Глава 11. Мертвая колыбель

***

В самом сердце Сумрачной Чащи не существовало времени. Там не было ни рассветов, ни закатов, лишь вечные, глухие сумерки, затянутые плотным саваном пепельного тумана. Этот лес не рос в привычном понимании человеческой природы. Он не тянулся к солнцу, не пил воду из подземных источников. Он существовал вопреки жизни, питаясь ее отсутствием. В эпицентре этой мертвой экосистемы возвышался монолит. Исполинская глыба из черного, непрозрачного льда, проросшая насквозь извивающимися, как застывшие змеи, толстыми корнями. Здесь находился разум зимы. Слепой Пастырь. У него не было плоти, которую можно было бы ранить мечом. Не было глаз, чтобы смотреть на серый, падающий хлопьями пепел, заменявший здесь снег. Он был ядром. Фокусной точкой, в которой сходилась нервная система миллионов гниющих деревьев, заледенелых камней и паразитирующих в тумане тварей. Пастырь воспринимал мир не через зрение или слух. Он мыслил категориями температур и пульсаций. Его сознание простиралось на сотни миль вокруг, скользя по поверхности вымерзшей земли. Каждое мертвое дерево было его пальцем. Каждая нить грибницы под почвой — его капилляром. Прямо сейчас его внимание, тяжелое и давящее, как океанская толща, было приковано к одной-единственной точке на горизонте. К скале, на которой стояла Цитадель Аль-Сафир. Тысячи его слепых, покрытых жесткой корой отростков уже впились в основание горы. Через них Пастырь «ощупывал» гранит. Он чувствовал трещины в старой кладке, чувствовал затхлый воздух подземелий. И, что важнее всего, он чувствовал миазмы тепла, исходящие от сотен человеческих тел, запертых в каменной ловушке. Но для хтонического бога это тепло было лишь фоновым шумом. Крошечными, быстро гаснущими искрами. Его интересовал только один источник. Семя, которое он посадил восемнадцать лет назад. Пастырь помнил тот момент с абсолютной, кристаллической ясностью. Человек с короной на голове принес на границу тумана мертвый, остывший кусок плоти. Младенца, чье сердце не билось. Человек просил о чуде, не понимая сути равноценного обмена. И Пастырь откликнулся. Он забрал жизнь теплой, кричащей женщины, матери, утащив ее под землю, чтобы расщепить на энергию. А взамен вдохнул в легкие мертвого ребенка частицу своей абсолютной зимы. Девочка должна была стать его сосудом. Идеальным, безупречным резервуаром, выращенным за каменными стенами Юга. Через нее, когда придет срок, Лес намеревался прорваться в теплые земли, выморозить Илиос до самого основания, превратив цветущие оазисы в продолжение Сумрачной Чащи. Она была его вещью. Его отложенным триумфом. Но теперь... Пастырь «смотрел» на Цитадель сквозь толщу камня и испытывал нечто, отдаленно похожее на агонию. Там, где должна была пульсировать холодная, покорная пустота, теперь бушевало ослепительное, разрушительное пекло. Пастырь «видел» Эвтиду. Но она больше не была сосудом зимы. Она превратилась в маяк агрессивного, чужеродного огня. Мутация северянина, густой Темный Ихор, не просто заполнил ее вены. Он перестроил саму ее суть. Пастырь чувствовал, как этот раскаленный яд пульсирует в ее лоне, там, где он намеревался укоренить свое влияние. В памяти мертвого леса еще свежи были фантомные ожоги. Несколько часов назад, когда он попытался проникнуть в ее ослабленный разум, когда его туманные щупальца легли на алтарь из черного льда, этот самый огонь дал отпор. Карминовые вены на ее теле вспыхнули с такой первобытной яростью, что хтонический мороз отступил, расплавленный, как дешевый воск. Кто-то посмел украсть его алтарь. Кто-то посмел влить свой жидкий огонь в его ледяную чашу и выжечь первородную печать. Пространство вокруг черного монолита содрогнулось. Температура в эпицентре Чащи упала настолько резко, что сам воздух начал с тихим звоном кристаллизоваться, осыпаясь на землю тяжелой ледяной пылью. Из молочного марева, словно повинуясь невидимому притяжению, начали появляться фигуры. Искаженные. Безликие. Бывшие люди, звери и неведомые твари, поглощенные лесом века назад. Их серая, похожая на кору кожа лопалась на суставах, обнажая черные, высохшие сухожилия. У них не было глаз, но все они безошибочно повернули вытянутые, гладкие лица к монолиту. Их были сотни. Они выходили из тумана бесшумно, двигаясь с пугающей, ломаной грацией, и падали на колени прямо в серый пепел. Они были пустыми оболочками, ожидающими, когда воля их хозяина наполнит их смыслом. Монолит из черного льда завибрировал. Вибрация передалась по переплетенным корням глубоко под землю, порождая гул, похожий на стон тектонических плит. Слепой Пастырь заговорил. Он не использовал голосовых связок. Звуки рождались из трения камня о камень, из треска замерзающей древесины и воя ледяного ветра в пустых дуплах. Это был Древний Язык Корней — тяжелый, гортанный и безжалостный, как сама зима. — Kha’tash ur-dur…(Мой сосуд осквернен…) Звук прокатился над коленопреклоненной ордой. Земля под ногами Искаженных покрылась глубокими трещинами. Мертвые деревья вокруг монолита жалобно заскрипели, склоняя черные кроны. — Thar-gash nir’ra… Ulf-gard morkh. (Чужое пламя пьет мою зиму… Выжжено изнутри.) Вибрация усилилась. В ней больше не было безразличного ожидания. В ней пульсировал гнев бога, которого обманули жалкие смертные. Пастырь осознал, что северный бастард не просто спрятал девчонку — он испортил ее. Он сделал ее своей. Ихор сплелся с южной кровью так плотно, что вырвать его оттуда можно было только разорвав саму плоть. Мертвый лес не прощал долгов. Если сосуд нельзя вернуть в первозданном виде, он будет уничтожен вместе с тем, кто посмел его осквернить. И вместе со всей каменной горой, которая осмелилась служить им укрытием. Абсолютный ноль сконцентрировался вокруг монолита. Пастырь отдал последний, самый мощный приказ, вложив в него всю колоссальную, подавляющую мощь Сумрачной Чащи. — Skol’dir Al-Safir! Vael’khal. Nosh-galdur!(Сломайте Аль-Сафир! Разорвите камень. Верните долг!) Последнее слово ударило, как раскат грома. Оно пронеслось по невидимой грибнице, передаваясь от корня к корню, преодолевая мили мерзлой пустоши за считанные секунды, пока не достигло подножия Цитадели. Безликие, стоявшие на коленях в снегу, синхронно подняли головы к пепельному небу. Их рты, представлявшие собой лишь рваные щели на гладких лицах, раскрылись в беззвучном вопле абсолютной преданности. Они больше не ждали. Стая получила команду на уничтожение. В ту же секунду тысячи исполинских корней, плотным кольцом сжимавших основание Аль-Сафир, пришли в движение. Если раньше они медленно, методично искали слабые места в кладке, то теперь их поведение радикально изменилось. Это больше не была осада. Это началось методичное, слепое разрушение. Корни утолщались на глазах, накачиваясь гнилой, черной смолой. Шипы на их коре скрежетали по древнему граниту. Они начали вбиваться в скальную породу с силой стенобитных орудий, буквально разрывая нижние туннели и подвалы замка на куски. Гора содрогнулась от фундамента до самых высоких шпилей. Хозяин леса перестал ждать. Он шел забирать свое.

***

Вкус ее крови на его губах был солоноватым, горячим и острым, как сама жизнь, отвоеванная у ледяной бездны. Поцелуй, лишенный прежней ярости Ихора, оставил после себя странное, тяжелое послевкусие — смесь абсолютного единения и подступающей к горлу экзистенциальной тоски. Амен медленно отстранился. Его огромные ладони, бледные, покрытые старыми шрамами от чужих клинков, переместились с ее талии на плечи. Пальцы едва заметно сжались, удерживая Эвтиду перед собой, не позволяя ей упасть или закрыться. Он смотрел на нее сверху вниз, и его колючие синие глаза, полностью вернувшие свой холодный цвет, сканировали ее лицо с пугающей внимательностью. За дверью, наглухо заваленной гранитными глыбами, мерно и тяжело стучали обухом топоров Вороны, укрепляя баррикаду. Гул из недр скалы стал тише, переродившись в постоянную, изматывающую нервы вибрацию. Казармы дышали пылью и гарью. — Твой отец, — Амен заговорил первым. Его голос, лишенный командирского металла, звучал шершаво и тихо, заполняя пространство между ними ломаной, интимной честностью. — Он кричал про долг. О том, что расплатился за тебя восемнадцать лет назад и отдал твою мать Лесу. Что это значит, Эва? Девушка судорожно вздохнула, сильнее кутаясь в остатки разорванного бархата. Под его бледными пальцами ее смуглые плечи мелко дрожали, но не от холода. Раскаленный яд наемника все еще циркулировал в ее венах, поддерживая внутреннее пекло, но разум... разум трещал по швам. — Я не знаю, — шепнула она, и ее светло-зеленые глаза подернулись пеленой горьких, злых слез. Эва упрямо мотнула головой, отказываясь плакать перед ним, но голос выдавал ее уязвимость. — Я ничего не знаю, Амен. Моя мать... она всегда была призраком в нашем Доме. Одно-единственное имя, которое было запрещено произносить под страхом смерти. Она опустила взгляд на его широкую грудь, на распахнутый ворот льняной рубахи, под которой медленно остывали багровые линии вен. — Отец всегда говорил, что она умерла в родильной горячке, едва успев дать мне имя. Я росла, думая, что ее смерть — это моя вина. В Илиосе нет ни одного ее портрета. Ни единой вещи, ни клочка ткани. Ди Мефрис сжег всё, что могло напомнить о ней. Слуги, которые помнили ее лицо, исчезли один за другим, когда я была ребенком. Я думала... я думала, это от великого горя. Что он просто не мог выносить воспоминаний. Эва горько усмехнулась, и этот звук резанул Амена по ушам сильнее, чем скрежет черных корней по граниту скалы. — А сегодня старик кричит в пролом стены, что скормил ее Чаще, как скотину на бойне. Выменял ее на мою жизнь? На власть над Югом? Я не помню ее рук, Амен. Не помню ее голоса. Вся моя жизнь, каждый мой день в этих шелках и золоте Илиоса — всё это оказалось выстроено на гнилом, кровавом вранье. Она замолчала, чувствуя, как внутри нее поднимается глухая, свинцовая пустота. Осознание того, что ты — не просто любимая дочь, а результат какой-то жуткой, противоестественной сделки, лишало ее опоры под ногами. Амен слушал ее молча. Его суровое, бледное лицо оставалось неподвижным, словно высеченное из приграничного льда, но синева зрачков потемнела, наливаясь тяжелым, мрачным пониманием. Он слишком хорошо знал этот вкус. Вкус предательства со стороны тех, кто должен был защищать тебя по праву крови. Командир Воронов медленно опустил руки, его пальцы скользнули по ее предплечьям, задерживаясь на запястьях. Ощущение ее горячего пульса, бьющегося под смуглой кожей, возвращало его к реальности. — Отцы боятся того, чего не могут подчинить, — произнес Амен, и в его тихом рокоте проступила застарелая, вымороженная годами злоба. — Или того, за что приходится платить слишком высокую цену. Твой лорд испугался и продал чужую жизнь. Мой... испугался моей жизни. Эва вскинула голову, удивленно всматриваясь в его жесткие черты. Северянин никогда не говорил о себе. Для всей Цитадели он был безжалостным бастардом, наемным мечом без прошлого и будущего, псом войны, пришедшим с ледяных пустошей. — Твой отец? — тихо переспросила она. — Мой отец Король Севера, — Амен произнес эти слова так буднично, словно говорил о погоде, но в воздухе комнаты мгновенно повеяло могильным холодом его родины. — Великий венценосец, повелевающий тысячами клинков, закованных в железо, и бескрайними снежными равнинами. Он ждал безупречного наследника. Чистокровного волка, который продолжит его династию. Северянин криво усмехнулся, обнажая крепкие зубы. — А получил меня. Когда мне исполнилось десять лет, Темный Ихор впервые проснулся в моем теле. Я не умел им управлять. Моя кровь вскипела во время тренировочного боя, я потерял разум и прожег раскаленной пеной дубовые доски в главном зале отцовского замка. Его большие пальцы медленно поглаживали ее запястья, успокаивая их общую, пульсирующую в венах мутацию. — Мой венценосный отец посмотрел на мои вены, сочащиеся ядом, и в его глазах я увидел то же самое, что ты сегодня видела в глазах ди Мефриса. Животный, первобытный страх. Он не увидел во мне сына. Он увидел демона. Осквернение королевского рода. Выродка, которого нужно уничтожить, пока он не сожрал его трон. Амен сделал короткий, резкий выдох через нос. — Он не стал рубить мне голову публично — побоялся позора. Вместо этого он приказал связать десятилетнего мальчишку и вышвырнуть его ночью в глухую северную тайгу, на съедение полярным волкам и ледяному ветру. Он думал, что мороз сделает за него грязную работу. Но мороз не справился. Ихор внутри меня не дал мне замерзнуть. Я выжил, научился убивать волков их же методами и стал наемником. Я стер свое имя, оставив только кличку, которой меня наградили. Он замолчал, глядя прямо в глаза Эвтиде. В этой душной, полуразрушенной комнате казарм, окруженной наступающим мертвым Лесом, два сломанных ребенка великих правителей стояли друг напротив друга, соединенные общей, несмываемой кровной болью. — Твой отец продал твою мать, судя по всему за тебя. — подытожил Амен, и его хватка на ее запястьях стала жестче, возвращая ей остатки утерянной воли. — Мой — выбросил меня в снег, чтобы спасти свою гордость. Они оба — предатели, Эва. И сидеть здесь, за этими камнями, ожидая, пока гора раздавит нас, я не намерен. Он отпустил ее руки и сделал шаг назад, подхватывая со стены свой массивный двуручный меч. Лезвие тускло блеснуло в полумраке. — Мы не сможем убить то, что лезет из-под земли, пока не узнаем, какой именно контракт заключил ди Мефрис восемнадцать лет назад. Нам нужны факты. Пора подняться наверх и вырвать правду из горла твоего лорда. На этот раз он не сбежит. Амен развернулся к массивной дубовой двери. Его огромная фигура, закованная в кожу и сталь, казалась воплощением неотвратимой, грубой силы. Он был готов пробиваться сквозь каменные завалы и гвардейцев Илиоса, чтобы получить ответы. — Я иду с тобой, — голос Эвтиды разрезал повисшее напряжение. Она резко подалась вперед, отрываясь от изножья кровати, забыв о том, в каком состоянии находилась ее одежда. Это резкое, порывистое движение стало фатальным для растерзанной ткани. Тяжелый бордовый шелк, который она из последних сил удерживала на груди дрожащими пальцами, окончательно разошелся по швам. Ткань с тихим, сухим шелестом соскользнула с ее смуглых плеч, скользнула по животу и тяжелыми складками рухнула прямо на покрытый каменной крошкой пол. Эва замерла, внезапно оказавшись абсолютно обнаженной посреди тускло освещенной казармы. Амен, уже взявшийся за железное кольцо засова, обернулся на звук падающей ткани. Его движение оборвалось на полусекунде. Ледяная синева его глаз столкнулась с безупречным, смуглым южным телом, которое теперь не скрывало ничего. В тусклом свете остывающей жаровни кожа Эвтиды казалась отлитой из темного меда, а светящиеся карминовые вены, все еще мерцающие внизу ее живота, лишь подчеркивали дикую, гипнотическую природу того, что между ними произошло. Воздух в комнате мгновенно сгустился, превратившись в раскаленный эфир. Челюсти командира Воронов сжались с такой силой, что под бледной кожей его скул заходили желваки. Темный Ихор, едва-едва уснувший в его кровеносной системе, мгновенно поднял голову, реагируя на обнаженную плоть, которую он уже пометил как свою абсолютную территорию. Зрачки Амена стремительно расширились, и в их глубине, пожирая холодный синий цвет, хищно и жадно полыхнул густой кармин. Это длилось всего одно, растянувшееся в вечность мгновение. Зверь внутри северянина требовал бросить меч, пересечь эти несколько шагов и снова вмять ее в медвежьи шкуры, доказывая свое право собственности, пока рушится мир. Но Амен был не просто мутантом. Он был полководцем своей собственной тьмы. Его грудь тяжело, судорожно взмылась. Он с силой зажмурился на долю секунды, загоняя Ихор обратно в ледяную клетку железной воли, и когда он снова открыл глаза, кармин отступил, оставив лишь потемневшую, опасную синеву. — Оденься, — его голос упал до хриплого, вибрирующего шепота, в котором угроза смешивалась с невыносимым, первобытным голодом. Он до боли стиснул рукоять своего огромного меча. — Сейчас же. Эвтида не отвела взгляд. В ее кошачьих глазах не было девичьего стыда. Она не попыталась прикрыться руками или сжаться, как испуганная служанка. Яд наемника в ее венах выжег из нее остатки южной кротости. Она молча кивнула, грациозно перешагнула через лужу разорванного бордового шелка и направилась к массивному дубовому сундуку, стоявшему у противоположной стены. Она повернулась к нему спиной, откидывая тяжелую крышку. Амен остался стоять у двери. Он приказал себе отвернуться, смотреть на серый камень стен, но взгляд его, помимо его воли, оказался прикован к ее фигуре. Дыхание северянина стало тяжелым, мерным и пугающе громким в тишине комнаты. Отсюда, со спины, она казалась живым, изломанным произведением искусства. Тонкая, изящная линия позвоночника спускалась к выразительным изгибам талии и крутым бедрам. Но совершенство ее смуглой кожи было безжалостно нарушено. Повсюду темнели следы его грубой, собственнической силы. На ее боках и талии расцветали сине-багровые пятна от его огромных, безжалостных пальцев. На правом бедре, там, где он выбивал из нее фантомный лед Пастыря, горел яркий, красный отпечаток его широкой ладони. А на гладкой коже шеи и ключицы отчетливо виднелись следы его зубов — темное, рваное клеймо, пульсирующее в такт ее сердцебиению. Каждый синяк, каждая ссадина на ее теле были его личной подписью. Доказательством того, что она принадлежит командиру Воронов. От вида этих меток на ее изящном теле у Амена пересыхало в горле, а Ихор в венах удовлетворенно, глухо урчал. Эва достала из сундука платье. Это был тяжелый, плотный белый бархат, расшитый серебряной нитью — наряд, который она должна была надеть на праздник Зимнего Солнцестояния, наряд невесты для лорда Востока. Но теперь этот белый цвет казался вызовом самому Слепому Пастырю и его пепельному туману. Она плавно, не торопясь, натянула платье через голову. Плотная ткань облегла ее фигуру, скрывая багровые метки на бедрах и талии, но глубокий, квадратный вырез на груди оставлял открытой ключицу с его жестоким укусом. Эва не стала звать служанок, чтобы затянуть корсет — она сама жестко, до хруста в ребрах зашнуровала боковые ленты, превращая роскошный наряд в своеобразную броню. Затем она подняла руки, собирая густую, спутанную копну темных волос. Ее длинные пальцы ловко скрутили пряди на затылке, фиксируя их длинными серебряными шпильками. Открылась изящная шея, и багровый след от удара отцовского перстня на ее щеке стал еще заметнее на фоне белоснежного бархата. Она обернулась. Девушка с глазами цвета весенней листвы, в платье цвета мертвого снега, с кровью командира наемников в венах. — Я готова, — спокойно произнесла она. Амен тяжело сглотнул, окончательно усмиряя бушующий в крови пожар. Он коротко кивнул, взялся за засов и одним рывком распахнул искореженную дверь. В коридоре царил управляемый хаос. Каэлан и его люди заканчивали возводить глухую стену из гранитных блоков, отрезая зараженное крыло. Заметив командира и южную леди, вышедших из покоев, наемники на секунду замерли. Контраст между огромным, покрытым пылью и шрамами северянином и Эвтидой в ослепительно белом бархате был колоссальным. Но ни один Ворон не посмел опустить взгляд или усмехнуться. В ауре, исходившей от этой пары, было столько скрытой, смертоносной силы, что лейтенант лишь молча отдал честь алебардой. — Оставьте узкий проход, — приказал Амен, указывая на баррикаду. — Охранять в две смены. Если корень вернется — жечь. Если сунется кто-то из южной гвардии — убивать на месте. — Понял, командир, — хрипло отозвался Каэлан. Амен и Эва протиснулись сквозь оставленную щель в гранитной кладке и оказались в длинной, темной галерее, ведущей к центральным залам нижнего яруса. Их путь пролегал сквозь заброшенные, пыльные коридоры. Цитадель продолжала стонать, но здесь, в отдалении от внешних стен, разрушения были минимальны. Эва шла вровень с широким шагом наемника, ее белое платье скользило по грязному камню, но она не обращала на это внимания. В ее голове бился только один вопрос: что именно скрывал ди Мефрис восемнадцать лет? — Нам нужен Ливий, — вдруг нарушил молчание Амен, не сбавляя шага. Его двуручный меч тускло поблескивал в свете редких настенных факелов. — Если твой отец скрыл правду о твоем рождении, он не оставил свидетелей. Но он не мог уничтожить все записи. Лекари Цитадели ведут архивы. А Ливий — единственный, кто способен найти иглу в стоге сена, пока все остальные мечутся в панике. — Архивы находятся в крыле манускриптов, под Залом Совета, — ответила Эва, чувствуя, как холод древнего камня пробирается под бархат. — Туда ведет эта лестница. Они свернули в узкий проход и начали спуск по крутым, стертым ступеням. Чем ниже они спускались, тем сильнее пахло сухой плесенью, старым пергаментом и воском. Крыло манускриптов представляло собой огромный, сводчатый зал, заставленный дубовыми стеллажами до самого потолка. Здесь хранились столетия истории Илиоса. Среди бесконечных рядов покрытых вековой пылью фолиантов мерцал одинокий, тусклый свет. Амен и Эва двинулись на этот свет и вскоре вышли к широкому читальному столу. Ливий был там. Алхимик стоял, опершись обеими руками о деревянную столешницу, заваленную десятками старых, рассыпающихся свитков и книг в кожаных переплетах. Его лицо, освещенное огарком свечи, было серым от усталости, а под глазами залегли глубокие, темные тени. Но в его взгляде горел лихорадочный, пугающий огонь исследователя, который только что заглянул в бездну и увидел, как бездна смотрит в ответ. Услышав тяжелые шаги Амена, Ливий вскинул голову. Он посмотрел на северянина, затем перевел взгляд на Эву в ее белом платье и с кровоподтеком на щеке. Алхимик не стал спрашивать, что произошло. Его проницательный ум уже всё понял. — Вы пришли за ответами, — голос Ливия прозвучал хрипло, словно он не говорил несколько дней. Он медленно выпрямился. — Я спустился сюда сразу после того, как Лес ударил в фундамент. Пока лорды молились и собирали золото, я искал причину. Вы ведь слышали, что кричал ди Мефрис? — Он кричал о долге, — жестко отрезал Амен, подходя к столу и возвышаясь над хрупким лекарем. — О том, что отдал жену. Что ты нашел, алхимик? Говори без загадок. Ливий медленно, словно это стоило ему огромных усилий, придвинул к краю стола небольшую, обтянутую почерневшей от времени свиной кожей тетрадь. Листы в ней были ломкими, исписанными мелким, дерганым почерком. — Это личный дневник Илии, старшей повитухи Дома ди Мефрис, — Ливий постучал пальцем по кожаной обложке. Его карие глаза неотрывно смотрели на Эвтиду. В них читалась смесь медицинского ужаса и глубокого, человеческого сострадания. — Записи обрываются восемнадцать лет назад. Ровно в ночь твоего рождения, госпожа. Эва почувствовала, как ледяная игла пронзила ее позвоночник. Она неосознанно сделала шаг ближе к Амену, и северянин, почувствовав ее движение, едва заметно сместился, закрывая ее своим массивным плечом. — Читай, — приказал Амен, и его ледяная синева впилась в алхимика. Ливий открыл тетрадь на последней заполненной странице. Запахло старой, высохшей кровью и пылью. — «Вторая луна зимы. Леди ди Мефрис разродилась после двух суток тяжелых мук», — начал читать алхимик, и его голос монотонным эхом разносился по сводчатому залу. — «Ребенок вышел в молчании. Девочка. Кожа синяя, как грозовое небо. Грудь не вздымается. Сердцебиения нет. Я пыталась вдохнуть в нее жизнь, растирала грубошерстным сукном, но плоть была холодна. Она родилась мертвой. Лорд ди Мефрис, увидев синий труп своей единственной наследницы, обезумел от горя и ярости. Он завернул мертвое дитя в свой плащ, приказал мне молчать и покинул Цитадель в одиночестве, направившись к границе Сумрачной Чащи. Леди ди Мефрис впала в родильную горячку и бред». Эва перестала дышать. Комната вокруг нее покачнулась. Родилась мертвой. Эти слова били наотмашь, разрушая саму концепцию ее существования. Она не была дочерью, чудом пережившей трудные роды. Она была трупом. Ливий перевернул хрупкую страницу. — Это последняя запись, сделанная дрожащей рукой на рассвете, — алхимик поднял глаза. — «На рассвете милорд вернулся. Его волосы поседели. В руках он нес сверток. Когда он развернул его, я увидела девочку. Ее кожа из синей стала бледно-смуглой. Она не плакала, но ее грудь вздымалась. Она дышала. Но этот вдох... он пах не жизнью. Он пах зимним лесом и пеплом. Лорд приказал мне омыть ее. Когда я спросила о леди, он посмотрел на меня глазами мертвеца и сказал, что Чаща забрала свою плату. Боги милосердные, что он принес в наш дом?» Ливий захлопнул тетрадь. Звук ударившейся кожи показался в тишине архива громовым раскатом. — Илия не дожила до следующего полудня, — тихо закончил лекарь. — В официальных хрониках Цитадели указано, что старая повитуха покончила с собой, перерезав себе горло осколком зеркала в приступе безумия. Но мы оба понимаем, командир, что лорд ди Мефрис просто зачистил концы. Гробовая, давящая тишина обрушилась на библиотеку. Эвтида стояла, вцепившись пальцами в край дубового стола так сильно, что побелели костяшки. Вся ее жизнь оказалась не просто ложью — она была украдена. Ее жизнь была куплена ценой души ее матери и скреплена кровью невинной женщины. Она была искусственным конструктом, пустой оболочкой, в которую Слепой Пастырь вдохнул свою хтоническую магию, чтобы превратить в Троянского коня для всего Юга. Вот почему она всегда чувствовала этот внутренний холод. Вот почему ее тянуло к яростному, первобытному жару северянина — только его агрессивная мутация могла заполнить ту ледяную, мертвую пустоту, которая зияла в ней с момента ее «воскрешения». Амен смотрел на старую тетрадь. Лицо командира Воронов превратилось в непроницаемую, пугающую маску, высеченную из ледника. Пазл сошелся с идеальной, геометрической точностью. Ди Мефрис совершил сделку с богом мертвой зимы. Он получил живую наследницу, а Пастырь получил идеальный, созревающий сосуд. Но восемнадцать лет спустя в это уравнение вмешался бастард с севера. Амен влил в эту мертвую, ледяную колыбель свой кипящий Ихор. Он выжег печать леса, присвоив себе то, что принадлежало хтоническому разуму. — Значит, Лес пришел не убивать нас, — низко, пугающе спокойно произнес Амен. Его ледяные глаза медленно поднялись и встретились со взглядом алхимика. — Он пришел забирать долг. Он хочет вырвать из нее мой огонь и вернуть себе свою пустую куклу. А ди Мефрис знал это с самого начала. Знал, и позволил нам истекать кровью на стенах. Северянин медленно, с хрустом размял шею. Его правая рука сомкнулась на рукояти двуручного меча. — Идем, — бросил он, разворачиваясь к выходу из архива. — Куда? — Ливий напрягся, видя эту холодную, сфокусированную ярость. Амен не обернулся, но его рокочущий голос отразился от сводов крыла манускриптов, заставляя дрожать пламя свечей. — Наверх. В Зал Совета. Пора объяснить правителю Юга, что сделка расторгнута. И что цена за нарушение договора будет выплачена его собственной кровью. Подъем по бесконечным винтовым лестницам из подземелий архива на верхние ярусы казался переходом из преисподней в фальшивый, позолоченный рай. Чем выше они поднимались, тем меньше пахло каменной пылью и гарью, уступая место ароматам благовоний, дорогого воска и страха, который не могли скрыть никакие духи. Гора под их ногами продолжала издавать низкий, утробный гул, но здесь, в дворцовой части Цитадели, он ощущался лишь как дрожь хрусталя в тяжелых люстрах. Эвтида шла на полшага позади Амена. Ее белое бархатное платье скользило по мраморным ступеням. Внутри нее, там, где только что рухнул фундамент всей ее картины мира, было на удивление тихо. Раскрытая Ливием тайна не сломала ее, она дала ей кристальную ясность. Тот мертвый, фантомный холод, который она чувствовала с самого детства, наконец-то обрел причину. Она была создана мертвой. Но раскаленный яд, циркулирующий в ее венах прямо сейчас, биение сердца, отдающееся в барабанных перепонках — всё это было живым, настоящим, отвоеванным у Леса не отцом, а мужчиной, чья широкая спина сейчас маячила перед ее глазами. Амен двигался с грацией крупного хищника. В его походке не было суеты, только холодная, сфокусированная угроза. Бледная кожа его огромных рук, не скрытая закатанными рукавами рубахи, напряглась, когда они вышли в главную галерею. Ливий бесшумной тенью следовал за ними, держа в руках старую кожаную тетрадь повитухи — приговор для правителя Юга. Путь им преградила личная гвардия ди Мефриса. Десяток стражников в начищенных до блеска кирасах перекрывали подступы к Залу Совета. Но когда капитан стражи увидел надвигающегося командира Воронов, чьи ледяные синие глаза обещали мучительную смерть каждому, кто встанет у него на пути, его рука так и не коснулась эфеса меча. Они расступились. Элитная гвардия Юга просто вжалась в стены, пропуская окровавленного, покрытого серой пылью северянина и свою южную наследницу с разбитым лицом. Перед ними возвышались массивные, инкрустированные золотом и слоновой костью створки Зала Совета. Они были заперты изнутри на тяжелые железные засовы. Лорды Илиоса отгородились от рушащегося мира толстым слоем мореного дуба. Амен даже не замедлил шага. Он не стал стучать. Гигант просто вынес дверь. Удар его подкованного сталью сапога обрушился прямо на место стыка створок с такой нечеловеческой силой, что кованые засовы внутри лопнули, издав пронзительный визг. Двери с грохотом распахнулись, ударившись о мраморные стены. В Зал Совета ворвался сквозняк, задувая часть свечей в позолоченных канделябрах. Собрание южных лордов замерло. Они сидели вокруг огромного овального стола, уставленного картами и кубками с вином. В воздухе стоял густой запах паники. Увидев выломанные двери, патриархи знатных Домов вскочили со своих бархатных кресел. Лорд ди Мефрис сидел во главе стола. Его лицо, и без того осунувшееся после столкновения в казармах, стало пепельно-серым. Старик судорожно вцепился трясущимися пальцами в резные подлокотники. Амен пересек зал в несколько широких, бесшумных шагов. За его спиной в помещение вошли Эвтида и Ливий. Правитель Юга открыл рот, чтобы позвать стражу, но звук застрял в его пересохшем горле. Северянин остановился прямо перед ди Мефрисом. Он медленно поднял свой чудовищный двуручный меч, от лезвия которого все еще пахло черной кровью Искаженных. Амен не стал замахиваться на лорда. Вместо этого он с силой вонзил клинок прямо в центр полированного стола из красного дерева. Дерево жалобно хрустнуло. Меч пробил столешницу насквозь, вонзившись в пол, и остался торчать, вибрируя сталью всего в нескольких дюймах от рук правителя Юга. Карты Аль-Сафир разлетелись в стороны, опрокинутый кубок залил бумаги красным, как кровь, вином. — Ваша осада окончена, милорд, — голос Амена прозвучал тихо, но в этой тишине было больше разрушительной силы, чем в грохоте рушащихся стен. Ледяная, колючая синева его взгляда пригвоздила ди Мефриса к креслу. — Лес не штурмует Цитадель. Лес пришел забрать свой долг. Лорды зашептались, переглядываясь в панике. Никто не понимал, о каком долге говорит наемник. В этот момент Эвтида выступила из-за спины командира Воронов. В Зале Совета повисла мертвая тишина. Южная элита смотрела на свою идеальную наследницу. Белоснежный бархат ее платья, созданный для королевских приемов, выглядел пугающе контрастно на фоне смуглой кожи, темного, наливающегося багрянцем синяка на ее щеке и багрового клейма на шее. Она не была похожа на жертву. От нее исходила холодная, безжалостная аура хищницы. Эва не стала кричать или устраивать истерику. Она подошла вплотную к столу, остановившись рядом с воткнутым мечом Амена. — Илия вела дневники, отец, — ее голос, ровный и лишенный всяких эмоций, разрезал тишину зала как бритва. При звуке имени старой повитухи лорд ди Мефрис вздрогнул, словно его ударили плетью. Его глаза расширились от абсолютного, неконтролируемого ужаса. Ливий молча выступил вперед и положил раскрытую старую тетрадь на стол, прямо поверх залитых вином карт. — Записи обрываются на рассвете, — продолжила Эва, глядя сверху вниз на человека, которого всю жизнь считала своим создателем. Светло-зеленая радужка ее глаз казалась неестественно яркой. — Два дня тяжелых родов. Синий, не дышащий ребенок. Труп. Среди лордов пронесся единый, сдавленный вздох. Кто-то попятился к стенам. — Ложь... — прохрипел ди Мефрис, пытаясь отстраниться, но его спина уже вжалась в спинку кресла. — Это бред... — Расскажи им, — Эва наклонилась над столом, опираясь руками о полированное дерево. Под тонкой, смуглой кожей на ее шее на секунду слабо, но отчетливо замерцали карминовые линии Ихора, отзываясь на напряжение Амена, стоящего рядом. — Расскажи своим лордам, как ты унес мертвое тело к границе Сумрачной Чащи. Она не повышала голоса, но каждое слово вбивало гвоздь в крышку его гроба. — Лес дает жизнь только в обмен на жизнь. Это старое правило, которое знают даже дети, — Эва не отрывала взгляда от трясущихся губ отца. — Скажи им, что ты принес в Цитадель на следующее утро. Какую пустую куклу ты посадил за этот стол, чтобы сохранить свою власть? И самое главное, ди Мефрис... Она сделала короткую паузу. Воздух в Зале Совета стал таким плотным, что его было тяжело вдыхать. — Рассказывай, как ты скормил мою мать Лесу. Или командир Воронов снесет тебе голову прямо сейчас. Амен молча, медленно положил свою бледную, покрытую шрамами ладонь на крестовину двуручного меча. Он не смотрел на других лордов. Он ждал только одного слова Эвы, чтобы привести приговор в исполнение.