Глава 15. Чрево мертвой матери

***

Провал в полу казарм сомкнулся над их головами, отрезая последний тусклый свет угасающего Илиоса. Спуск в Первый Фундамент оказался не лестницей, а рваным, уходящим по спирали вниз зевом, высеченным в монолитной скале еще до того, как Юг обрел своих первых королей. Зеленоватое, болезненное сияние алхимического фонаря Ливия выхватывало из абсолютного мрака влажные, неровные своды. Но чем глубже они уходили во чрево горы, тем меньше тоннель напоминал дело человеческих рук. Воздух здесь был мертвым, тяжелым, как стоячая вода в древнем склепе. Он был густо пропитан тошнотворным, сладковатым запахом многовековой гнили и влажной земли. Вскоре жесткий гранит под подошвами сапог сменился пружинящей, склизкой поверхностью, на которую было мерзко ступать. Стены катакомб оказались покрыты толстым слоем черной, влажной слизи. Корни Сумрачной Чащи здесь не просто пробивали породу — они полностью слились с ней. Извивающиеся, толстые, как корабельные канаты, отростки покрывали каждый дюйм пространства. Они не были сухими древесными ветвями; они напоминали вскрытые, налитые черной желчью вены исполинского, дремлющего чудовища. Когда зеленоватый свет фонаря скользил по ним, хитиновые наросты на корнях едва заметно, утробно сокращались, словно слепые черви, реагирующие на тепло чужой крови. В глубоких стенных нишах угадывались древние скелеты — останки тех, кто когда-то строил этот лабиринт. Кости давно срослись с породой, намертво оплетенные пульсирующей черной лозой, превратившей человеческие черепа в жуткие гнезда для своих ростков. Здесь царила тишина. Но это не была тишина пустого подземелья. Эта тьма была живой. Она плотно обволакивала их, давила на барабанные перепонки и слушала каждый их шаг, каждое биение сердца. И с каждым десятком футов вниз Эвтида чувствовала, как эта слушающая бездна начинает вытягивать из нее жизнь. Сначала это был просто озноб — резкий сквозняк, поцарапавший влажную от пота кожу. Но вскоре могильный холод проник под плотную суровую рубаху, вгрызаясь прямо в кости. Эву пробила крупная, неконтролируемая дрожь. Она стиснула челюсти так, что заныли корни зубов, отчаянно пытаясь сдержать их стук, но тело предательски содрогалось от спазмов. Рукоять тяжелого мизерикорда скользила в ее онемевших, побелевших пальцах. Ей казалось, что вместо крови по венам пустили ледяную крошку, которая медленно замораживала саму ее суть. Она сделала еще один тяжелый, заплетающийся шаг и судорожно, со свистом втянула воздух. С ее посиневших губ сорвалось густое облако белого пара. Амен, шедший впереди с обнаженным двуручным эспадоном, уловил этот звук. Он резко остановился и обернулся, подняв руку, приказывая Ливию замереть. В бледном, призрачном свете фонаря северянин уставился на Эвтиду. Из ее приоткрытого рта при каждом выдохе вырывались клубы морозного пара, оседающего инеем на вороте рубахи. Амен медленно выдохнул сам. Воздух перед его лицом остался чистым. Ливий, стоявший по левую руку от командира, тяжело дышал, но и его дыхание не превращалось в пар. Глубоко под землей было мерзко, сыро и душно, но здесь не было мороза. Этот первобытный, вымораживающий до костей холод терзал только ее. Якорь, тысячелетиями гниющий во тьме Первого Фундамента, наконец-то почувствовал приближение своего сосуда. Хтоническая магия, вшитая в само существование Эвтиды, натянулась, как струна. Мертвый Лес не атаковал ее — он просто забирал свое. Он тянул из нее то самое живое тепло, которое Ихор пытался в ней сохранить, безжалостно затаскивая девушку обратно в объятия смерти, для которой она была рождена. Амен сделал шаг к ней, его лицо стало жестким, как гранит, а в синих глазах закрутилась темная, тревожная воронка. Он стянул жесткую кожаную перчатку с правой руки и, шагнув вплотную к Эвтиде, прижал обнаженную ладонь к ее щеке. Его пальцы, привыкшие к обжигающему жару Ихора, дрогнули. Кожа девушки была ледяной, жесткой, похожей на промерзший мрамор в разгар зимней бури. — Лес тянет поводок, — мрачно произнес Ливий, поднимая фонарь чуть выше, чтобы осветить черные, пульсирующие отростки на сводах. — Контракт чувствует приближение сосуда. Он высасывает ту фантомную жизнь, которую поддерживал в ней эти годы, чтобы вернуть ее в исходную точку. — В смерть, — глухо закончил Амен. Он убрал руку с лица Эвы и перехватил рукоять двуручника так крепко, что побелели костяшки. — Значит, нужно рубить быстрее. Идем. Тоннель резко расширился, выплевывая их в колоссальную, куполообразную каверну. Здесь не было стен — лишь сплошное переплетение гигантских, толстых корней, источающих густую черную смолу. Воздух оказался настолько пропитан миазмами, что каждый вдох обжигал легкие кислотой. В самом центре этого подземного склепа возвышался Якорь. Это был не каменный алтарь, не статуя и не гробница. Эвтида замерла, и кинжал едва не выпал из ее онемевших пальцев. Перед ними находилось самое чудовищное извращение природы, которое только могла сотворить Сумрачная Чаща. Из пола каверны росло колоссальное черное древо, но его основанием служило человеческое тело. Окаменевшие, изуродованные останки женщины стояли на коленях, слившись с гниющей породой. Ее руки были вскинуты вверх в жесте вечной, немой агонии, а лицо превратилось в гладкую, слепую маску из серой коры. Но самое страшное таилось в ее груди. Грудная клетка женщины была разорвана изнутри. Толстый, влажный ствол черного древа вырывался прямо из того места, где когда-то билось ее сердце. Древо пульсировало, тяжело и ритмично, перекачивая по своим уродливым венам ту самую черную гниль, которая сейчас осаждала весь Юг. Это была пуповина, связывающая мир живых с хтонической бездной. — Мама... — сорвался с посиневших губ Эвы едва слышный, надломленный шепот. Психологический шок от увиденного сработал как спусковой крючок. Зрительный контакт замкнул цепь Контракта. Тварь на дне каверны окончательно распознала свою собственность. Эвтида страшно, неестественно выгнулась. Тяжелый мизерикорд со звоном ударился о камни. Из ее горла вырвался не крик, а булькающий, нечеловеческий хрип. Тело девушки начало жестоко, беспощадно выкручивать. Суставы хрустнули с такой громкостью, словно их ломали железными тисками. Она рухнула на колени, впиваясь скрюченными пальцами в черную слизь на полу. Под смуглой кожей ее лица, шеи и рук стремительно вздулись уродливые, черные, морозные вены. Они расползались паутиной, пожирая плоть, превращая ее в живой труп. — Эва! — Амен отшвырнул двуручный меч. Тяжелая сталь с грохотом отлетела в темноту. Северянин рухнул на колени рядом с ней, пытаясь перехватить ее бьющееся в диких конвульсиях тело. Он обхватил ее за плечи, но Эва извивалась с нечеловеческой, пугающей силой. Ее спина выгибалась немыслимой дугой, кости трещали, грозя прорвать кожу. Глаза девушки широко распахнулись — белки налились чернильной тьмой, а изо рта вместе с морозным паром потекла густая, черная слюна. Она задыхалась, захлебываясь холодом преисподней. Лес ломал ее анатомию, подготавливая сосуд к полному поглощению. — Лекарь! — рявкнул Амен, с трудом удерживая бьющуюся в агонии Эву. Жар его крови пытался согреть ее, но Ихор пасовал перед колоссальной мощью первоисточника, находящегося в десяти шагах от них. — Как отсечь эту дрянь?! Куда бить?! Ливий не ответил. Алхимик стоял в нескольких шагах от них, его руки так сильно тряслись, что зеленый свет фонаря безумно метался по стенам каверны. Карие глаза лекаря расширились от абсолютного, парализующего ужаса. Он смотрел то на разорванную грудную клетку мертвой матери, то на Эвтиду, чьи вены чернели на глазах. Шестеренки в его гениальном уме с жутким скрежетом встали на место, собирая головоломку из хтонической магии и человеческой физиологии. Сделка. Равный обмен. Пуповина. Мертворожденная. Истина обрушилась на алхимика подобно куску скалы. Амен, не дождавшись ответа, одной рукой прижал бьющуюся Эву к полу, а второй потянулся к отброшенному эспадону. Его лицо исказила маска чистого, концентрированного отчаяния. — Я срублю этот алтарь! Я вырву его с корнем! — прорычал северянин, сжимая рукоять меча и поднимаясь на ноги. — Нет! Стой! — сорванный, истеричный крик Ливия разорвал гул каверны. Алхимик бросился вперед, хватая огромного наемника за локоть с такой силой, словно пытался остановить падающую башню. — Не смей рубить, командир! Не смей! — Отойди, алхимик! — проревел Амен, вырывая руку. В его глазах начал вспыхивать слепящий кармин. — Она умирает у меня на глазах! Лес выпивает ее! Я должен уничтожить этот Якорь! — Если ты уничтожишь Якорь, ты убьешь ее собственными руками! — крикнул Ливий прямо в лицо гиганту, тяжело дыша, бледный как полотно. Амен замер. Острие тяжелого меча, уже занесенного для сокрушительного удара, дрогнуло и со звоном опустилось на камни. — Что ты несешь? — глухо, с расстановкой выдавил северянин, глядя на корчащуюся на полу девушку. — Этот корень — источник Контракта. — Подумай, Амен! Вспомни слова ди Мефриса! — голос лекаря срывался на отчаянный сип. Он указал дрожащим пальцем на окаменевшую женщину и черное древо, бьющееся в ее груди. — Она не была больна! Она родилась мертвой! Понимаешь?! Мертвой! Синий, бездыханный кусок плоти! Контракт не просто проклял ее — Контракт заставил ее легкие дышать, а сердце качать кровь! Слова алхимика падали в раскаленное сознание Амена, как куски льда. — Эта черная гниль, — Ливий указал на пульсирующее древо, — это единственное, что держит ее душу в мертвом теле. Магия Леса — ее стимулятор. Ее суррогат жизни. Якорь питает сосуд! Эва издала жуткий, скрежещущий стон. Ее голова запрокинулась, черные вены проступили даже на веках, а пальцы в кровь изодрали кожу о камни. — Если ты разрубишь эту связь… — Ливий сглотнул, его голос упал до дрожащего шепота. — Магия мгновенно рассеется. Сделка обнулится. И леди Эвтида в ту же самую секунду превратится в то, чем и должна была стать восемнадцать лет назад. В труп, командир. Мы сами привели ее на казнь. У нас нет выхода. Если мы ничего не сделаем — Лес поглотит ее разум. Если ты разрубишь древо — она умрет от остановки сердца. Амен стоял неподвижно, оглушенный этим безжалостным парадоксом. Двуручный меч в его руках внезапно стал тяжелее всей горы Аль-Сафир. Они оказались в ловушке. Абсолютной, безупречной ловушке, выстроенной тысячелетним хтоническим разумом. И прямо сейчас, у ног северянина, женщина, ради которой он был готов сжечь весь мир, корчилась в агонии, ломая собственные кости под тяжестью чужой магии. В этот миг конвульсии, разрывающие тело Эвтиды, внезапно прекратились. Агония оборвалась так резко, что наступившая тишина ударила по ушам сильнее любого крика. Девушка обмякла на мокрых, покрытых черной слизью камнях. Изуродованные морозной паутиной руки безжизненно вытянулись вдоль туловища. Амен дернулся к ней, забыв о предупреждении алхимика, но не успел сделать и шага. Эвтида начала подниматься. Это не было движением живого человека. Это было похоже на то, как невидимый кукловод грубо, рывками дергает за нити сломанную марионетку. Ее позвоночник разогнулся с тошнотворным, громким влажным хрустом. Плечи неестественно вывернулись из суставов и тут же со щелчком встали на место, но под чудовищным, изломанным углом. Она встала в полный рост, покачиваясь, словно ее кости больше не имели веса. Девушка медленно подняла голову. Амен почувствовал, как по его собственной спине, покрытой шрамами, скатилась ледяная капля первобытного ужаса. Зеленая, по-кошачьи хитрая радужка глаз Эвтиды исчезла без следа. Ее глазницы теперь представляли собой два провала, залитых абсолютно черной, маслянистой пустотой. Эта тьма не отражала даже свет алхимического фонаря. Это были глаза самой Сумрачной Чащи, тысячелетиями смотревшей во мрак из-под земли. Из-под ее посиневших ногтей, из пор на смуглой коже начал густо сочиться плотный, черный туман. Он струился вниз, к полу каверны, сливаясь с корнями Якоря. И тут она заговорила. Ее губы едва шевелились, но звук заполнял всю колоссальную пещеру, заставляя стены вибрировать. Это был не человеческий язык. В этом древнем, хтоническом наречии не было ни гласных, ни согласных — только скрежет вековых ломающихся стволов, вой мертвого бурана и шепот гниющей листвы. Слова вгрызались прямо в разум, минуя уши. «С-с-о-с-с-у-д… в-о-з-в-р-а-щ-а-е-т-с-я…» — перевел этот первобытный шум воспаленный мозг Амена. Лес не просто забирал ее жизнь. Слепой Пастырь поглощал ее разум, чтобы навсегда замуровать в этом окаменевшем, пульсирующем алтаре рядом с изуродованными останками ее матери. Тварь подняла руки Эвтиды. Тонкие пальцы, источающие черный мрак, потянулись к Амену и Ливию. Волна абсолютного, смертоносного холода ударила северянина в грудь, отшвыривая его назад на несколько шагов. Камни под его сапогами мгновенно покрылись коркой черного инея. — Она ушла! — в отчаянии крикнул Ливий, закрывая лицо руками от невыносимого, жалящего мороза. — Лес занял место ее души! Амен стиснул зубы так, что на скулах лопнула кожа. В его груди закипала слепая, разрушительная ярость, но он был бессилен. Как убить бога, если его броня — это тело твоей женщины? Как выжечь гниль, если эта гниль — единственное, что заставляет ее сердце биться? Смерть уже почти полностью поглотила сосуд. Черная паутина на лице Эвтиды стала густой, как смола. Но Слепой Пастырь просчитался в одном. Внутри сосуда была не только мертвая плоть. Глубоко в самом низу ее живота, там, куда тысячелетняя магия Леса обрушила свой вымораживающий удар, спала крошечная искра. Зачаток новой жизни, окруженный агрессивным, свирепым симбиотом. И когда ледяные щупальца смерти попытались сожрать этот узел, Темный Ихор проснулся. Он не собирался отдавать свою территорию. Мутация Амена, прочно въевшаяся в кровеносную систему девушки, ответила на хтоническую угрозу с небывалой, инфернальной яростью. Эвтида внезапно поперхнулась черным туманом. Нечеловеческий, древесный скрежет ее голоса оборвался сдавленным хрипом. Девушка схватилась обеими руками за живот, и ее спина снова выгнулась, но теперь уже от обжигающей, плавящей боли. Температура в каверне начала прыгать с чудовищной амплитудой. Морозная мгла столкнулась с волной раскаленного, тяжелого жара. Амен широко распахнул глаза. Он увидел, как под кожей Эвтиды, прямо поверх черной, гнилостной паутины Леса, начали вспыхивать багровые, светящиеся реки. Ихор вступил в прямую конфронтацию с магией Якоря. Это была война на уничтожение, полем боя в которой стала физиология девушки. Карминовые вены пульсировали, вскипая, пытаясь выжечь черную слизь из ее крови. Мороз сталкивался с жидким огнем. Тело Эвтиды превратилось в эпицентр катастрофы. Ее мышцы рвались от противоположных команд, из носа хлынула густая кровь, смешанная с черной слизью. Она запрокинула голову, и на этот раз из ее горла вырвался настоящий, человеческий крик — полный такой запредельной, разрывающей на куски агонии, что Ливий в ужасе зажал уши. Две немыслимые силы рвали ее анатомию изнутри. Маслянистая тьма в ее глазах начала дрожать. Внезапно она треснула, как стекло. На долю секунды черные провалы вспыхнули слепящим, яростным кармином Ихора. Затем снова затопились чернотой. Красный. Черный. Красный. Моргая этими безумными, меняющими цвет глазами, Эва разрывалась между абсолютным холодом смерти и раскаленной, агрессивной жаждой жизни. Черное древо в центре каверны затряслось, почувствовав отпор сосуда, и выбросило из пола десятки новых толстых корней, пытаясь удержать ускользающую жертву. Кармин удержал позиции. На три мучительно долгих, разрывающих легкие вдоха багровое сияние Ихора выжгло хтоническую тьму из глаз Эвтиды. Ее тело обмякло, рухнув на колени в лужу черной слизи. Судороги отступили, оставив после себя лишь парализующую, запредельную боль в каждой разорванной мышце. Из ее глаз покатились густые, тяжелые слезы — чистая, алая кровь вперемешку с гнилостной черной желчью. Они оставляли на бледных, покрытых мертвенной паутиной щеках жуткие, контрастные дорожки. Эва подняла голову и посмотрела на Амена. В этом взгляде больше не было тысячелетнего мрака. Там была она — изломанная, задыхающаяся, умирающая, но абсолютно живая в своем отчаянии. Она видела, как десятки толстых, покрытых шипами корней с тошнотворным чавканьем вырываются из пола каверны, закручиваясь вокруг алхимика и командира Воронов в смертельное кольцо. Лес, поняв, что сосуд сопротивляется, решил просто уничтожить помеху. — Амен… — ее настоящий голос прорвался сквозь хруст ломающихся каменных плит. Он был тихим, булькающим из-за крови в горле, но в нем звучала абсолютная, пугающая ясность. Она видела занесенный эспадон и понимала, что это значит. — Руби… иначе он убьет вас… Ее окровавленные губы растянулись в слабой, мученической улыбке. — Руби! — из последних сил, срывая голосовые связки, выкрикнула она. Огромный, усеянный шипами корень метнулся к ней, обвиваясь вокруг ее талии, намереваясь утащить вглубь черного древа, чтобы поглотить навсегда. У Амена больше не было времени на выбор. Логика алхимика диктовала, что удар убьет ее. Но кровь Короля Севера, ревущая в венах наемника, требовала довериться тому крошечному, раскаленному узлу жизни, который он нащупал под ее сердцем. Ихор не сдастся. Ихор вытянет ее из бездны, даже если сама смерть перережет ей горло. Амен шагнул вперед, уворачиваясь от смертоносного хлыста Чащи. Его сапог тяжело опустился на каменную плиту перед Якорем. Синева его глаз вспыхнула чистым, инфернальным пламенем. Он взревел — не как человек, а как первобытный монстр, бросающий вызов самому божеству. Двуручный эспадон, зажатый в его колоссальных руках, взлетел над головой. Металл запел, рассекая гнилой воздух, усиленный нечеловеческой кинетической мощью мутации. Лезвие обрушилось на Якорь. Сталь с чудовищным хрустом вгрызлась в пульсирующий ствол черного древа, прорубая его насквозь, и с оглушительным лязгом врезалась в окаменевшую грудную клетку мертвой матери. На долю секунды время в каверне остановилось. А затем Первый Фундамент взорвался. Никакого огня или пламени. Это был вакуумный, беззвучный взрыв чистой некротической энергии. Ударная волна колоссальной плотности вырвалась из разрубленного Якоря. Алхимика отшвырнуло к стене, как тряпичную куклу. Эвтиду, вырванную из хватки мертвых корней, отбросило на десяток футов назад. Ее тело с глухим, страшным стуком рухнуло на гранитные плиты и замерло. Сумрачная Чаща издала последний, вибрирующий в костях предсмертный вой. Черное древо рассыпалось в серый, безжизненный пепел. Корни, угрожавшие разорвать их на куски, мгновенно иссохли и превратились в труху. Контракт был разорван. Амен, устоявший на ногах лишь благодаря нечеловеческой силе и вонзенному в камни мечу, тяжело дышал. Воздух мгновенно очистился от миазмов гнили. Он выдернул клинок и, бросив его на пол, бросился к Эвтиде. — Эва! — хрипло выдохнул северянин, падая перед ней на колени. Черный туман полностью рассеялся. Багровые реки Ихора, пульсировавшие под ее кожей, погасли, словно задутые свечи. Магия, поддерживавшая в ней суррогат жизни все восемнадцать лет, исчезла без следа, оставив только голую, безжалостную физиологию. Амен перевернул ее на спину, и его огромное сердце пропустило удар, сжавшись в ледяной, мертвенный ком. Глаза Эвтиды были полуоткрыты, стеклянные и неподвижные. Смуглый, живой цвет ее кожи стремительно, на глазах исчезал, сменяясь пугающим, восковым, синешно-серым оттенком мертвого младенца, каким она и была вынесена из родильных покоев. Она не дышала. Ее грудь была абсолютно неподвижна. Трясущимися, измазанными в пепле руками командир Воронов прижал пальцы к ее сонной артерии, отчаянно ища хотя бы намек на биение, хотя бы слабый отклик своего Ихора. Ничего. Под его пальцами была лишь стынущая плоть. Пульса не было. Ливий, пошатываясь, с разбитым в кровь лбом подошел ближе, освещая их зеленым светом фонаря. Он посмотрел на синее лицо девушки, на ее остановившийся взгляд, и фонарь в его руках мелко задрожал. Алхимик медленно опустился на колени, признавая свое полное, абсолютное поражение перед законами мироздания. Эвтида ди Мефрис была мертва. Осознание этого факта обрушилось на Амена, разрывая его разум на куски. Человек, не проронивший ни слезы, когда его ломали на дыбе, сейчас склонился над безжизненным телом. Он прижал ее мертвую, ледяную голову к своей груди, вжимаясь лицом в ее темные волосы. В абсолютной, могильной тишине разрушенного Первого Фундамента раздался душераздирающий, полный первобытной, невыносимой боли звериный рык командира Северных Воронов, потерявшего ту единственную искру, ради которой стоило сжигать этот мир.