22/18 — Хуже

      В коридорах тепло. Стены Академии, которые ещё недавно были залиты горячим солнцем лета, сейчас отдают всю жизнь, словно консервируют безоблачные дни. Только между портретами и ночными окнами скользит тень. Иногда она движется медленнее, иногда передвигается рывками. Человек может замереть, выжидая секунды, пока пристально смотрит в бесформенное тело собственной тени, и только потом идти.       Впереди очередные двери. Жилой корпус пройден. Знамена на стенах сменяются холодком, который идёт с приоткрытой форточки. Может, это ветер стучит в дерево.       Двери уборных. Их никогда не делят.       Есть только воины. Разделения на "он" и "она" не существует, как минимум в те моменты, когда Академия не спит, а иначе...       Тихий скрип схож на шорох покрывала.       Растрёпанный Клэй замирает в проёме, так и держась за ручку. Он даже не помнит, по какой причине не спит который день, и не уверен, что вообще знает. И вот опять в привычной ему комнате, где каждую ночь умывается... Досадно лишь, что миссию отменили во время похода, а потому вернулся до того, как июль перешёл за середину.       Но ему не послышалось — это правда звук ткани.       Вода прекращает течь. Её выключают, пока она уносит в слив остатки красных разводов. И белая простыня в розовых пятнах, и раковина, и... кожа.       — Чего ты не спишь? — он шепчет в пустоту, хотя голос отражается от силуэта впереди.       — Не спится, — прошипев, Мэйси сразу опускает голову. — Сок разлила.       Она накручивает ткань на руки. Прижимает мокрый комок ближе, пытаясь не затопить пол. Хальберт возится с ним какое-то время, будто пытается спрятать в себе, но лишь дёргается.       — Если что... — он хрипит и робко переступает порог, чуть прикрывая двери, — я могу помочь...       «Это звучало мерзко» — он одёгивает руки за спину.       Распущенные волосы колыхаются, когда дева оборачивается. Хмурится, но веснушки горят так, что можно созвездия разглядеть. Всё так же крутит покрывало, наконец-то начав движение, хотя уходит сгорбленно.       — Не нужна мне помощь, — её голос звучит... сладко?       Тапочки скрипят об плитку пола, пока она слабо шагает в выходу. Сжимается, когда проходит особо близко возле него. Красные пряди тихим огнём скрывают её плечи и шею, в лунном свете превращая в фантом. Может, она вовсе галлюцинация.       Но он чувствует сладковатый привкус металла. Неестественная кровь, которая впервые кричит так сильно.       Позади открывается дверь, и Мэйси теряется в темноте. Почти в тот же момент в проём встаёт Мурингтон, следя за отдаляющимся Персиком. Как она вздрагивает то ли от прохлады, то ли от сводящей мышцы боли. Она поправляет чёлку, спадающие на лицо, и почему-то можно быть уверенным, что её химический состав иной.       Он почти выходит в коридор, чтобы проскользить следом. Якобы беспокоясь, но теперь сам не уверен в собственном решение. Его голоса стают настолько громкими, что могли бы быть отдельными личностями. Кое-как вернувшись за порог в уборную, чтобы не видеть ускользающую фигуру, вдох застревает в горле.       Медленное движение. Клэй оборачивается к окну только чтобы понять — это тот самый третий этаж. Всё те же раковины и кабинки. Теперь вентили не с перепутанными цветами. Однако его накрывает почти паническое осознание масштаба, которое сам и создал.       День рождения пройден. Ей восемнадцать.       Рамки стёрлись, легализовав многое... многое.       Рыцарь приоткрывает рот, как можно сильнее сжимая себя за щёки. Боль отрезвляет тем, что реальность не придумана его мозгом. И все холодные тени, молчаливый вой ветра, теснота пространства — всё разукрашено тёмными красками.       — Нет же, я не мог... — в голос прокрадывается... нечто.       Он наворачивает круги. Логика никак не поддаётся нахлынувшему чувству. Что-то такое, что было вынуждено молчать так долго, насколько даже тренировки казались ноющей болью. Так и сейчас таз болит, будто эти ощущения не преследуют его годами.       — Кошмар, кошмар, кошмар... — его тон с каждым разом всё тяжелее.       Пытаясь умыться, вода кажется такой же колючей. Он бросает это дело, оперевшись на раковину. И запах не выветривается. И то, что он продолжает унюхивать то, в чём страшно признаться.       Кусая изнутри щёку, его ноги едва удерживают тушу, чтобы не нагнать ушедшую.       — Я... — Мурингтон пытается признаться хотя бы себе.       Пространство темнеет, хотя он держит глаза открытыми.       Было время. Долгое. Оно тянулось, как и она на утренних разминках. Что всё ставало длиннее, как и её волосы, которые недавно обрезали по лопатки. И что голос девы ставал всё звонче, острее, а потому искусительней, хотя титул её величия никуда не исчез.       А как долго можно говорить, что это была "защита"? Или наконец-то сказать, что, кроме оправдания, "долг" не перекрывает длительную слежку? А хотела бы она это знать, какие мысли преследовали её девственную душу, и почему никто за всё время не проявил к ней интереса больше, чем в дружбе?       — Ты ублюдок из подворотни. Ты её просто ждал, — он закрывает глаза рукой.       Дрожь не унимается, словно его бьют то ногами, то посторонними предметами. Слёз тоже нет — так и не научился базовым навыкам. А уж лучше стоять на коленях, пока всё внутри сжимается от таких чувств, что не описать словами. Это как длинная мелодия, которая проносится над головой и дальше в глубь. Когда по телу мурашки, а грудь сдавливает такая сила, что без хрипа не выдохнуть.       Это тяготит. Это больно... приятно.       — Ты её растил, ты всех обманывал, ты... — зубы стискаются.       Продолжительное время в уборной ходит шёпот. С каждой фразой всё больше хочется найти лезвие, чтобы просто сжать в кулаке и заткнуться. Чтобы капля упала на мрамор... той же красной рекой, какую она отстирывала.       Ну какой сок? Какой ещё сок?       Насколько мерзко вспоминать древние обряды первых брачных ночей? Он не может ответить, хотя реакция отвечает за него.       — Я хотел её, — он через силу заставляет себя говорить в слух.       Мужчина опускается перед раковиной на корточки.       — Я всегда её хотел... — его стон напоминает крик раненой птицы.       Через время он поднимается. Смотрит в белый умывальник, всё же замечая лёгкий красный след. Он включает воду и, игнорируя чистоплотность, оттирает пятна. Чужие красные пятна, словно слуга или... Ещё недавно они были розовыми. Стирает до скрипа, искусывая губы и вталкивая в себя горячий выдох.       А после день молчал. И два. И через неделю не признался. И спустя месяц всё так же хранил молчание.       Она второкурсница. Иногда он даже рад, что его посылают на задания. Лишь бы не быть в стенах Академии. Хотя парадоксально возвращается с каждым разом быстрее, выискивая привкус персика или то, как в конкретные дни он стаёт слаще.       Защищает, а от кого?       "Правильный" повторяет одно и тоже. Это бесит "Другого", который рисует всё более извращенные сценарии подавленных слов.       Он говорит «Ты ей опасен. Бойся себя» — и он верит, и молчит, и не так сильно волнуется, если приходится быть кем-либо, лишь бы не тем чудовищем, которое прикрывалось благородством.       А что изменилось?