Глава 16. Крещение огнем

***

Каждый шаг вверх по спирали винтовой лестницы отзывался в груди Амена глухим, застревающим в легких эхом. Первый Фундамент остался внизу, погребенный под слоем мгновенно иссохшей, обратившейся в прах черной древесины, но холод, вырвавшийся из разорванного Контракта, не отступал. Он преследовал их, поднимаясь по каменным колодцам Цитадели, цепляясь за подошвы тяжелых сапог. Тело Эвтиды на его руках казалось неестественно, пугающе тяжелым. Так весит только безжизненная плоть, полностью лишенная внутреннего тепла и воли. Ее голова безвольно запрокинулась, влажные темные пряди волос свисали до самого пола, подметая серую каменную пыль. Белоснежный лен суровой рубахи, в которую она переоделась перед спуском, теперь выглядел саваном. Амен не смотрел на нее. Он заставил свой взгляд застыть на серых гранитных ступенях, уходящих вверх, в полумрак. Его бледное лицо превратилось в застывшую маску, на которой багровые подтеки чужой крови казались ритуальными знаками. Мышцы на его широких плечах и руках напряглись до предела, но эта физическая нагрузка была единственным, что удерживало его разум от падения в черную ярость отчаяния. Ливий шел следом, едва поспевая за размашистым, не терпящим задержек шагом наемника. Алхимический фонарь в руке лекаря мелко подрагивал, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. Лицо Ливия было серым от усталости и подступающего ужаса — он, человек науки, знавший цену каждому алхимическому элементу и каждому закону природы, сейчас шел за палачом, который только что уничтожил единственный источник жизни этой девушки. Они миновали заваленные проходы нижнего яруса, где перепуганные гвардейцы Юга все еще держали факелы у затихших каменных швов, и вышли к винтовой лестнице, ведущей в самую высокую башню. Возле гобелена, скрывающего проход, их встретил Каэлан. Лейтенант Воронов мгновенно подобрался, оценив состояние ноши командира. Его взгляд скользнул по синеватому лицу наследницы, и он сделал полшага назад, освобождая дорогу. — Командир… — тихо начал Каэлан, но Амен перебил его, даже не повернув головы. — Никого не впускать, — голос северянина прозвучал как удар топора по замерзшему дереву. В этом низком рокоте не было человеческих интонаций. — Выставь у подножия башни всю первую когорту. Если кто-то из лордов или стражи попытается подняться — рубите на месте. Если Цитадель начнет рушиться — держите стены. Сюда никто не войдет, пока я сам не открою дверь. Живым или мертвым. Каэлан коротко, жестко кивнул и ударил кулаком в кирасу. Амен толкнул тяжелую, обитую войлоком дверь и вошел в круглую комнату алхимика. Воздух здесь все еще хранил терпкие ароматы полыни, мяты и камфоры, но камин почти погас, и от каменных плит пола тянуло сквозняком. Гигант пересек комнату и бережно, с пугающей для его комплекции плавностью, опустил Эвтиду на широкую кушетку. Ее руки упали вдоль тела, пальцы остались полусогнутыми, окоченевшими от могильного холода подземелий. Амен отступил на шаг. Его грудь тяжело, прерывисто вздымалась. Ливий со стуком поставил фонарь на дубовый стол и без сил опустился на колени у изножья кушетки. Его пальцы коснулись тонкого запястья девушки. Кожа была ледяной, жесткой. Признаки трупного окоченения, свойственные тем, кто умер от холода, развивались с пугающей быстротой. Ее смуглый, южный оттенок кожи окончательно исчез, уступая место тому самому восковому, сине-серому цвету, о котором писала старая повитуха в своем дневнике. Цикл завершился. Она вернулась в ту точку, где должна была остаться восемнадцать лет назад. — Сердце стоит, — мертвым голосом произнес Ливий, убирая руку. Он поднял на Амена полные вины и бессилия глаза. — Контракт разорван, командир. Магия Леса ушла, а вместе с ней ушло и то, что заставляло ее плоть функционировать. Природа забирает свое. Мне… мне нужно приготовить погребальные масла и чистый холст. Юг должен похоронить свою наследницу до того, как лорды поймут, что произошло. Лекарь начал подниматься, собираясь потянуться к полкам с темными флаконами, но железная хватка Амена обрушилась на его плечо, намертво пригвоздив к месту. Пальцы наемника сжались так, что Ливий тихо вскрикнул от боли в суставах. — Не смей к ней прикасаться, алхимик, — тихо, с запредельной, звенящей угрозой произнес Амен. Он медленно опустился на одно колено рядом с кушеткой, не разжимая пальцев на плече лекаря. Его левая рука, бледная, покрытая шрамами от чужих клинков, поднялась и плоско, тяжело легла на самый низ живота Эвтиды, скрытый плотным льном рубахи. — Не смей ее хоронить, — повторил он, и его колючий синий взгляд впился в лицо Ливия. — Она понесла от меня. В башне повисла оглушительная, давящая тишина. Слышно было лишь, как в очаге трещит последняя прогоревшая головня. Ливий уставился на руку командира, лежащую на теле девушки, а затем потрясенно покачал головой. Медицинский разум алхимика, привыкший верить только фактам и законам плоти, взбунтовался против этого заявления. — Командир, вы не можете этого знать, — сдавленно, почти умоляюще произнес лекарь, пытаясь высвободиться из его хватки. — Прошла всего… сколько? Неделя? Две? С тех пор, как… как это случилось в казармах. Ни один лекарь в мире, ни одна повитуха не способна определить зачатие на таком сроке. Природа тела имеет свои фазы, плод еще не сформирован, законы плоти… — К черту твои законы плоти, Ливий, — Амен перебил его, и его губы скривились в горькой, мрачной усмешке, которая больше походила на оскал раненого зверя. В этой улыбке не было радости — только концентрированная, тяжелая сырость его собственной травмы. — Это не твоя книжная наука. Это моя кровь. Он сильнее прижал ладонь к ее ледяному животу, чувствуя сквозь ткань только мертвую неподвижность. Но глубоко внутри его собственная мутация, его Темный Ихор, ревел от уверенности. — Мой яд не просто защищал ее, — Амен понизил голос до хриплого, вибрирующего шепота. — Он пустил корни. Там, внутри этой замерзшей плоти, бьется искра. Крошечный узел моего собственного огня. Она вынашивает то, что принадлежит Северу. И эта искра не даст ей сдохнуть, даже если весь твой медицинский мир скажет, что она мертва. Он отпустил плечо Ливия, толкнув его в сторону, и остался сидеть у кушетки. Его огромная ладонь продолжала согревать холодное чрево Эвтиды. Он замер, превратившись в монолитную, неподвижную фигуру стража, готового сидеть здесь часами, днями, вечностью — до тех пор, пока его собственная проклятая кровь внутри нее не сделает свой выбор. Тишину нарушил глухой, настойчивый стук тяжелого кулака в дубовую дверь, заставивший Ливия нервно вздрогнуть. — Командир, — раздался из-за тяжелых створок напряженный голос Каэлана. — Лорд ди Мефрис. Амен не сдвинулся с места. Его широкая ладонь все так же неподвижно покоилась на ледяном животе Эвтиды, согревая мертвую плоть. — Я приказал никого не впускать, лейтенант, — ледяным тоном отозвался северянин. — Он разнес свои покои в щепки, командир, — голос Каэлана звучал виновато, но настойчиво. — Перебил все зеркала голыми руками. Орал, что «нить оборвалась» и что мы все сожраны тьмой. Мы не могли его утихомирить. Я приволок его к башне, чтобы он сам увидел, что Чаща затихла, и перестал баламутить южную стражу. Что мне с ним делать? Свернуть шею? Взгляд синих глаз Амена на мгновение оторвался от серого лица Эвтиды. В его груди шевельнулось мрачное, жестокое удовлетворение. Лорд почувствовал разрушение Якоря. Магия, связывающая его с Лесом все эти восемнадцать лет, лопнула, ударив по его разуму отдачей. — Впусти его, — коротко бросил Амен. — Одного. Засов лязгнул, и тяжелая дверь со скрипом приоткрылась. Каэлан грубо втолкнул пленника внутрь и тут же закрыл створку с обратной стороны, оставляя лорда один на один с командиром Воронов и алхимиком. Правитель Юга больше не походил на того величественного, расчетливого интригана в шелках, который еще недавно сидел во главе стола в Зале Совета. Его роскошный камзол был разорван на груди, седые волосы спутались и прилипли к потному лбу. Руки ди Мефриса были изрезаны в кровь осколками разбитых зеркал, а в глазах плескалась лихорадочная, дикая паника человека, у которого выбили почву из-под ног. Он тяжело дышал, озираясь по сторонам, пока его безумный взгляд не наткнулся на кушетку в центре комнаты. Шаг лорда замедлился. Дыхание со свистом застряло в горле. Он медленно, словно парализованный, подошел ближе. Его расширенные зрачки сфокусировались на лице Эвтиды. На ее сомкнутых веках, на жестких, бескровных губах, на заострившихся скулах. Но главное — на цвете ее кожи. Это был тот самый жуткий, неживой восковой оттенок с серо-синим подтоном. Время для ди Мефриса остановилось, свернувшись в чудовищную, издевательскую петлю. Восемнадцать лет назад старая повитуха вынесла ему из родильных покоев точно такое же серое, холодное тельце, укутанное в окровавленные простыни. Восемнадцать лет лжи, убийства собственной жены, предательства своего народа, кровавых сделок со Слепым Пастырем и погубленных жизней. Он сжег свой Юг дотла, пытаясь обмануть смерть. И вот теперь, спустя почти два десятилетия, он снова стоял и смотрел на мертвую дочь. Лес просто забрал выданный в долг суррогат. Круг замкнулся. Никакого будущего у его дома никогда не было. Ди Мефрис задрожал. Его лицо исказилось в гримасе абсолютного, раздавливающего горя, он открыл рот, чтобы издать вопль, полный боли и раскаяния, но звук так и не родился. Потому что его взгляд скользнул ниже. Он увидел Амена. Огромный, покрытый шрамами, чужой кровью и сажей подземных катакомб северный бастард сидел на коленях у ее ложа. Его тяжелая, властная рука лежала прямо на низу живота Эвтиды. И в том, как наемник держал эту руку, в его прямой спине и в том, как его горящие синим льдом глаза впились в лорда, была абсолютная, непререкаемая собственническая власть. Северянин не отвернулся. Он смотрел прямо на разбитого отца, позволяя ему сложить в уме эту страшную мозаику. Ди Мефрис посмотрел на руку монстра. Потом на мертвое лицо дочери. Потом снова на монстра. Осознание ударило его в висок тяжелым кузнечным молотом. Этот варвар не просто сломал его власть и уничтожил Якорь. Он взял его единственное, проклятое дитя и посадил в нее свое семя. Внутри этого мертвого, серого сосуда теперь таилась кровь дикого Севера. Наследие Юга было изнасиловано, растоптано и вывернуто наизнанку. Человеческая психика имеет свой предел прочности. Когда боль и ужас превышают этот предел, разум просто выключает свет, чтобы не сгореть заживо. Лицо ди Мефриса внезапно разгладилось. Паника исчезла из его глаз, сменившись абсолютно стеклянной, жуткой пустотой. Его колени подкосились, и бывший лорд Илиоса тяжело осел на каменный пол башни. Он опустил голову и вдруг издал звук. Это был не плач, не вой и не крик. Из горла ди Мефриса вырвалось тихое, булькающее, ритмичное хихиканье. Он сидел на холодном полу, раскачиваясь из стороны в сторону, смотрел на свои окровавленные руки и пусто, жутко смеялся, как сломанная кукла, у которой порвался заводной механизм. Разум правителя Юга был окончательно уничтожен, стерт в пыль осознанием собственной ничтожности. Амен с холодным, брезгливым отвращением посмотрел на то, что осталось от некогда могущественного интригана. Его даже не хотелось убивать. Убить — значило бы оказать этому куску мяса милость. — Каэлан! — рявкнул командир, не повышая голоса, но так, что дверь тут же распахнулась. Лейтенант замер на пороге, ошарашенно глядя на хихикающего на полу лорда. — Убери этот кусок дерьма, — процедил Амен, возвращая взгляд к лицу Эвтиды. — Запри его в покоях и приставь охрану. Пусть гниет в собственном безумии. Он больше не представляет угрозы. Двое стражников подхватили обмякшего, продолжающего тихо смеяться ди Мефриса под мышки и вытащили из башни, оставив за собой лишь смазанный кровавый след на камнях. Дверь снова захлопнулась, возвращая в комнату тяжелую, ледяную тишину смерти. Часы текли, густые и вязкие, как застывающая смола. Угли в очаге давно подернулись серым пеплом, отдав воздуху последние крохи тепла. Свет, падающий из узких стрельчатых окон башни, потускнел, сменив угол — тени вытянулись, превратившись в длинные, черные иглы, пронзающие каменный пол. Прошло не менее трех мучительно долгих часов. За это время смерть окончательно вступила в свои права. Трупное окоченение сковало тело Эвтиды, превратив ее изящные изгибы в неподвижный, жесткий монолит. Холод, исходивший от нее, стал абсолютным, стерильным. Запах целебных трав и полыни в комнате полностью вытеснился тем специфическим, пугающим ароматом стынущей плоти и зимнего мороза. Амен все так же сидел на коленях. Его огромная рука, накрывающая мертвый живот, затекла, но он не смел пошевелить ею. Он вслушивался в эту ледяную пустоту под своими пальцами, отчаянно ища хотя бы малейший отклик, хотя бы слабую вибрацию той искры, которую так ясно ощущал прошлой ночью. Но искра молчала, погребенная под толщей мертвого, серого льда. Осознание того, что он мог ошибиться, что его Ихор оказался бессилен перед хтонической бездной, начало медленно, безжалостно раздавливать его изнутри. Непробиваемая броня Короля Севера дала трещину. Амен шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, медленно убрал руку и поднялся на ноги. Его позвонки хрустнули. Тишина в башне сводила с ума. Она оглушала, резала по живому, требуя заполнить ее криком. Он шагнул в смежную, малую нишу башни, где Ливий хранил тяжелые дубовые стеллажи, каменные ступки и бронзовые перегонные кубы. Ихор, не найдя выхода в битве на мечах, обернулся против своего собственного носителя. Мутация вскипела, расплавляя вены. Амен схватил двумя руками массивный рабочий стол алхимика и с глухим, звериным рыком швырнул его в стену с такой чудовищной силой, что толстые дубовые доски со звонким треском разлетелись в щепки, осыпав пол дождем из битого стекла. Он ударил голым кулаком в гранитную кладку. Раз. Другой. Третий. В этом не было воинского гнева. Это была слепая, первобытная, разрывающая грудную клетку агония. Камень под его сбитыми в кровь костяшками трескался и крошился. Раскаленная мутация нагрела его тело до такой степени, что каменная пыль плавилась от ударов, оставляя на стене черные, дымящиеся воронки. Он крушил все на своем пути — стойки, бронзовые котлы, полки, превращая лабораторию в груду искореженного мусора. Грохот бьющегося камня и ломающегося дерева эхом разнесся по ступеням башни. Дверь с треском распахнулась. Каэлан влетел внутрь, на ходу обнажая клинок, ожидая увидеть нападение уцелевших Искаженных. — Командир, хватит! — рявкнул лейтенант, перекрывая звон падающей бронзы. Он бросился к бушующему гиганту, пытаясь перехватить его за плечо. — Снаружи паника! Южане в ужасе от криков лорда, людям нужен приказ! Она мертва, командир, отпустите это! Амен развернулся быстрее, чем человеческий глаз мог зафиксировать движение. Его огромная рука, покрытая каменным крошевом и собственной кровью, молниеносно сомкнулась на горле Каэлана. Командир оторвал закованного в стальную кирасу лейтенанта от пола так легко, словно тот был набит соломой. Каэлан захрипел, судорожно вцепившись в стальное запястье Амена, и посмотрел прямо в лицо своего вожака. Лейтенант оцепенел, забыв о нехватке кислорода. Глаза Амена полыхали слепящим, неистовым кармином, полностью выжигая ледяную синеву. Но сквозь это инфернальное, демоническое свечение по его бледным, перепачканным сажей и кровью скулам катились слезы. Настоящие, тяжелые, обжигающие слезы загнанного в угол зверя, чье сердце прямо сейчас дробили на куски. Человек, который не проронил ни слезинки, когда родной отец выбросил его на съедение волкам, сейчас плакал от собственного бессилия. — Она не может умереть, — прохрипел Амен. Его голос сорвался, превратившись в жалкий, надломленный шепот, в котором было столько отчаяния, что Каэлан перестал сопротивляться. Амен разжал пальцы. Лейтенант рухнул на каменный пол, жадно хватая ртом воздух и с благоговейным ужасом глядя на то, как его неприступный командир отворачивается и тяжелой, обреченной походкой возвращается в главную залу, к мертвой девушке. Амен тяжело переступил порог главной залы, оставив позади раскуроченную лабораторию и застывшего в ужасе лейтенанта. Кармин в его глазах больше не пытался скрыться за человеческой синевой — он залил радужку полностью, превратив взгляд наемника в два раскаленных угля. Ливий, забившаяся в угол тень на фоне этого первобытного горя, сделал неверный шаг навстречу. — Командир… — голос алхимика дрожал, когда он увидел пульсирующие, вздувшиеся вены на шее гиганта, сквозь которые просвечивал жидкий огонь. — Вы должны остановить мутацию. Ихор сожжет вас заживо, если вы не вернете контроль. Ваше тело не выдержит такого выброса. — Пусть жрет, — глухо, надтреснуто отозвался Амен. Он не смотрел на лекаря. — Если она не дышит, мне больше незачем держать щиты. Он подошел к кушетке и снова опустился на колени. Жесткое, ледяное тело Эвтиды казалось чужим, высеченным из серого камня. Ее губы приобрели пугающий, синюшный оттенок, а под закрытыми веками пролегли глубокие черные тени. Амен подался вперед. В жесте абсолютного, капитулирующего отчаяния он склонился над ней и тяжело прижался лбом к ее мертвому, окоченевшему животу. Он закрыл глаза. Вся его жизнь, начиная с ледяного леса на Севере, была бесконечной тренировкой контроля. Он учился сдерживать Ихор, запирать этот яд в самых глубоких подвалах своего сознания, чтобы не превратиться в безмозглую машину для убийства. Он всегда держал плотину закрытой. Сейчас он вырвал эту плотину с корнем. Амен ментально обратился к той раскаленной, яростной силе, что кипела в его венах, и направил ее всю, до последней капли, в точку физического контакта. Температура его тела подскочила до критической, немыслимой отметки. Суровый лен рубахи Эвтиды под его лбом начал дымиться. Он не просто согревал ее — он насильно, через кожу и мертвые ткани, вливал свою ярость, свою боль и свою аномальную живучесть в ту крошечную искру, что спала внутри ее чрева. «Просыпайся, — безмолвно кричала его кровь. — Просыпайся и сожги эту смерть». Прошла секунда. Десять. Минута. Ливий, затаив дыхание, смотрел на эту картину из угла, не смея пошевелиться. Тишина была настолько абсолютной, что алхимик слышал бешеный, грохочущий стук сердца самого командира. И вдруг под лбом Амена что-то дрогнуло. Это было едва уловимое, микроскопическое движение. Словно глубоко под землей лопнул натянутый стальной трос. Искра, защищенная симбиотом, приняла ударную дозу материнского яда и сдетонировала. Пальцы Эвтиды, скрюченные трупным окоченением, внезапно конвульсивно дернулись, царапнув деревянный край кушетки. — Боги… — выдохнул Ливий, бросаясь вперед, но тут же отшатываясь. Тело девушки прошил чудовищный, сокрушительный спазм. Это не было похоже на мягкое пробуждение от долгого сна. Это была чистая, неразбавленная агония — та самая ломка, крещение огнем, через которое десятилетний бастард прошел в снегах Севера. Мертвая, застоявшаяся кровь в ее венах вскипела. Серый, восковой цвет ее кожи начал стремительно, пятнами наливаться багровым жаром. Эвтида страшно выгнулась дугой, отрываясь спиной от ложа. Тишину башни разорвал влажный, пугающий хруст расправляющихся, застывших суставов и рвущихся микроскопических тканей, не готовых к такому резкому возвращению к жизни. Амен мгновенно вскинул голову. Его огромные руки метнулись к ее плечам, намертво прижимая девушку к кушетке, чтобы она в слепой конвульсии не сломала себе позвоночник. — Держись! — прорычал он, глядя, как багровые реки Ихора молниеносно расползаются по ее шее и ключицам, выжигая остатки хтонического холода. Грудная клетка Эвы судорожно вздымилась. Ее остановившееся сердце, получив колоссальный разряд мутации, совершило первый, грохочущий удар. Затем еще один. Ее губы разомкнулись, и вместо вздоха из горла вырвался нечеловеческий, душераздирающий крик, полный такой абсолютной, разрывающей боли, что у Ливия заложило уши. Это был крик новорожденного, которого силой вытащили из уютной, холодной небытия и бросили в котел с кипящим железом. Ресницы Эвы дрогнули, и ее глаза резко распахнулись. Привычной зелени там не было. На Амена смотрели два пылающих, жидких карминовых омута. Ихор переписал ее биологию, навсегда вытеснив магию Леса и заменив ее собой. И в ту же самую долю секунды, когда легкие девушки с хрипом втянули первую порцию горячего воздуха, мир за стенами башни сошел с ума. Колоссальный, закладывающий уши рев ударил в стены Цитадели Аль-Сафир. Это был не звук падающих камней или крик толпы. Это был хтонический, вибрирующий в самых костях вопль Слепого Пастыря. Лес, лишившийся своего Якоря, сейчас осознал нечто куда более страшное. Его идеальный сосуд, его мертворожденное дитя не просто выскользнуло из его щупалец. Она была захвачена, перекована и присвоена другим, агрессивным хищником. Жар Ихора бросил вызов вечному холоду Чащи. Каменная кладка башни мелко затряслась. Оставшиеся целыми узкие витражные окна со звоном лопнули, осыпав пол дождем из цветных осколков. Толстые дубовые двери задрожали в петлях. Этот рев был полон такой первобытной, космической злобы, что гвардейцы на нижних ярусах падали на колени, закрывая головы руками. Но Амену было плевать на Лес. Ему было плевать на рушащиеся стены, на панику Юга и на оглушающий гул снаружи. Он смотрел только на нее. Эвтида задыхалась, хватая воздух пересохшими губами. Ее тело горело, как печь, кожа была влажной от проступившего горячего пота. Карминовый огонь в ее глазах метался, полный паники и дезориентации, пока не сфокусировался на склоненном над ней лице. Ее тонкие, горячие пальцы судорожно вцепились в кожаные ремни на его груди. Сдавленный, хриплый выдох сорвался с губ Амена. Он не стал ждать, пока она скажет хоть слово. Северянин подхватил ее под спину и колени, сгребая в свои огромные руки, отрывая от кушетки и прижимая к себе так крепко, словно пытался вдавить ее живую, пульсирующую плоть в собственные ребра. Он зарылся лицом в ее спутанные, пахнущие смертью и горячей кровью волосы, вдыхая жар ее лихорадочного дыхания. Эва, все еще дрожа от фантомных болей и пережитой агонии, инстинктивно обхватила его широкую шею, пряча лицо на его плече. Они сидели посреди разрушенной башни, под непрекращающийся, сотрясающий гору рев древнего бога, сплетаясь в единый, монолитный узел из боли, крови и абсолютного, безусловного выживания.