13/9 — Непризнанная фиксация

      До нового учебного года всего ничего, а жара так и не спадает. Под этим пеклом к стенам Академии приближается человечек, который несёт рюкзак. Прихрамывает, но скорее от тяжести, чем от усталости. Не сбавляет ход, пробираясь сквозь зелёные листья. Вдыхает сладковатый аромат, не ощущая недавней хвои. Зато довольный. И как ему только позволили...       — Клэ-эй! — шапочка приближается с улыбкой колокольчиков, едва держащихся на ниточке.       Паренёк останавливается, поправляя груз. Под утреннее пение птиц подскакивает мальчишка в шортах, футболка которого уже пропиталась какой-то влагой.       — Привет, — он осматривает его. — Как...       — Почему ты даже не предупредил, что уйдёшь? — тот запыхано тараторит.       Мурингтон пожимает плечами.       — Это не так важно, — Клэй продолжает улыбатся. — Зато я выполнил пункт из Кодекса.       — Ты марафон устроил что ли? — Джестро выдыхает. — Ты будто уже всё выполнил, хотя только недавно Гриффиц тебе её выдал.       — Не всё, — он стягивает сумки. — И даже если всё, то это не значит, что нужно будет перестать продолжать совершенствоваться.       Джестро дышит через открытый рот, и это не от жары — непонимание.       — Это грибы что ли..? — наклоняется.       — Самый рассвет, — заумно кивает. — Ещё и...       — Рыба?! — вскакивает.       Некоторое время он просто повторяет "фу", не зная, об что стереть руки. Прыгает. Кривится. Трёт ладони об траву, отрывая.       — Да... — он чуть понижает голос, разминая плечо.       И пока тот втирается в землю — появляются другие голоса. Вместе с облаками смотрит на весёлую компанию в потоке уходящего лета. Не успевает даже отгородится, тут же раскрывая глаза до невозможного.       — Клэ-эй! — звучит громче, оглушая далёкие бубенцы.       Из него вылетает воздух. В него влетает не девочка — стихия, и он чуть ли не валится с ног. А она радостно обнимает его, мотая со стороны в сторону, будто он не обогнал её в росте.       — Ты где был? — она не сбавляет звук.       — Мэйси, что ты делаешь... — вскидывает руки, запинаясь.       Дыхание становится тяжелее. Всё внутри сжимается. Может, это от её объятий он забывает как дышать. К тому же по нему проходится лёгкая дрожь, а чем сильнее она его шарпает, тем больнее вдыхать воздух. Оно пропитано чем-то таким, чего ранее не чувствовал.       — Чувак, мы-то думали, что ты опять раньше нас в Академию вернёшься, а не! — прыжками сокращает дистанцию Аарон, за которым плетётся Аксель и Ланс с соком.       — Я... — он упирается в плечи девочки. — Мэйси, отойди!       — А я тут поспорила с Лансом, что смогу тебя поднять! — она напрягается. — Сейчас–!       Мурингтон извивается как та самая рыба без возможности освободится. А та всё трётся, пыхтит и, кажется, краснеет от неожаданно тяжёлого веса. Почти что поднимает, но он лишь шатается, уткнувшись в макушку. И с какой-то паникой одёргивает её от себя. Пахнет чем-то сладким.       Его руки невольно сжимают её крепче, словно теряет под собой опору. Зато после с паникой пытается противится тому, что хочется поддатся в её наглость.       — Мэйси! — всё же стягивает её, тут же согнушись.       Вместо нападения девочка опускает руки.       Тот начинает гнутся к земле. Сводит колени, а запах сырости впитывается в её влажную футболку.       — Я его... подняла! — она победно изображает всесильную, но падает на сумку. — Больно... что это?..       — Клэй выполнял задания со времён динозавров и ходил в поход, — бурчит Джестро, стерев неприятный запах.       — Ого, котелок! — Хальберт уже роется в предметах.       Поляна становится чуть тише. Точнее молчание уходит, вжимаясь в тени. Прихрамывает в сторону белых коридоров, где привычный запах должен сбить аромат липких пятен. Его передёргивает на каждый шаг.       — Клэй, ты куда?! — кричит в след Аксель, поднимая кувшин: — Мы сок сделали!       А тот уходит. Наверное, слишком устал.

***

      — Какой ужас, ужас, ужас... — нашёптывания, из-за которых косятся работники и однолетки.       Клэй идёт сквозь коридоры, компании каких-то друзей и Мардж с книгами, с которой не здоровается. Прикрывает лицо, чтобы не видел ни он, ни его. И держится под локоть, неестественно быстро идя со сгорбленностью. Коридоры, наполнение светом, становятся пустыми. Глухие шаги и судорожные вдохи. Тело горит, будто под солнцем весь день был.       Цепляется за дверь, распахнув. Уборная, где пахнет хлоркой. Встаёт у раковины. Холодная вода. Умывается.       Пульс в висках не унимается.       — Какая встреча, неужели наш отличник не робот? — смешок возле.       Несколько таких же подростков. Группа, которую не заметил. Не поднимает голову, оттирая руки. Медленнее. Жмётся в раковину.       — Да каменный он, посмотри, только руки и трёт, хотя даже не вошёл в кабинку, — писклявый, не менее противный.       Напор обрывается. Не отпускает; глядит в искажённый вид своего лица на поверхности крана. Кто-то хочет добавить пару слов, а он, как зашёл, так же пошёл к выходу. Правда приходится игнорировать боль внизу живота.       — А чего вы, сэр Занудингтон, в Академии были? — кидают в след. — Я видел тебя в середине лета здесь.       Берётся за ручку.       — Что, ехать некуда? — ещё голос. — Может, вообще...       Дверь хлопает. Вновь теряется в коридоре. И даже эта встреча не сбивает температуру — натягивает ткань, растирая непривычный ожог.       А пути. Развилки. Зона, где заканчивают ремонт...       Входит в иную уборную, куда не позволено идти. Тем не менее наступает настоящее одиночество, хотя слышны голоса снаружи — окна на днях собираются вставить. Вид с третьего этажа мог бы порадовать, если бы не вцепился в раковину.       Подносит руки. Смотрит. Поджимает губы, сжимая бортик вновь.       — Сок, конечно, — хихикает без звука. — Сезон персиков, конечно...       Но лишь прикрывает рот и нос. Тепло, которое осталось от жарких волос, пропитанное летом. Жуёт потерянный вкус моха, который нашёл два дня назад у реки. И опять натягивает футболку, толстовка теснит.       — Не было же такого, не было... — оглядывается.       Сюда не ходят даже уборщицы без ведома директора. Раз сейчас только начало дня — никто и не появится. И он шарпает ремень, приспуская.       — Кошмар, — дрожь ладоней. — Кошмар...       В тело давят. Пульс не унимается, пока дышит сбито. И запах фрукта. Тянет к полу напряжением капель.       — Да что это, что это... — вид, будто впервые увидел собственное тело.       Сидя на корточках, не опускает взгляд. Втыкает в стену. Квадратные узоры. Пытается прикрыться руками, лишь задевая чувствительность болью. Организм, перебывая в напряжение, не находит в душе признака удовольствия, хотя тело говорит иначе.       — Глава четырнадцатая, пункт пять точка девять... — тихо глотает тёплый аромат, — ...рыцарь всего лишь воин без прихоти.       Он вскакивает. Глубоко вдыхает, так же выдавливая густой воздух, пропитанный какой-то горькостью и постоянным постукиванием по бортику раковины.       Разглядывает кран. Синяя и красная точка.       — Нельзя, нельзя... — берётся за рычажок.       Встаёт на носочки. Вырос, но не достаточно, чтобы нормально ощутить воду. Зрачки метаются с цвета на цвет и на нечто, чего ранее не чувствовал. Он тянется сильнее, чтобы подставится под кран. Может, от его веса раковина могла бы сломаться, ведь есть ощущение, что он пытается в неё залезть.       Кран с синей пометку крутится.       Не отходит. Кожа нагревается. Возникает пар. Почти отскакивает, но ближе подступает, не избегая. Сжимается от невозникшего крика. Всё сжимается болью, а первая реакция симпатии наказывается за факт существования.       Особенность этой уборной всегда забавляет тех, кто не забывает, что цвета перепутали. Всегда весело наблюдать за тем, как кто-то включает холодную воду, а льётся горячая, и наоборот. Зато он помнит.       Он меняет направление, и всё резко сужается.       Щиплет раскалённую плоть, обволакивая морозом. Ледянеет, сменяя недавную жгучесть. Тянет затухающей пульсацией и тем же погашением подросткового периода.       И опять крутит вентиль. И снова. До того момента, пока глаза не становятся влажными, а побочных капель не возникает. Лишь отскакивает, по-новой согнувшись. Волдырей нет — а были бы, была бы причина не трогать дольше. Поток не стихает, звуча в унисон шелесту листьев и шуму в его голове. Только рябь. Он пытается согнутся, будто в этой уборной был кто-то ещё, кто смотрит из кабинки за его "лечением". Хотя он и не считает, что сделал что-то ужасное — тело всего лишь мясо...       Только спустя минут пять, когда кроме покалывания и отступившей крови не чувствует утешения — тогда вспоминает про воду.       И опять в колени. Ни звука. Он и не плачет, но и не улыбается, хотя почему-то...       — Позорище, о чём ты вообще думаешь, — его ресницы дрожат, пока обнимает сам себя. — Законы гласят...       Последующие дни он ходил предельно осторожно и как-то боязно, будто о его тайне знает вся Академия. Уж лучше бы знала, ведь думал об этом ночи на полёт... И в медпункт тоже не шёл, сильнее натирая кожу.       Метка табу запечаталась, как персик.