. Стал изучать слова. У обычных вещей появлялись странные названия. Люди перед ним становились «мама» и «папа». Было ещё одно слово — странное, слишком рычащее и грубое. «Эррор». Он не любил, когда слышал его. Оно означало боль. Лучше отойти или спрятаться. Ему нравились прогулки на улице. Тогда «мама» была добрее. Даже держала за руку и не била. Иногда он смотрел на других детей. Они широко открывали рты. Он не знал, что это значит, но было интересно. Он пробовал спросить — ему никогда не отвечали. Тогда он перестал спрашивать у «мамы» и «папы» и попробовал спросить у таких же маленьких людей, как он. Когда играл на площадке, подошёл к одному из них. — П'ивет. — и протянул руку. Он долго тренировался. Шептал это слово себе под нос, пока сидел в тёмной комнате. Оно было трудное — язык не слушался. Второй посмотрел на него. На лице появилось странное выражение — чем-то похожее на «мамино». Ребёнок заплакал. Он его не трогал. Даже не дотронулся. Только сказал слово. Разве слова могут делать больно? И «мама» этого ребёнка пришла. Она смотрела так же, как его «мама». Неужели все «мамы» так смотрят? В тот день его побили и оставили в тёмной закрытой комнате. Он оставался там уже не первый раз. И больше не просил его выпустить. Лежал. Спал. Лежал. Спал. Дверь открылась. «Мама» смотрела другим взглядом. Таким она не смотрела раньше. Впервые за долгое время из глаз потекла вода — тёплая. Он и забыл, что так бывает. «Мама» предложила прогуляться. Взяла за руку. В ладошке было тепло, и это ему нравилось. Они вышли и остановились где-то в большом месте. Она что-то сказала и показала пальцем на землю. Он не понял что, но знал: ему нужно остаться здесь. Он стоял. Попробовал походить по кругу. Снова стоял. Заболели ноги. Он сел. Это был последний день, когда он её видел. Лёг. Спине было неудобно. То, на чём он лежал, отдавало в теле дрожью. Дрожь начиналась от земли, поднималась через лопатки в шею, и зубы сами начинали стучать друг о друга. Он не знал, что это холод. Знал только: тело трясётся, и это неприятно. Но зато он увидел, что наверху. Кажется, он никогда не смотрел туда раньше. Там было так же темно, но горели какие-то точки. Маленькие, блестящие. И одна большая. Они молчали. Не били. Не кричали. Просто были — и этого оказалось достаточно, чтобы он забыл о холоде. Ему стало очень интересно. Хотелось понять и узнать: что это? Он услышал странный звук. Похожий на что-то страшное. Сжался в комочек, стараясь спрятаться, как прятался от «мамы». А потом понял: звук исходил от него. Внутри живота что-то скручивалось в тугой узел, а потом снова расслаблялось с глухим, утробным звуком. Он хотел кушать. Но продолжал ждать. Ждал. А потом — он не помнит. Он сидел возле какой-то большой штуки и доставал оттуда что-то похожее на то, что иногда давала мама. Набивал этим рот. Грязно. Жадно. По щекам текла вода. Когда живот перестал урчать, захотелось пить. Тогда он впервые ушёл далеко от места, где она его оставила. Шёл долго. Он знал, что пить — это вода, но не знал, где её взять. Шёл и шёл. Встретил кого-то такого же роста, как он. Только стоял на четырёх ногах и был весь в волосах. Рука сама потянулась — стало интересно. Существо пахло странно, резко, не так, как люди. Существо открыло рот и зубами сделало больно руке. Потекло что-то тёплое и мокрое. Он одёрнул руку и убежал. Бежал долго, не смотрел под ноги. Споткнулся об камень и повалился кубарем вперёд. Кожа на коленях содралась, в неё вбилась мелкая грязь и камешки. Жгло так, будто он снова коснулся горячего. Когда смог сесть, осмотрелся. Вода. Он нашёл воду. Встал и увидел, как по телу течёт что-то красное. Как глаза «мамы». Так иногда бывало, но сегодня текло сильно. Красное бежало из руки, сгибая пальцы в липкую тёплую перчатку. Он не знал, что делать, и пошёл к воде. Когда открыл глаза, сверху опять было темно. Он не понял, что произошло — просто пил воду. Голова гудела, в ушах звенело. Тело было ватным и чужим. Попробовал встать — не смог. Он не испугался. Просто отметил: тело не слушается. Наверное, так бывает. Рядом было много-много красной воды. Ему это не нравилось. Он ушёл. Так он жил. Ходил. Кушал. Пил. Спал. Его никто не замечал, и он ни к кому не шёл. Со временем он научился отвечать злому существу с зубами. Стал бороться за еду, за место. Если зарычать громче, если ударить первым, если показать зубы в ответ — существо отступает. Так было проще. Так было правильно. Он не нападал. Он защищался. Пока в один день. Он сидел на земле в каком-то переулке и пытался камушком что-то рисовать на асфальте. Так делали другие дети. Он выучил много новых слов. Наблюдал, повторял. Узнал, что красная вода — кровь. И если её много вытечет, он умрёт. Но что значит «умереть» — не знал. Знал, что «подарок» — это что-то, что вызывает у других детей широкую улыбку. Узнал, что такое улыбка. Откинул камушек, потому что не получалось. И услышал голос. Сначала не повернулся. Его никогда не звали. Но голос настырно звучал и, кажется, приближался. Он замер. Повернулся. Тело напряглось, пальцы сжались в кулак сами — он уже знал, что иногда нужно драться. — Эй, мальчик. Ты чего тут сидишь? — взрослый человек. Женщина. — Ну, иди сюда. Он отошёл. — Характерный. Не укушу. Идём. Он знал, что значит слово «идём», но куда и зачем — нет. Женщина пугала. Колени дрожали — так же, как когда он слышал шаги «мамы» за дверью тёмной комнаты. Но она улыбалась. Он смотрел внимательно, изучал её лицо: нет ли там того же, что у «мамы». Он не заметил, как она подошла слишком близко, а когда заметил — уже не смог вырваться из её рук. Брыкался. Кусался. Вырывался. Её руки делали странные движения. Гладили. Это было тепло и страшно. Тепло — как тогда, когда «мама» взяла его на руки. Но это тепло не закончилось болью. Он ждал удара. Удара не было. Рука всё гладила и гладила, и это пугало сильнее. — Ну-ну. Давай тише. Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо. Её голос был другим. Он ещё не слышал такой голос. Он брыкался, пока остатки сил не покинули его маленькое тело. Он уснул. Когда открыл глаза, что-то яркое врезалось в них. Он зажмурился. Больно. Дёрнулся. Зарычал. Его держали — несильно. Он открыл глаза. Всё ещё больно, но нужно видеть. — Характер — ужас. — тот же голос. Странный, тяжёлый. — Стой смирно. Понимаешь, что говорю? Боль в глазах ушла, и он смог увидеть: он стоял в какой-то большой белой штуке. Рядом вода и что-то тёмное. Женщина была рядом, но не в штуке. Держала что-то. Он рванул, попытался вылезти. Штука была странной, он скользил в ней и падал. Вода попала в нос, в рот, защипала глаза. Он закашлялся, зафыркал. Но не заплакал. Он давно не плакал от боли. — Ахах, ты мне нравишься. — женщина улыбнулась опять. И он не чувствовал боли. Странно. Он встал. Насторожился. Наблюдал. Она мягко водила руками по его телу. Там, где проходила тряпка, кожа становилась светлее. Он смотрел, как исчезает грязь, и не узнавал собственное тело. Иногда на её лице появлялось странное выражение — он такого не знал. — …какой ужас… ты… Он не понимал: что — ужас? Он — ужас? В тот день он впервые увидел себя. В зеркале стоял мальчик: бледный, кожа на костях, чёрные редкие волосы. Он смотрел внимательно. Подходил ближе. Увидел красный. Дёрнулся. Но взгляд был другой. Из красного шли странные штуки. Он коснулся. Провёл пальцем по лицу в зеркале, потом по своему. Красные полосы тянулись от глаз вниз. Они были частью его. Не рана. Не кровь. Просто он сам. Может, это от воды, что текла. Постепенно эта женщина стала его чему-то учить. Странно. Так делали с другими детьми, а с ним — нет. Так он узнал, где он. Это его дом. Приют для таких, как он. Для каких — он не понял. Но слово «дом» ему понравилось. Здесь не нужно было драться с собаками за еду, искать воду, спать на земле. И тут он каждый раз узнавал что-то новое. Правда, боль была и здесь. Другие дети говорили ему слова: «уродец», «тупой». Говорили с выражением лица, которое он уже знал, — похоже на собаку. Ему это не нравилось. Он дрался. Потому что они кусались. Вот и он кусал. В ответ. Сильнее. Разве он нападал первым? Нет. Он отвечал. Он не виноват. --- — Так. Давай ещё раз. — женщина сидела рядом и помогала ему. — Ре… ка. — он проговаривал с трудом. Горло саднило, как будто он проглотил что-то острое. Но он старался. Смотрел в книгу внимательно. Река — это место, где много воды. --- — Так. Ты уже знаешь, что такое имя. — голос строгий, ровный. — Может, вспомнишь, как тебя зовут? Или давай придумаем тебе имя. Он замер. Первые слова, которые он сказал «маме», всплыли в голове. «Ненавижу» было плохое. — Эрр…ор… Он сказал только второе. Грубое. Резкое. Рычащее. После этого его стали звать Эррор. Он плохо понимал, зачем. Но со временем привык. --- Он шёл по каменной дорожке. Заметно окрепший. Нёс в руках корзинку с бельём. Рядом шла молодая девушка со светлыми волосами и глазами, которые будто светились изнутри. Её звали Ториэль. — Эррор, ты сегодня опять поругался с ребятами? — ласково спросила она. Она ему нравилась. С ней было тепло. Тепло исходило не от рук — от неё самой. От голоса. От того, как она наклоняла голову, когда слушала. — Они сами виноваты. — он буркнул и отвёл взгляд. — Ну вот и как злиться на такого милого мальчика. — она нежно на него посмотрела. Её рука легко коснулась его волос, поправила чёлку. Он дёрнулся — но не отшатнулся. С ней было можно. Она не делала больно. Никогда. Раздался звук со стороны главного входа церкви. — Вот ведь. Совсем забыла. Пошли быстрее. Он не понимал, почему она всегда тащила его, когда приезжали другие взрослые. А когда старшая воспитательница ругалась на неё, она говорила: — Он ведь такой хороший, обязательно кто-то его заберёт. Мы не можем забирать у него шанс. Он не знал, что значит «хороший». Знал только, что в её голосе это звучало мягче, чем другие слова. Хотелось узнать: зачем его должны забрать и куда. Знал, что после таких дней Ториэль приходила с грустным лицом. И старшая воспитательница ему не нравилась всё больше и больше. —— Однажды Ториэль пришла к нему поздно вечером. Не как воспитательница — тайком. В руках у неё была старая, потрёпанная книга. С картинками, на которых ровные строчки значков. Она села рядом, открыла. — Смотри, Эррор. Это называется «код». Люди пишут это — и машины оживают. Понимаешь? Он смотрел на значки, и в груди что-то дрогнуло. Он не знал такого интереса раньше. Схватился за книгу, не мог оторваться. Ториэль тихо улыбалась. Она приносила ему ещё книги — когда могла. А когда не могла, они просто сидели и говорили про код. --- Однажды он бежал к кабинету. К её кабинету. По лицу текли слёзы. Ворвался и взорвался: — Почему? — первый вопрос, который он задал за всю свою жизнь. — Почему ты её уволила? Почему? Он плакал навзрыд, глядя на сильно постаревшую женщину. Голос дрожал, как и всё тело. Женщина медленно развернулась. — Потому что я здесь главная. А нарушение моего порядка — некомпетентность. Ториэль была некомпетентна. — стальной голос, режущий воздух. — Почему? Она ведь была… Он разревелся сильнее. В потухших глазах женщины — только холод. Тот самый холод, который он видел когда-то очень давно. Только глаза не красные. Внутри поднималось знакомое чувство. Дыхание участилось, сердце загудело. — Ненавижу. Я тебя ненавижу. Второй раз в жизни он сказал слово «ненавижу». --- Он сидел у дерева. Рядом обрыв. Он нашёл это место случайно и прятался там от других. Там он плакал. Говорил. Злился. И пообещал себе никогда не прощать старшую воспитательницу. Никогда. Даже если она попросит. Даже если мир рухнет. --- Он сидел в углу двора, пытаясь разобрать очередную книгу , которую нашёл в общей куче старых вещей. Кто-то выбросил — он подобрал. Мимо шли двое. — Слушай, ты не думал, может, макияжем увлечься? Вдруг своё уродство скроешь? Ядовитый голос. Он даже не знал чей. Перед глазами только грязные рты. Он сжал пальцы до хруста. Но стерпел. Если не сдержится — опять накажут. А он не виноват. Он не хочет быть виноватым. --- Дальше был день, который он не забудет. Тёмное место. Он дышит рвано. Глаза бегают, привыкают ко тьме. Страх. Руки дрожат. Тело ноет. Двое. Они подходят. Он дёргается. Вырывается. Отползает. Рука упирается во что-то. Спина — стена. Глаза бегают от одного к другому. — Поиграем? Они касаются. Не бьют. Нет. Хуже. Страшно. Он не может. Глаза застилает пеленой. В голове шум. Рвак. Ткань. Ещё. И ещё. Он больше ничего не слышал. Ничего не чувствовал. Внутри взревел зверь. Не позволю. Не дам. Не умру. Не сдамся. Он с дикой силой рванулся вперёд, прижимая одного к полу. Хватает за голову. Бьёт. Ещё бьёт. Ещё — об металлический пол. Он не улыбается. Он не боится. Он бьёт. Он выживает. Второй кричит, но он не слышит. Не видит, как тот выбегает, как прибегают взрослые, как его тащат, как кричат. Он выжил. Он не виноват. Свет от лампы режет глаза — так же, как в тот день, когда его мыла старшая воспитательница. — Ты понимаешь, что натворил? Он промолчал. — Молчишь? — мужчина потёр переносицу. — Чудо, что он выжил. Тяжёлая папка хлопнула по столу. Его таскали на допросы. Задавали вопросы, на которые он не хотел отвечать. Он не помнил, как бил. Помнил только: когда его оттаскивали, он всё ещё рвался вперёд. Ему было мало. Хотелось, чтобы тот, второй, никогда больше не открыл рот. Его отпустили. Сказали: «Жди». Он не знал, чего ждать. Может, за ним приедут. Может, заберут насовсем. Ему было всё равно. Он шёл по коридору с опущенными плечами, тяжело переставляя ноги. Голова гудела, в висках стучало. Он не чувствовал себя виноватым. Они сами напросились. Сами влезли. Лучше бы его никто никогда не трогал — тогда бы и он никого не трогал. Он проходил мимо кабинета старшей воспитательницы. Дверь приоткрыта — старая, рассохшаяся, никогда не закрывается как надо. — Я ещё раз вам говорю: он воспитанник моего приюта. — знакомый голос старой карги звучал громко. Он не собирался подслушивать. Но остановился. — И если вы собираетесь его посадить, то сначала нужно посадить меня. Ведь это мой воспитанник, и я несу за него ответственность. Глухой удар. Кажется, она хлопнула ладонью по столу. Он ушёл. Быстро. Пока его не заметили. После этого он совсем не мог разобраться — ни в том, что внутри, ни в том, что снаружи. Почему она его защищала? Почему не дала забрать? Он ведь всё время только дрался, ругался и с ней препирался. Ответа не было. Он думал об этом днями и ночами, но не находил. Люди оказались слишком сложными. Непонятными. Нелогичными. Тогда он снова взял книги по программированию — те, что лежали в его углу, те, что появлялись неизвестно откуда. Попробовал разобраться глубже — и ушёл в это с головой. Перестал пересекаться с другими — и другие перестали к нему лезть. Старшая воспитательница наблюдала. Он не видел. Только замечал, что ему дают то, что нужно: книги, доступ к старому компьютеру, возможность не ходить на общие занятия. Он чувствовал что-то — и не знал, что это. Не тепло. Не благодарность. Что-то другое. Но это давало возможность. Так мальчик прожил до своего совершеннолетия. Преуспевая в своём увлечении, даже начиная выкладывать что-то. То, что самому было непонятно и что хотелось объяснить. Возможно, это было первое, от чего его красные глаза горели не желанием сжечь. Когда он уезжал из приюта, он не обернулся. Не попрощался. Он просто взял свои немногочисленные вещи и уехал. В большой город. Где пытался заниматься любимым делом. Пытался жить. Зарабатывать. Выживать. Он умел. Он привык. Он старался обосноваться на новом месте. Нашёл работу — разнорабочий. Она кормила его, дала место. Грязное, сырое общежитие. Но его. Он там спал. Ел. Жил. И однажды под его видео появилось странное сообщение. Кто-то восхитился его навыками и хотел встретиться. Он не знал, что чувствовал от этого. Но согласился. --- В каком-то старом кафе он сидел и слушал джазовую музыку из радио. Поскрипывал пол, деревянные стулья были неудобными. Он сжимал руки, пальцы сами сплетались в замок и расцеплялись. Сердце билось чаще обычного — он не различал, от чего. Просто ждал. Ждал и чувствовал что-то внутри — странное, как предчувствие. — Добрый день, Эррор? — лёгкий мужской голос раздался где-то рядом, и он посмотрел в его сторону. Пара белых глаз. Ледяных. Бездонных. Не страх — узнавание. Будто эти глаза всегда стояли у него за спиной. В переулке. У ручья. В тёмной комнате. Он не видел их — но они были. Всегда. — Да. Он коротко ответил и подождал, пока его собеседник сядет. Это был первый долгий разговор с человеком за всю его жизнь в городе. Возможно, и за всю его жизнь в приюте. Его слушали. Спрашивали. Смотрели. Внимательно. Изучающе. И всё оборвалось в один момент. Короткий звук вызова. Эррор отвечает. Молчит. Слушает. «Эррор, старшая воспитательница… она…» Голос в трубке говорил ещё что-то, но он уже не слышал. Внутри всё оборвалось — резко, как лопается струна. Он не помнил, как встал. Не помнил, как сказал незнакомому человеку, что случилось. Тело двигалось само — быстрее, чем он успевал осознать. Он не понимал, почему этот человек повёл его к машине. Усадил. Спросил куда. Он не знал. Просто говорил. Делал. Отвечал. ... Но он не успел. Он стоял на своём любимом месте. Прямо перед обрывом. В руках его был листок. Он прочёл его уже. По щекам текло. Вода. Тёплая. Как тогда — впервые за долгое время. Он не вытирал её. «Эррор. Я не хотела тебе писать. Ты был несносным мальчишкой и ушёл, даже не попрощавшись. Но я старая женщина и хочу высказаться, даже если ты не услышишь. Это не письмо-раскаяние. Это не просьба о прощении. Если бы я прожила свою жизнь ещё раз — не изменила бы ни одного решения. Я помню, как встретила тебя: грязного, худого, едва дышащего в переулке. Ты не слышал меня. Или не хотел. Я уже думала, что не успела. Но то, как ты брыкался, как рвался за жизнь — этого я никогда не забуду. И никогда не пожалею, что тогда привела тебя. Не пожалею, что вымыла, вырастила, выучила. Не пожалею, что защищала тебя. Даже перед теми, кто хотел посадить. Ториэль была права в одном: ты был хорошим. Я знала это. Но я знала и другое: люди — это те ещё твари. Они приходят и смотрят на детей с милыми, любящими глазами. Но если есть «дефектный» — он уже как собака, у которой одно пятнышко не так. И это уже мерзко. Я не могла позволить ни тебе, ни ей столкнуться с этим. Не хотела, чтобы ты сломался ещё сильнее. Но я позволила ей другое. Она узнала о твоём интересе — а я не смогла скрыть. Ты был так увлечён, а она могла помочь. Она отправляла тебе книги, деньги. Всё, что ты получал после её ухода — это было от неё. Я только передавала. Эррор. Мы, взрослые, глупые люди. Мы не всегда знаем, как правильно. Не всегда можем быть теми взрослыми, которые нужны. Но мы хотели дать тебе будущее. Может, это было ошибкой. Может, я лишила тебя будущего. Но тогда я считала это лучшим решением. Поэтому не потеряй это. Береги себя. Ты упрямый мальчик». В тот день он плакал. И просил. Мысленно. Просил прощения у Ториэль. Просил прощения у каждой. Он просил прощения у неё — у этой старой карги, которую поклялся ненавидеть. И он не пришёл. Ни на похороны. Ни на могилу. Он встал у главных дверей церкви. Смотрел на вмятину в двери, оставленную им же. Слышал, как рядом становится его новый знакомый. Тихо зовёт, спрашивая, поедет ли он. Он не отвечает. Разворачивается. И уезжает. Не прощаясь. Не извиняясь. Не оборачиваясь. Оставляя эту боль внутри себя. --- Рипер оказался на удивление странным, но комфортным человеком. Он помог ему с работой, находил заказы по его специальности. Бывало, приходил и просто говорил с ним. Эррор не умел этого делать, но почему-то с этим человеком давалось легче. Будто Рипер видел больше, чем показывал. Словно принимал всю ту тьму, что была в нём, — и не отрекался от неё. И время шло. Неумолимо. Он не успевал за ним, как бы ни гнался. За это время он стал больше понимать своего первого друга. Тот был странным, взбалмошным, упрямым, но человеком дела. В его хаосе был порядок — невидимый, но железный. И он старался. Старался делать работу и просто быть. Быть обычным человеком. Человеком, который шёл домой вечером и просто задержался. Человеком, который смолчал на пьяные слова в свой адрес. Человеком, который пытался… Пытался — пока его не схватили. Сначала — просто рука на плече. Чужая. Тяжёлая. Потом — голос. Пьяный, грязный, в самое ухо: «Слышь, а что это у тебя с лицом? Плакал, что ли? Иди сюда, не бойся…» Он дёрнулся. Сбросил руку. Сделал шаг в сторону — и его схватили Он смеялся . Запах перегара и пота. Руки — везде. «Поиграем?» Слово. То самое. Внутри что-то щёлкнуло. Не мысль — даже не чувство. Просто тишина. Глубокая, звонкая, как перед тем, как лопнет струна. Он перестал слышать их голоса. Перестал чувствовать их руки. Мир сузился до одной точки. Точка была красной. Он не помнит, как бил. Не помнит, сколько раз. Не помнит криков — своих или чужих. Пока не убил другого человека. Очнулся. Руки в крови, в чём-то ещё. Под пальцами — не лицо. Месиво. Тишина. В ушах — только гул. Его чуть не стошнило. Сердце рухнуло вниз, в живот, в землю. Он убил. Своими руками. Его всегда оттаскивали. Его всегда… Он убийца. Он бежал. Ноги несли его сами — через переулок, через улицу, через дворы. Лёгкие горели. В голове — ничего. Только гул. Только красный. Он не знал, сколько прошло времени. Остановился где-то — у стены, в каком-то проулке. Прижался спиной к холодному и сполз вниз. Руки дрожали. Он смотрел на них и не узнавал. Чужие руки. Грязные. Мокрые. Под ногтями — то, что было человеком. Его трясло. Мелко, непрерывно, как когда-то от холода на земле. Боялся. Боялся тяжести в своём теле и утопающего разума. Боялся всего. ... Но не смог убежать. Его нашли. Быстро. По камерам. Сказали сесть и ждать. В тёмной, сырой комнате с решётками. Это было похоже на место из далёкого прошлого. И он сидел. Ждал. Не зная чего. Не зная — кого. ... — Я тебя вытащу. Жди. Он услышал эти слова от человека, которого знал всего год. Он не поверил. Ничего не ответил. Просто остался сидеть. Только его вытащили. Он снова стоял снаружи. Под огромным небом со звёздами. Рядом с Рипером. В который раз он спрашивал себя: почему? Но он был благодарен. Ему спасли жизнь. Его будущее. Дали возможность. Опять. Были рядом — и не отворачивались. Поэтому он согласился на эту глупую затею. Пошёл лечиться. Пил таблетки. Ходил к врачу. Говорил, слушал, работал над собой. Раздражался. Бесился. Молчал. Снова шел. Делал. Был против когда его врач сказал, что Риперу нужно прийти к ним на занятие. Но ничего не сказал. Сжимал свои руки и считал про себя, прислушиваясь к миру, как его учили. Рипер понадобился из-за его боли от касаний. Нужен был близкий. А кроме него у Эррора не было знакомых. Сначала все ограничивалось: посмотрели, изучили, подошли. Это было странно, нелепо, неловко. Он не хотел. Но каждый раз сталкиваясь с холодным спокойствием старшего, он приближался, не спеша. Так он смог дотронуться до руки чужого человека сам. Потом смог стерпеть прикосновение к нему. А после его врач решил его добить. И сказал, что ему нужно обнять Рипера. Он смотрел на старшего, который улыбался, подшучивал и руки держал расставленными в сторону. При этом выглядел так словно и сам этого ждал. Он проматерился. Шипел. Но подходил. Это был первый и последний раз когда он обнял его. Но это были одни из самых теплых объятий в его жизни.