Глава 5. Остывающий пульс

***

Вязкая тьма Сумрачной Чащи сомкнулась над Эвтидой, отрезая звуки, свет и саму надежду на пробуждение. В этом сне не было бегства. Не было криков. Лишь абсолютная, парализующая статика первобытного ужаса. Она стояла босиком на промерзшей, растрескавшейся земле, в самом эпицентре мертвого леса. Вокруг клубился молочно-белый туман, плотный настолько, что казался осязаемым пеплом, оседающим на коже. Она не могла пошевелиться. Взгляд светло-зеленых глаз был прикован к тому, что происходило у ее ног. Из черной породы, пробиваясь сквозь корку льда, вырвался уродливый, шиповатый корень. Он извивался, как слепая змея, источая вокруг себя мертвенный холод. Корень безошибочно нашел ее изящную левую щиколотку — то самое место, которого коснулась белая нить тумана в реальном мире. Мертвое дерево обвилось вокруг ее ноги. Шипы с хрустом вонзились под кожу, пробивая плоть до самой кости. Но крови не было. Ни единой капли. Вместо горячей южной крови в вены хлынул жидкий, концентрированный мороз. Эва судорожно распахнула рот в беззвучном крике. Ледяной яд стремительно поднимался по венам вверх, замораживая мышцы, превращая сухожилия в хрупкие стеклянные нити. Из тумана вокруг нее начали проступать силуэты. Высокие. Ломаные. Их были десятки, а затем сотни. Искаженные сжимали кольцо, двигаясь своими дергаными, бесшумными шагами. Они не тянули к ней свои неестественно длинные когтистые руки. Они просто обступили ее плотной стеной, возвышаясь над ней, как кривые надгробные камни. Гладкие, лишенные лиц головы с серой, покрытой инеем плотью одновременно склонились к ней. И твари начали дышать. Они втягивали ее тепло. Эва физически ощутила, как жар ее собственного тела — сама ее жизнь — вытягивается сквозь поры, устремляясь к этим безликим пастям невидимыми волнами. Кожа стремительно бледнела. Сердце в груди споткнулось, сжавшись от невыносимой боли. Там, прямо под ребрами, распускался уродливый, колючий ледяной цветок, сковывающий легкие. «Отдай...» — шелест чужих мыслей, не имеющих голоса, заполнил ее угасающий разум. Это был Слепой Пастырь Чащи, требующий свою плату. Ее пульс замедлялся. Тух… тух… и тишина. Реальность за стенами Цитадели была не менее жуткой, чем ее изломанные кошмары. Ночь неумолимо близилась к своему исходу. Самый темный, вымораживающий час перед бледным рассветом накрыл Аль-Сафир свинцовым саваном. На восточной стене, нависающей над бездонным обрывом, царило гробовое молчание. Северные Вороны стояли вдоль парапета, сжимая в окоченевших руках арбалеты с тяжелыми болтами. Их дыхание вырывалось изо ртов густыми белыми облаками. Сталь доспехов покрылась толстым слоем серой изморози, кожаные ремни задубели, грозя лопнуть при любом резком движении. Но никто не обращал внимания на мороз. Все взгляды были прикованы к подножию скалы. Амен возвышался над зубцами стены неподвижным монолитом. Его тяжелый плащ остался внизу, на хрупких плечах южной девчонки. Северянин стоял в одном кожаном доспехе, но холод Чащи его не брал. Темный Ихор, спавший в его венах, сейчас превратился в густую, кипящую смолу. Мутация реагировала на присутствие сотен мертвых тварей, скапливающихся внизу, поддерживая температуру его огромного тела на грани человеческих возможностей. От мраморно-белой кожи на шее и лице, не скрытом капюшоном, поднимался заметный пар. Искаженные не атаковали. Сотни вытянутых, неестественно худых силуэтов стояли в белой мгле у самого основания восточной скалы. Они не пытались карабкаться по отвесному камню, как это было на южных воротах. Они просто замерли, запрокинув безликие головы к верхним ярусам Цитадели. Туда, где находилось выстуженное восточное крыло. Это ожидание ломало психику даже закаленным наемникам Севера. — Что они делают, командир? — хрипло процедил Каэлан, стоящий в двух шагах от Амена. Изуродованное шрамом лицо лейтенанта свело судорогой от напряжения. — Стоят так уже три часа. Чего они ждут? Команды? Амен не ответил. Ледяная синева его глаз неотрывно следила за копошением во тьме. Его челюсти были крепко сжаты под льняным платком. Он знал, что они делают. Они вытягивали тепло сквозь толщу камня, пропитывая стены своим мертвым холодом. Они учуяли запах крови наследницы и теперь методично, безжалостно вымораживали восточное крыло, уверенные, что она все еще там. Если бы он оставил ее в покоях отца, к утру от Дома ди Мефрис остались бы только заледенелые трупы. Амен чувствовал мрачное, тяжелое удовлетворение от того, что переиграл их. Эвтида была внизу. В прогретой жаровнями каменной коробке, укрытая его плащом, вне досягаемости их ледяных щупалец. Его Ихор, чувствительный к ее уникальному, обжигающему для него теплу, на протяжении всей ночи работал как радар. Амен чувствовал ее присутствие где-то там, глубоко в казармах, и это знание странным образом успокаивало мутацию, не давая ей сорваться в неконтролируемую ярость. Но вдруг произошло нечто, что заставило сердце гиганта пропустить удар. Внизу, у подножия скалы, единый организм мертвой орды пришел в движение. Сотни Искаженных, до этого смотревших вверх, одновременно опустили головы. Никакого звука. Никакого рыка или хруста ветвей. Они просто развернулись и начали уходить. Высокие ломаные тени одна за другой растворялись в густом тумане, бесшумно сливаясь с черными стволами Сумрачной Чащи. Спустя несколько долгих, мучительных минут у основания Аль-Сафир не осталось ни одного чудовища. Лишь белая мгла продолжала клубиться над мерзлой землей. — Ушли… — выдохнул один из наемников, опуская тяжелый арбалет. В его голосе слышалось абсолютное неверие. — Какого дьявола они ушли? Каэлан вопросительно посмотрел на своего командира, ожидая приказа, но слова застряли у него в горле. Амен замер, словно пораженный молнией. Его ледяные глаза расширились. Дело было не в тварях. Дело было в нем самом. Темный Ихор, еще секунду назад гудевший в венах от напряжения и готовности к бойне, внезапно… затих. Кровь не остыла, но из нее исчезла та самая тягучая, пульсирующая связь, которая держала его в тонусе всю ночь. Его внутренний радар ослеп. Он больше не чувствовал ее тепла. Маяк, к которому так отчаянно тянулись монстры и на который так дико реагировала его собственная мутация, просто погас. Растворился, словно Эвтида ди Мефрис перестала существовать в стенах этой Цитадели. Холодное, расчетливое понимание ударило по сознанию Амена с силой кузнечного молота. Твари ушли не потому, что сдались. Твари ушли, потому что они получили то, за чем пришли. — Никому не покидать посты, — низкий, рокочущий голос Амена прозвучал так страшно, что наемники инстинктивно вжали головы в плечи. — Смотреть в оба. Он не стал ничего объяснять. Амен резко развернулся и быстрым, тяжелым шагом направился к спуску с восточной стены. Его кованые сапоги высекали искры из промерзшего камня ступеней. Внутри нарастала глухая, первобытная ярость, смешанная с незнакомым, царапающим чувством, которое он отказывался называть страхом. Он должен был убедиться. Он должен был увидеть ее. Эвтида вынырнула из кошмара с таким резким, судорожным вдохом, словно ее только что вытащили из глубокого омута. Она резко села. Широко распахнутые светло-зеленые глаза в панике заметались по комнате, не сразу узнавая грубые каменные стены нижнего яруса. Здесь было жарко. Огромная чугунная жаровня в центре комнаты полыхала ровным, красным светом. Раскаленные угли отдавали столько тепла, что воздух в казарме был сухим и душным. Но Эву била крупная, неконтролируемая дрожь. Она скинула с себя тяжелый плащ Амена, который должен был согревать ее, и уставилась на свои руки. Кожа на смуглых пальцах приобрела мертвенно-бледный, синеватый оттенок. Ногти стали почти черными. Она не чувствовала кончиков пальцев — абсолютное, болезненное онемение. — Нет… — прошептала она пересохшими губами. Вместе с этим коротким словом из ее рта вырвалось густое, плотное облако белого пара и медленно растворилось в раскаленном воздухе комнаты. Эва замерла, с ужасом глядя на то место, где пар исчез. Она сделала еще один медленный выдох. Снова белый пар. Как на морозе. Как в самом сердце Сумрачной Чащи. Она откинула край грубой ткани и посмотрела на свою левую лодыжку. Там, где во сне ее пробил мертвый черный корень, на идеальной смуглой коже теперь расплывалось темное, почти угольное пятно, похожее на след от сильного обморожения. Вокруг него сплеталась тонкая, едва заметная паутина посиневших вен. Паника ударила по вискам. Внешнее тепло больше не имело значения. Жаровня могла пылать хоть до самого потолка — это ничего бы не изменило. Холод пробрался внутрь. Он обосновался в ее крови, в самых костях, и теперь медленно, неотвратимо замораживал ее органы один за другим. Она становилась сосудом для мертвой зимы. Она умирала. Не от клинка, не от старости, а превращаясь в кусок льда прямо посреди раскаленной комнаты. Тишину коридора за тяжелой дубовой дверью разорвал глухой звук тяжелых, быстрых шагов. Они приближались с пугающей скоростью, отмеряя секунды до того момента, как ее слабость станет очевидной.

***

Амен замер в пустом, слабо освещенном факелами коридоре. Он стоял неподвижно, прислушиваясь к ощущениям внутри собственного тела. Темный Ихор, который безошибочно привел его сюда со стены через лабиринты казарм, сейчас вел себя пугающе странно. Мутация больше не пульсировала привычным, агрессивным ритмом. Она металась по венам слепой, дезориентированной волной, словно радар, внезапно потерявший свою цель. Сквозь щели между толстыми досками пробивался жар от раскаленной внутри чугунной жаровни, но сквозь этот сухой жар Амен больше не чувствовал *ее*. То манящее, живое тепло южной крови, которое сводило его с ума, испарилось. Осталась лишь звенящая, мертвая пустота. Северянин поднял закованную в сталь руку, собираясь с силой ударить в дерево. Но кулак застыл в дюйме от преграды. В памяти вспыхнул ее ледяной взгляд, презрительно брошенное «наемник» и то, как она отвернулась от него, выстроив между ними стену из уязвленной южной гордости. Она ясно дала понять, что не нуждается в его присутствии. Челюсти Амена сжались. Он медленно опустил руку. Гордость была роскошью, которую в Аль-Сафир могли позволить себе только глупцы, но ломать чужую дверь силой он не стал. Северянин развернулся, и его кованый сапог тяжело опустился на каменную плиту, делая первый шаг прочь по коридору. Этот глухой звук ударил по натянутым нервам Эвтиды сильнее, чем удар хлыста. Он уходил. Животный, парализующий страх перед тем, что происходило с ее телом, мгновенно раздавил остатки высокомерия. Южная гордость не имела никакого значения, если ее кровь превращалась в лед. Жар от жаровни был бесполезен. Ей нужно было другое тепло. Нечеловеческое. Эва судорожно подобрала полы огромного плаща, кутаясь в него так плотно, словно это была вторая кожа. Она бросилась к двери, спотыкаясь на негнущихся ногах. Онемевшие, посиневшие пальцы вцепились в тяжелый железный засов. Металл обжег холодом, но она рванула его на себя с такой отчаянной силой, на которую только была способна. Засов со скрежетом поддался. Эва потянула тяжелую створку на себя и шагнула на порог. Амен остановился в нескольких шагах от ее покоев. Услышав скрип петель, он медленно обернулся. Пространство коридора сузилось до них двоих. Эвтида стояла в дверном проеме, судорожно вцепившись в ворот его плаща. Ткань поглощала ее фигуру, делая ее болезненно хрупкой. Но Амен смотрел не на это. Из-под глубокого капюшона его ледяные голубые глаза расширились от шока, когда он увидел ее лицо. Ее кожа приобрела пугающий, пепельно-серый оттенок мертвеца. Губы, всегда полные и смуглые, сейчас были пугающе синими, покрытыми мелкими трещинами. И самое страшное — каждое ее короткое, рваное дыхание вырывалось изо рта густым облаком белого пара, который не должен был образовываться в прогретом коридоре нижнего яруса. Между ними не было сказано ни единого слова. Амен сократил разделявшее их расстояние в два широких, стремительных шага. Он больше не думал о дистанции, о ее статусе наследницы или о том, как она воспримет его прикосновение. Северянин сорвал с правой руки тяжелую кожаную перчатку, отбросив ее на каменный пол. Его обнаженная, покрытая мозолями ладонь легла на щеку Эвтиды. Удар был физическим. Холод, сковавший ее кожу, не имел ничего общего с обычным зимним морозом. Это была концентрированная, высасывающая жизнь стужа Сумрачной Чащи. Ихор в венах Амена, столкнувшись с этим мертвым холодом напрямую, взревел от ярости. Мутация вспыхнула под кожей гиганта, пытаясь мгновенно компенсировать разницу температур и передать ей свой агрессивный жар. Эва неосознанно, ведомая чистым инстинктом выживания, прижалась щекой к его широкой, обжигающе-горячей ладони. Она закрыла глаза, судорожно выдохнув белое облако пара прямо ему в запястье. Ее пульс под его пальцами бился катастрофически медленно. — Зараза Чащи, — прохрипел Амен. Его голос прозвучал как скрежет надвигающейся лавины. Он не стал тратить время на вопросы, которые не имели смысла. Амен просто шагнул вперед, сминая дистанцию окончательно. Его руки — одна легла под ее колени, другая за спину — подхватили девушку. Эва оказалась прижата к его литой, закованной в доспех груди. Она была пугающе легкой и неестественно жесткой, словно ее мышцы уже начало сковывать трупное окоченение. Девушка не сопротивлялась. Она зарылась лицом в изгиб его шеи, туда, где от раскаленной кожи поднимался густой запах дикого мирта, жадно вдыхая это тепло, которое отчаянно пыталось вытеснить из нее лед. Амен развернулся и понес ее прочь по коридору. Он нес ее не в сторону лазаретов Цитадели, где местные лекари были бы абсолютно бесполезны. Он нес ее в самое сердце нижнего яруса. В свои личные, закрытые покои, куда не было хода никому из южан. Обычный огонь не мог ее спасти. И теперь между ней и мертвой зимой стояла только кипящая в его венах мутация.

***

Тяжелая дубовая дверь покоев командира захлопнулась, отсекая их от остального замка глухим, монолитным звуком. Комната Амена была пугающе пустой и суровой, под стать своему хозяину. Голые каменные стены, широкая кровать, застеленная грубыми шерстяными одеялами, и огромная жаровня, в которой яростно трещали поленья. Жар здесь стоял такой, что обычному человеку стало бы трудно дышать, но Эвтида этого не чувствовала. Амен опустил ее на кровать. Девушка тут же свернулась в клубок, судорожно подтягивая колени к груди. Ее била крупная, болезненная дрожь, от которой лязгали зубы. Изо рта с каждым рваным вдохом вырывалось густое облако пара. Северянин навис над ней. Ледяные голубые глаза быстро, расчетливо оценили ситуацию. Изумрудно-черный бархат ее платья, созданный для того, чтобы подчеркивать статус южной наследницы, сейчас работал как промерзший саркофаг. Тяжелая, плотная ткань впитала в себя мертвый холод восточного крыла и теперь удерживала его внутри, не позволяя внешнему теплу согреть оледеневшую кожу. — Подними руки, — хрипло скомандовал он. Эва едва могла пошевелиться. Ее светло-зеленые глаза смотрели на него сквозь пелену лихорадочного бреда. Пальцы, посиневшие и скрюченные, слабо скреблись по жесткой ткани. Амен не стал ждать. У них не было времени на церемонии. Он выхватил из ножен на поясе тяжелый боевой кинжал. Одно быстрое, отточенное движение — и острое лезвие с треском распороло тугую шнуровку на ее спине сверху донизу. Эва судорожно выдохнула, когда корсаж ослаб. Грубые, огромные руки наемника стянули с ее плеч изуродованный бархат, отбрасывая его на каменный пол вместе с золотым ошейником, который глухо звякнул во тьме. Она осталась лишь в нижней сорочке из тончайшего белого льна. Ткань, почти прозрачная, не скрывала ничего. Она плотно облепила ее дрожащее тело, очерчивая изгибы крутых бедер, впалый живот и высокую, тяжело вздымающуюся грудь с болезненно затвердевшими сосками. Но Амен смотрел не на ее наготу. Его взгляд был прикован к темно-серому, расползающемуся пятну на ее левой лодыжке, от которого вверх по ноге тянулась паутина чернеющих вен. Зараза Чащи пускала корни. Нужен был прямой контакт. Абсолютный, не знающий преград жар. Северянин отбросил кинжал. Его пальцы быстро расстегнули тяжелые железные пряжки кожаного доспеха. Вареная кожа, наручи, ремни с лязгом полетели на пол. Следом он через голову стянул мокрую от пота рубаху, оставаясь обнаженным по пояс. Его торс был картой чудовищной, кровавой жизни. Мраморно-белая, лишенная пигмента кожа была исполосована грубыми, рваными шрамами от когтей и стали. Но страшнее шрамов была сама физиология мутации: под кожей, особенно на шее и мощных предплечьях, пульсировали толстые, темные вены. Темный Ихор кипел, реагируя на присутствие мертвого холода в одном шаге от него. От литых мышц Амена явственно исходил густой пар, а температура его тела сейчас вдвое превышала человеческую. Он опустился на кровать, сминая под собой грубую шерсть одеял, и властно потянул Эвтиду к себе. Шок от их столкновения вышиб воздух из легких обоих. Ее тело было ледяным, как вытащенный из зимней реки труп. Его тело полыхало, как раскаленная кузнечная печь. Амен обхватил ее, прижимая хрупкую, затянутую в тонкий лен фигуру к своей широкой обнаженной груди. Его огромные руки обвили ее спину и талию, буквально вдавливая в себя, пытаясь передать свой огонь сквозь кожу. Эва издала тихий, сдавленный стон. Этот контраст был почти болезненным, но животный инстинкт выживания заставил ее вцепиться в него. Ее холодные, посиневшие пальцы скользнули по его напряженной спине, цепляясь за выступающие мышцы и жесткие рубцы шрамов. Она уткнулась ледяным носом в изгиб его шеи, туда, где бешено бился его горячий пульс. Их дыхание смешалось. Тяжелый, горький аромат дикого мирта и граната столкнулся с тонким, слабеющим запахом холодной мяты. — Дыши, — прорычал Амен ей в макушку. Его челюсти сжались так, что заходили желваки. Он гладил ее спину, растирал замерзшие плечи, пытаясь разогнать кровь. Темный Ихор внутри него бушевал, стараясь пробить эту ледяную стену, передать свое пламя ее остывающему телу. Эта близость была невыносимо интимной. Трение их тел, каждое судорожное движение ее бедер о его ноги, каждый рваный вдох — все это скручивало низ его живота раскаленным узлом. Но возбуждение тонуло в мрачном, холодном осознании. Это не работало. Ее кожа на поверхности начала согреваться от его жара, но Амен, прижимая ее к себе так тесно, чувствовал то, чего не было видно глазу. Внутри нее, в самой глубине ее вен и органов, продолжал распускаться мертвый мороз. Ее сердце билось слишком медленно. Лед был не снаружи — он был в ее крови. Внешнее тепло не могло проникнуть так глубоко. Амен резко отстранился. Эва протестующе, жалобно всхлипнула, потеряв источник спасительного огня, и ее пальцы бессильно скользнули по его груди. — Наружное тепло тебя не спасет. Холод слишком глубоко, — хрипло произнес он. Северянин потянулся к отброшенному на край постели кинжалу. Металл блеснул в свете жаровни. Амен не колебался ни секунды. Он поднес лезвие к своей широкой ладони и сделал резкий, глубокий надрез. Плоть разошлась, и из раны мгновенно хлынула кровь. Она не была красной. Густая, темная, почти черная жидкость — чистый Ихор. Едва коснувшись воздуха, кровь начала дымиться, источая удушливый, резкий запах паленого железа и концентрированного жара. Амен поднес кровоточащую ладонь к ее лицу. — Это может сжечь тебе глотку. Вывернуть наизнанку, — его ледяные глаза смотрели в ее помутневший, светло-зеленый взор с безжалостной прямотой. — Но это чистое пламя. Пей. Эвтида не отстранилась. Умирающий рассудок уже не различал, где спасение, а где отрава. Она видела лишь этот густой, дымящийся источник тепла. Дрожащими, посиневшими руками она обхватила его огромное, напряженное запястье. Ее губы, холодные как лед, прижались к горячей ране на его ладони. Амен замер, забыв, как дышать. Он напряг каждую мышцу, готовый удержать ее, когда жидкий огонь мутации разорвет ее внутренности. Ни один человек не мог выдержать Ихор в чистом виде — это был яд, кислота, плавящая слабые сосуды. Эва сделала судорожный глоток. Затем еще один. Темная кровь потекла по ее подбородку, пачкая белоснежный лен сорочки. В комнате повисла чудовищная, растянутая во времени тишина. Северянин ждал крика. Ждал, что ее выгнет дугой от предсмертной агонии. Но ничего не произошло. Эва оторвалась от его руки, тяжело, со свистом втягивая воздух. Она проглотила его силу, его проклятую мутацию — и не сгорела. Кровь Амена скользнула в ее желудок, принося мгновенную, обжигающую волну тепла. Эва закрыла глаза, ее грудь судорожно вздымалась. Это было невозможно. Амен смотрел на нее со смесью глубокого шока и темного, первобытного благоговения. Эта южная девчонка поглотила чистый Ихор так, словно он был создан специально для нее. Но надежда, вспыхнувшая в его груди, угасла так же быстро, как и родилась. Спустя минуту дрожь вернулась. Эва снова свернулась в комок, кашляя белым паром. Тепло, подаренное Ихором, исчезло, не успев проникнуть в ее вены. Амен сжал окровавленную ладонь в кулак, чувствуя, как внутри него поднимается глухое, мрачное отчаяние. Желудок — не кровоток. Бездонная ледяная пропасть внутри нее просто поглотила порцию его кипящей крови и потушила ее, как каплю воды в океане пустоты. Зараза распространялась по сосудам, а не по внутренностям. Чтобы выжечь ее, Ихор должен был попасть в самую суть, смешаться с ее южной кровью в едином, неразрывном цикле. Обычной физиологией этого было не достичь. Ему нужен был тот, кто понимал устройство человеческого тела лучше, чем мясник, привыкший его рубить. Он поднялся с кровати, оставив Эву кутаться в одеяла. Амен остановился в шаге от массивной дубовой двери. Инстинкт гнал его в коридор, требовал немедленно вытащить из южан того, кто способен объяснить происходящее, но холодный рассудок командира взял верх. Наемник обернулся, окидывая комнату тяжелым, расчетливым взглядом. Картина была красноречивой и опасной. Распоротый кинжалом бархат на полу, его собственная сброшенная броня, окровавленный клинок на столе. И Эвтида — в одной тонкой, почти прозрачной льняной сорочке, на вороте которой расплывалось темное пятно его дымящейся крови. Если лорд ди Мефрис войдет сюда сейчас, начнется резня. Старик решит, что северный ублюдок надругался над его дочерью, и тогда Амену придется перебить половину замка, прежде чем лекарь успеет даже взглянуть на девушку. Эва сидела на постели, обхватив плечи дрожащими руками. Ее светло-зеленые глаза смотрели на него ясно и осознанно. Тело сдавало позиции, мороз пожирал сосуды, но разум южной наследницы оставался острым, как лезвие. Она не впала в беспамятство. В ней было слишком много породы, чтобы просто отключиться от страха. — Сотри кровь, — ее голос дрожал, прерываясь на каждом слове из-за стучащих зубов, но тон был властным. Она тоже все понимала. — И… оденься. Амен молча кивнул. Он схватил с грубого стола кусок чистой ткани, подошел к кровати и жестко, но аккуратно стер темные капли Ихора с ее подбородка и шеи. Рана на его ладони уже затянулась, оставив лишь багровый, дымящийся рубец — мутация не терпела слабости плоти, — но он все равно обмотал кисть широким кожаным ремнем, скрывая следы своей крови. Затем он поднял с пола свой тяжелый, подбитый мехом плащ и плотно укутал в него Эву, пряча под грубой темной шерстью и тонкий лен ее сорочки, и пятна на ткани. Девушка глубже зарылась в воротник, вдыхая его терпкий запах, ее глаза на мгновение закрылись, но она тут же заставила себя их открыть. Она боролась за каждую секунду ясности. Амен быстро натянул рубаху и кожаный доспех. Только когда все следы их отчаянной, физиологичной попытки согреться были скрыты, он распахнул дверь. Каэлан стоял в коридоре, прислонившись спиной к камню. — Приведи ди Мефриса, — низко, безэмоционально приказал Амен. — И лекаря. Самого лучшего, что есть в этом проклятом замке. Живо. Время растянулось в вязкую, холодную бесконечность. Амен стоял у жаровни, скрестив руки на груди, и смотрел, как Эвтида дышит. Каждый ее выдох — густой белый пар. Она смотрела на раскаленные угли, не моргая, силясь не потерять сознание. Гулкие, торопливые шаги разорвали тишину казарм. В покои буквально ворвался лорд ди Мефрис. Его лицо было пепельным, дорогие шелка измяты. — Эвтида! — вскричал старик, бросаясь к постели. Амен не сдвинулся с места, но его тяжелый голос остановил правителя Юга на полпути. — Не трогайте ее, лорд. Если не хотите лишиться пальцев. Ди Мефрис замер, с ужасом глядя на дочь. Он видел пар, срывающийся с ее посиневших губ. Видел неестественно серый оттенок смуглой кожи. Следом за лордом в комнату вошел другой человек. Он резко контрастировал со всем южным двором. Никаких расшитых золотом тканей, никаких трясущихся рук или бегающего взгляда. Молодой мужчина в простой, но добротной одежде из темного сукна. У него были цепкие, пронзительные карие глаза, которые сразу же начали сканировать помещение, подмечая всё: от расположения жаровни до позы наемника. В руках он сжимал объемную кожаную сумку. Это был Ливий. Алхимик, знаток древних трав и ядов, человек, чьему уму доверяли больше, чем молитвам. В Цитадели его побаивались, потому что его методы не имели ничего общего с привычным пусканием крови или заговорами. Он пах сушеной полынью, жженой серой и острым интеллектом. Ливий не стал кланяться ни Амену, ни ди Мефрису. Он подошел прямиком к кровати. — Госпожа, — его голос был ровным, без капли паники. Эва подняла на него взгляд. — Это внутри, Ливий, — произнесла она, и каждое слово давалось ей с видимым усилием. — Мои вены… словно набиты толченым льдом. Жар не проходит под кожу. Лекарь нахмурился. Он не стал церемониться: стянув с руки тонкую перчатку, он прижал два пальца к ее шее, нащупывая пульс. В ту же секунду Ливий резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы и отдернул руку. Кончики его пальцев побелели, покрывшись тончайшей, едва заметной коркой инея. — Пульс слабый. Ударов вдвое меньше нормы, — быстро проговорил он, поворачиваясь к ди Мефрису, а затем к Амену. — Кровь густеет. Сердце замедляется, чтобы не разорвать замороженные сосуды. Это не простуда и не лихорадка пустошей. — Это укус Чащи, — мрачно отрезал Амен. — Твари вытянули ее тепло сквозь камень. Ливий бросил на огромного северянина острый, оценивающий взгляд. В отличие от остальных, лекарь не испытывал перед гигантом суеверного ужаса. Его интересовала только физиология. — Если лед в крови, обычный огонь бесполезен, — Ливий сбросил свою сумку на стол и начал стремительно извлекать из нее стеклянные колбы, полотняные мешочки и ступку. — Нам нужен алхимический жар. Внешний шок, который заставит поры открыться и впитать тепло насильно. Он обернулся к открытой двери, где маячили напряженные лица Северных Воронов. — Мне нужна деревянная бадья! Самая большая! — рявкнул Ливий тоном полководца. — И кипяток. Не просто горячая вода, а крутой кипяток из кухонных котлов. Столько, чтобы покрыть ее по грудь. Живо! Наемники перевели взгляды на Амена. Командир коротко, едва заметно кивнул. Двое Воронов сорвались с места. В ожидании воды Ливий не терял ни секунды. Он высыпал в ступку горсть красного порошка — серу, бросил туда же сушеные, похожие на скрюченные пальцы коренья южного огнецвета и начал яростно растирать их пестиком. По комнате пополз едкий, режущий глаза запах. — Держись, госпожа, — негромко сказал лекарь, глядя на Эву. — Рассудок — это единственное, что не дает твоему сердцу остановиться. Не закрывай глаза. — Я… стараюсь, — Эва вцепилась пальцами в край плаща. Ее тело била такая сильная дрожь, что зубы клацали друг о друга. Но она смотрела прямо перед собой. Она заставляла себя концентрироваться на лицах присутствующих, на треске жаровни, на едком запахе серы. Спустя десять минут Вороны втащили в комнату широкую дубовую бадью. За ними стражники несли тяжелые чугунные котлы. Густой, удушливый пар от кипятка мгновенно заполнил покои. Воду вылили в бадью, и Ливий тут же высыпал туда содержимое своей ступки. Вода зашипела, приобретая грязно-красный оттенок. Резкий химический запах ударил в ноздри. — Снимите с нее плащ, — приказал Ливий, не глядя ни на лорда, ни на наемника. — Ткань будет мешать. Ди Мефрис отвернулся, не в силах смотреть на мучения дочери. Амен подошел к кровати. Он сделал это сам — бережно, но быстро стянул с Эвы свою тяжелую шерстяную накидку. Она осталась в тонкой сорочке. Амен подхватил ее на руки. Сейчас она казалась ему не просто легкой, она была твердой, как мраморная статуя. Он подошел к бадье, от которой валил обжигающий пар, и медленно опустил Эвтиду в грязно-красную воду. Никакого крика. Никакого всплеска от того, что кипяток должен был ошпарить кожу. Эва лишь судорожно вдохнула. И тут произошло то, от чего Ливий побледнел, а Амен сжал кулаки с такой силой, что кожаные ремни на его руках угрожающе скрипнули. Как только тело Эвтиды погрузилось в алхимический раствор, пар перестал подниматься. Вода вокруг нее начала стремительно, на глазах менять цвет и консистенцию. Жар впитывался в нее и… исчезал, поглощенный бездонной ледяной пропастью внутри ее тела. Спустя несколько ударов сердца красная сера выпала в осадок. Вода перестала быть кипятком. Она стала просто теплой, затем прохладной, а спустя еще минуту на краях дубовой бадьи начал образовываться серебристый иней. Температура жидкости упала до нуля. — Невозможно… — прошептал Ливий, отступая на шаг. Его рациональный ум отказывался верить в то, что видели глаза. Физика была сломана. Эва сидела в остывшей воде. Ее зубы выбивали дикую дробь, плечи сводило судорогой. — Внутрь… — прохрипела она, глядя на лекаря. — Оно… не пускает. Ливий бросился к своей сумке, достал темный стеклянный флакон и выдернул зубами пробку. Внутри была густая, черная настойка — экстракт, способный заставить кровь бежать быстрее даже у мертвеца. — Выпей это, — он поднес флакон к ее синим губам. Эва сделала глоток. Горькая, жгучая жидкость обожгла горло. Но как только настойка попала в желудок, ее тело отреагировало жесточайшим спазмом. Эва согнулась пополам. Ее вырвало. Но на деревянный пол выплеснулась не жидкость — это была ледяная, густая слякоть вперемешку с белым туманом. Желудок мгновенно остудил жгучий экстракт, отторгнув его как чужеродный элемент. Мертвая зима Чащи не позволяла никакому теплу проникнуть за пределы костей. Девушка откинулась на борт бадьи, тяжело и прерывисто дыша. Глаза начали закатываться, ясность разума, которую она так отчаянно удерживала, начала угасать. Ливий опустил руки. Стеклянный флакон со звоном выскользнул из его пальцев и разбился о камень. — Я ничего не могу сделать, — голос лекаря был абсолютно лишен эмоций, но за этой холодностью скрывался шок. Он повернулся к лорду ди Мефрису, лицо которого уже превратилось в маску чистого отчаяния. — Это не медицина, мой лорд. Алхимия не работает. Жар не проникает в ее систему, потому что ее кровеносные сосуды заблокированы проклятием. К полуночи ее кровь остановится полностью. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием Эвтиды. Наука расписалась в собственном бессилии. Обычный огонь не мог победить хтонический холод. Амен медленно поднял взгляд. Ледяная синева его глаз встретилась с острым, потемневшим взором лекаря. Лорд ди Мефрис издал звук, похожий на скулеж раненого животного. Старик покачнулся, его колени подогнулись, и правитель Юга тяжело рухнул на каменный пол рядом с остывшей бадьей. Он схватился за ледяные, покрытые испариной руки дочери. — Нет… Моя кровь… Моя наследница… — бормотал он в полубреду, глядя на посиневшее лицо Эвтиды. — Сделай что-нибудь, Ливий! Я озолочу тебя! Я отдам тебе половину казны! Выжги из нее этот лед! — Золото не плавит мертвую зиму, мой лорд, — тихо, но твердо ответил лекарь, пряча пустые флаконы обратно в сумку. — Я бессилен. Паника и отчаяние ди Мефриса начали заполнять комнату удушливой, невыносимой тяжестью. Эва, чье сознание балансировало на тонкой грани, болезненно сморщилась от громких криков отца. Ее пульс, и без того слабый, сбивался от окружающего хаоса. Амен понял, что старик сейчас убьет ее своей истерикой быстрее, чем это сделает проклятие. Гигант шагнул вперед, его рука в жесткой перчатке непререкаемо опустилась на плечо лорда, с силой вздергивая его на ноги. — Уберите от нее руки, — голос наемника лязгнул сталью. — Вы забираете остатки ее воздуха. — Не смей прикасаться ко мне, дикарь! — ди Мефрис попытался вырваться, его глаза безумно вращались. — Моя дочь умирает! Я останусь здесь! — Каэлан, — Амен даже не повысил голоса, но лейтенант, стоявший в дверях, мгновенно оказался рядом. — Уведи лорда. Дай ему макового отвара, чтобы он уснул. Если он будет сопротивляться — выруби. Никто не должен входить в этот коридор до моего приказа. — Да как ты смеешь?! Это моя Цитадель! — закричал старик, но могучие руки Воронов уже подхватили его под локти. Спорить с наемниками на их территории было бесполезно. Они вытащили брыкающегося, сломленного горем правителя в коридор. Тяжелая дубовая дверь с грохотом захлопнулась. Заскрежетал массивный железный засов, отрезая покои командира от остального мира. В комнате остались только трое. Умирающая девушка в ледяной воде, мрачный гигант и лекарь, который не понимал, почему его оставили здесь. Амен медленно повернулся к Ливию. В его ледяных голубых глазах не было ни капли той паники, что поглотила ди Мефриса. Там была жесткая, хищная решимость. — Вы клялись лечить, а не отпевать, лекарь, — Амен сделал шаг к Ливию, нависая над ним монолитной тенью. — И сейчас ты поклянешься своей собственной жизнью, что всё, что ты увидишь и услышишь в этих стенах, умрет вместе с тобой. Ливий не отступил, хотя его кадык нервно дернулся. — Моя жизнь принадлежит науке, командир. Если вы знаете способ спасти ее, мне не нужны угрозы, чтобы хранить тайну. Амен не стал тратить время на долгие речи. Он вытащил кинжал, быстрым движением снял кожаную обмотку с ладони и полоснул лезвием по уже начавшему затягиваться рубцу. Свежая рана раскрылась. Темный Ихор хлынул наружу. Густая, почти черная кровь мгновенно начала дымиться при контакте с воздухом. По комнате ударил тяжелый, концентрированный запах раскаленного железа и дикого мирта. Кровь не просто текла — она казалась живой, кипящей субстанцией, от которой исходил пугающий, обжигающий жар. Ливий широко распахнул глаза. Лицо алхимика побледнело, но страх мгновенно смешался с абсолютным, первобытным научным восторгом. Он шагнул ближе, игнорируя опасность, и склонился над кровоточащей рукой северянина. — Что… что это? — прошептал лекарь, завороженно глядя на поднимающийся пар. — Это не человеческая кровь. Она полыхает. — Это то, что течет в моих венах. И это единственное, что способно сжечь заразу Чащи, — мрачно ответил Амен. Он перевел взгляд на Эвтиду. — Я дал ей это выпить. Четверть часа назад. Ливий резко вскинул голову. — Вы дали ей выпить *это*?! — лекарь в ужасе посмотрел на девушку. — Она должна была сгореть заживо! Этот жар должен был расплавить ее внутренности! — Не расплавил. Она проглотила кровь, и на несколько мгновений к ней вернулось тепло. Но потом холод Чащи просто поглотил этот огонь. Желудок остудил его, как ведро воды тушит угли. Услышав это, Ливий замер. Его гениальный, нестандартный ум алхимика начал лихорадочно выстраивать логические цепочки. Он посмотрел на ледяную воду в бадье, затем на черную кровь гиганта, а затем на бледную, покрытую мурашками кожу наследницы. — Потому что желудок — это тупик, — Ливий начал мерить комнату быстрыми шагами, его глаза лихорадочно блестели. — Напиток остается в замкнутом резервуаре. Хтонический мороз прочно сидит в ее сосудах, в самой глубине ее естества. Чтобы ваш огонь выжег лед, он должен проникнуть не в желудок. Он должен попасть прямо в ее кровоток. В ее суть. И он должен сделать это до того, как холод успеет его погасить. Лекарь резко остановился, посмотрев на Амена. В глазах Ливия застыло понимание того, насколько безумным и страшным является единственный выход. — Ваша кровь, командир… эта субстанция слишком агрессивна, чтобы вливать ее через надрезы на коже. Сосуды просто лопнут от болевого шока. Нам нужен естественный, природный путь передачи вашего жара, — голос Ливия стал тихим, почти шепчущим. — Огонь должен попасть глубоко внутрь. Туда, где сеть кровеносных сосудов наиболее обширна и восприимчива. В ее чрево. Амен не шелохнулся, но мышцы на его скулах напряглись до предела. — И это еще не всё, — Ливий сглотнул, указывая на посиневшую Эву. — Ее сердце почти не бьется. Если вы просто передадите ей свое семя и свой жар, он останется там же, где и был, и угаснет. Чтобы зараженная кровь начала циркулировать, прогоняя ваш огонь по каждой вене, ее пульс должен быть на абсолютном пределе. Лекарь поднял пронзительный взгляд на гиганта. — Вы должны заставить ее сердце биться так быстро, словно оно готово разорвать ребра. Адреналин, боль, первобытный инстинкт. Вы должны слиться с ней. Передать энергию вашей мутации через абсолютный физиологический шок. Это не исцеление, командир. Это жестокое, насильственное вытеснение одной болезни другой. И если вы не доведете ее до грани, если ее пульс не взорвется в момент вашей разрядки — она умрет прямо под вами. В комнате снова повисла тяжелая тишина. Только тихо потрескивали дрова в жаровне, да с хриплым свистом вырывался пар изо рта Эвтиды. Амен медленно стянул кожаный ремень, затягивая кровоточащую рану на ладони. Его ледяные глаза смотрели на хрупкую, замерзающую девушку в бадье. Ее светло-зеленые глаза были полуприкрыты, но она слышала каждое слово лекаря. Она знала, на что им предстоит пойти. — Уходи, Ливий, — рокочущий голос северянина не оставлял пространства для споров. — И не возвращайся, пока я сам не открою эту дверь. Лекарь молча кивнул. Он подхватил свою сумку и быстро направился к выходу, понимая, что то, что произойдет дальше в этих стенах, будет сродни рождению сверхновой звезды — разрушительно, грязно и неотвратимо. Когда засов за алхимиком снова задвинулся, Амен подошел к деревянной бадье. Обратного пути не было. Теперь выживание Эвтиды зависело от того, насколько глубоко он сможет вонзить в нее свою внутреннюю тьму.