Глава 17. Семя бури

***

Возвращение из-за черты не принесло Эвтиде ни покоя, ни облегчения. Тьма, в которой она растворялась, была холодной, беззвучной и милосердной. Жизнь же ворвалась в ее тело как раскаленный кузнечный молот. Каждый нерв, каждая клетка, отвыкшая от кислорода, теперь вопила от чудовищной перегрузки. Эва судорожно, со свистом втягивала воздух, но он казался густым, удушливым пеплом. Ее тело горело. По венам вместо застоявшейся крови словно пустили жидкий, пузырящийся свинец. Агрессивная чужеродная сила переписывала ее физиологию, безжалостно выжигая остатки хтонической гнили, вшитой в нее с самого рождения. Она вцепилась онемевшими, трясущимися пальцами в жесткие кожаные ремни на груди Амена, не в силах открыть глаза из-за пульсирующей, ослепляющей боли под веками. По ее смуглым, покрытым липкой испариной щекам катились крупные, непрерывные слезы — не от сентиментальности, а от невыносимого, разрывающего на части шока. Она плакала навзрыд, задыхаясь, инстинктивно пытаясь спрятаться от этой новой, жестокой реальности, вжимаясь лицом в грубый лен рубахи северянина. Амен держал ее так крепко, что трещали швы его собственной одежды. Он зарылся лицом в ее влажные, спутанные волосы, жадно вслушиваясь в ее рваное, всхлипывающее дыхание. Она была живой. Горячей, дрожащей, настоящей. Но мир снаружи не собирался давать им время на передышку. Очередной рев Сумрачной Чащи ударил в гору Аль-Сафир с такой первобытной мощью, что с каменных сводов башни посыпалась вековая крошка. Пол под их ногами ощутимо завибрировал. Это был голос разъяренного божества, у которого нагло, силой вырвали из пасти самую желанную жертву. Амен резко вскинул голову. Кармин в его глазах полыхнул с новой силой, реагируя на внешнюю угрозу. Внутри него на смерть столкнулись два абсолютных инстинкта. Инстинкт вожака и полководца понимал, что стены Цитадели могут не выдержать следующего удара, и ему нужно быть там, на парапетах, отдавая приказы, собирая строй и заливая проломы смолой. И инстинкт защитника, который глухо рычал, что если он прямо сейчас разожмет руки и отпустит эту бьющуюся в истерике, истерзанную девушку, его собственный мир рухнет окончательно. Его широкая грудь тяжело вздымалась, он сжал челюсти так, что скрипнули зубы, физически не в силах разорваться надвое. В этот хаос, ломающий командира Воронов изнутри, вмешался Ливий. Алхимик, до этого застывший соляным столбом в углу разрушенной лаборатории, наконец стряхнул с себя оцепенение. Его острый, научный ум первым адаптировался к невозможному. Эвтида была жива. Каким образом — он разберется позже. Сейчас она нуждалась в помощи, а гигант-наемник находился в состоянии, опасно близком к боевому помешательству. Лекарь шагнул вперед, хрустя битым стеклом и осколками бронзы. — Командир, — голос Ливия прозвучал неожиданно твердо, разрезая густой от напряжения воздух. Он положил ладонь на окаменевшее плечо Амена. — Отпустите ее. Дайте ей дышать. Вы ее раздавите. Амен глухо зарычал, реагируя на прикосновение как на атаку. Его взгляд, брошенный на алхимика, был тяжелым, слепым и абсолютно нечеловеческим. — Командир! — Ливий не отступил, усилив нажим, призывая к остаткам его холодного рассудка. — Я должен ее осмотреть. Ее сердце только что запустилось после полной остановки. Ей нужен воздух и помощь, а не ваши тиски. Ослабьте хватку. Северянин тяжело сглотнул, медленно возвращаясь в реальность. Он с видимым усилием заставил свои пальцы разжаться. Амен бережно отодвинул Эву от своей груди, но не отпустил окончательно, оставив одну руку на ее талии — как якорь, удерживающий ее в этом мире, чтобы она снова не провалилась во тьму. Девушка немедленно осела, ее колени подкосились бы, если бы не эта поддержка. Она схватилась за голову, издавая тихий, болезненный стон. Ливий опустился перед ней на колени. Его движения стали быстрыми, выверенными годами практики в военно-полевых госпиталях. Он обхватил ее запястье. Пульс колотился с пугающей, бешеной скоростью, словно птица, бьющаяся о прутья тесной клетки, но он был ровным. Невероятно мощным. Поток крови с силой проталкивался по венам, разгоняя жар по всему телу. Алхимик осторожно взял лицо Эвы в ладони, заставляя ее поднять голову. — Леди Эвтида, посмотрите на меня, — требовательно произнес он. Она с трудом разлепила мокрые от слез ресницы. Ливий увидел, как в глубине ее глаз происходит отчаянная борьба: первоначальная, глубокая зелень радужки то и дело перекрывалась вспышками темного, жидкого красного цвета. Мутация пыталась ассимилироваться с ее нервной системой, вызывая жесточайшую дезориентацию и боль. — Больно... — сорванным, едва слышным шепотом выдавила она. Ее нижняя губа крупно дрожала. — Все... горит. — Это нормально, — солгал Ливий спокойным, ровным тоном, хотя в медицинской практике Юга ничего нормального в этом не было. Он отпустил ее лицо и перевел строгий взгляд на Амена. — Жар — это реакция крови на воскрешение. Она жива, командир. Но она в состоянии глубочайшего физиологического потрясения. Ее разум не понимает, что сейчас произошло с ее плотью. Очередной гул сотряс башню, на этот раз сопровождаемый отдаленным, раскатистым звуком ломающегося дерева где-то далеко внизу, за внешними стенами. Эва вздрогнула всем телом, рефлекторно вжимаясь обратно в плечо Амена. Ужас перед Чащей, которая долгие годы держала ее на коротком поводке, а затем попыталась сожрать в катакомбах, никуда не исчез. Он лишь обострился, смешавшись с паникой от того факта, что она не понимала, как вообще может сейчас дышать и слышать эти звуки. Дыхание Эвтиды постепенно выравнивалось, переходя от прерывистых рыданий к тяжелым, глубоким вдохам. Раскаленный свинец в венах начал остывать, превращаясь в пульсирующее, густое тепло. Но ясность ума, возвращающаяся вместе с болью в мышцах, принесла с собой леденящий, парализующий ужас невозможного. Она медленно отстранилась от плеча северянина. Ее глаза, в которых все еще мерцали отголоски чужого огня, лихорадочно ощупывали лицо Амена, словно пытаясь найти в его жестких чертах ответ на вопрос, ломающий ее рассудок. — Как? — хрипло, едва слышно выдавила Эва. Ей пришлось сглотнуть вязкую слюну, чтобы разлепить пересохшие губы. — Я же умерла. Я помню этот холод... Я чувствовала, как остановилось сердце. Я была там, во тьме. Как я могу дышать? Амен не стал отводить взгляд. В нем не было ни капли той жалости, с которой обычно смотрят на выживших после тяжелой лихорадки. Он опустился перед ней на оба колена, игнорируя каменное крошево на полу. Его огромные, перепачканные сажей и запекшейся чужой кровью ладони накрыли ее трясущиеся, влажные от пота кисти, надежно фиксируя их в своих руках. Северянин не умел подбирать красивых слов. Он был солдатом, привыкшим рубить сплеча и называть вещи их истинными именами, какими бы пугающими они ни были. — Лес забрал выданное в долг, — произнес он низким, ровным голосом, в котором лязгала сталь. — Твоя пуповина с Чащей разорвана навсегда. Но в ту ночь, в дубовой лохани... моя кровь оставила в тебе след. Я почувствовал это еще тогда. Крошечный узел. Искру. Эвтида замерла, перестав дышать. Зрачки ее расширились так, что радужка почти исчезла. Слова падали между ними тяжело, как свинцовые гири, не оставляя места для сомнений. — Ты понесла, — прямо, безжалостно чеканил Амен, глядя в ее расширенные глаза. — И когда магия Юга покинула твое тело, чтобы вернуть его в состояние трупа, моя кровь внутри тебя проснулась. Она сожгла эту смерть, чтобы защитить свое. Ты жива, потому что носишь в себе семя Севера. Осознание ударило Эву сильнее, чем кулак наемника в оружейной. Беременна. Она, мертворожденная, чье сердце восемнадцать лет билось лишь благодаря темному Контракту, сейчас вынашивала новую жизнь. И не просто жизнь, а плод от человека, чьи вены были отравлены хтонической мутацией. Чудовищное, немыслимое чудо, которое только что вырвало ее из пасти бездны, выкрутив ей кости и переписав саму суть ее физиологии. Этот факт оказался слишком тяжелым для разума, едва вернувшегося с того света. Остатки сил стремительно покинули ее тело. Ноги, и без того не державшие веса, окончательно подкосились. Эвтида выскользнула из поддерживающих рук Амена и тяжело осела прямо на холодные, неровные гранитные плиты. Она обхватила себя руками за плечи, сжимаясь в комок. Ее начало колотить с такой силой, что зубы выбивали мелкую, судорожную дробь. Слезы снова покатились по щекам, но теперь это были слезы абсолютно подавляющего страха перед тем, что растет внутри нее. Жизнь, спасшая ее, пугала Эву до одури. Амен не стал пытаться силой поднять ее. Он не произнес ни слова утешения. Он просто сдвинулся, садясь на гранит вплотную к ней. Его широкая спина заслонила ее от разбитого витража, от воющего сквозняка и от присутствия алхимика. Огромный, молчаливый монстр превратился в непробиваемую стену, отгораживая ее от всего остального мира, давая ей время, чтобы осознать эту жестокую, непреложную истину. Новый, еще более яростный вой Слепого Пастыря, от которого задрожали остатки стекол в оконных проемах, не оставил им времени на слабость. Осада переходила в новую, непредсказуемую фазу. Амен поднялся первым. Он резким движением отстегнул от наплечников свой тяжелый, подбитый волчьим мехом плащ, насквозь пропахший костром и сталью. Наемник опустился к Эвтиде и плотно, в несколько слоев укутал ее дрожащее тело, пряча от чужих глаз разорванную рубаху и испарину на смуглой коже. Он поднял ее на ноги одним рывком, намертво прижимая к своему боку. Его мощная рука обхватила ее за талию, принимая на себя большую часть ее веса, потому что собственные колени Эвы все еще предательски подгибались. — Идем, — глухо бросил он Ливию, не оборачиваясь. Они начали спуск по широким ступеням главной лестницы, оставляя позади раскуроченную башню. Каждый шаг отдавался в теле Эвтиды тупой болью, но жар в венах не давал ей упасть, а железная хватка северянина служила абсолютным щитом. Когда они вышли на средний ярус, в просторный холл перед забаррикадированным бальным залом, их встретила толпа. Здесь собрались офицеры Воронов во главе с Каэланом, уцелевшие гвардейцы Илиоса и сбившаяся в кучу, перепуганная насмерть южная знать. Они слышали вопли безумного лорда ди Мефриса, они чувствовали, как содрогается гора от рева Чащи, и ждали худшего. Но то, что они увидели, заставило толпу онеметь. Мертвая тишина рухнула на холл. Люди расступались перед спускающимся командиром, словно перед чумным вестником. Их взгляды были прикованы к девушке, плотно прижатой к боку гиганта. Они все помнили, как Амен нес ее наверх. Они видели серый, восковой труп с безвольно запрокинутой головой, от которого веяло могильным холодом. Сейчас эта мертвая девушка шла сама. Ее кожа вновь обрела живой, смуглый оттенок, грудь тяжело и ритмично вздымалась под шерстяным плащом, а губы порозовели от прилившей крови. Эвтида обвела толпу дезориентированным, расфокусированным взглядом, и в этот момент остатки хтонического мрака в ее зрачках дрогнули, сменившись короткой, пугающей вспышкой инфернального кармина. Толпа дрогнула, словно от удара хлыстом. Истошный, визгливый крик разорвал тишину — одна из фрейлин, не выдержав зрелища живого мертвеца со светящимися глазами, закатила глаза и без чувств рухнула на каменный пол. Это послужило спусковым крючком для массовой истерии. Южная стража, закованная в броню, попятилась. Десятки гвардейцев и вельмож в панике бросились на колени. Они скрещивали руки на груди, осеняя себя знаками Светлого Пантеона, и начинали исступленно, в голос молиться, размазывая по лицам слезы животного ужаса. Для их суеверного, изнеженного южного ума Эвтида предстала либо восставшим из Бездны демоном, либо гневным божеством, пришедшим собрать кровавую жатву. Амен остановился. Эва, оглушенная этим воем молящейся толпы, инстинктивно вжалась в его плечо, пряча лицо в жестком мехе плаща. Северянин обвел стоящих на коленях, завывающих от страха людей медленным, ледяным взглядом. В его синих глазах не было ни удивления, ни триумфа. Там было лишь абсолютное, чистое, брезгливое презрение хищника к стаду блеющих овец. Он повернул голову к Каэлану, который, в отличие от южан, остался стоять на ногах, хотя его лицо заметно побледнело. — Посмотри на них, лейтенант, — голос Амена прозвучал тихо, но в этой тишине было столько концентрированного яда, что ближние гвардейцы задрожали еще сильнее. — И эти люди столетиями держали границы Юга? Как они вообще выжили с таким киселем вместо хребта? Он брезгливо скривил губы, глядя на то, как седой южный капитан бьется лбом о гранитную плиту, умоляя богов об отпущении грехов. — Поднимай их, — жестко приказал Амен, и его тон мгновенно сменился на рубящий, командирский рык. — Пинками, древками копий, как угодно! Времени на молитвы нет! Если они хотят сдохнуть на коленях, пусть делают это за воротами. Вороны, стряхнув с себя оцепенение, молча обнажили оружие и шагнули в толпу. Тяжелые кованые сапоги северных наемников безжалостно врезались в ребра молящихся гвардейцев. Раздались крики боли, проклятия и лязг доспехов — ветераны Севера грубо, силой заставляли южан вспомнить, с какой стороны браться за меч, вышибая из них религиозный трепет животным страхом перед немедленной расправой. Суматоха в холле начала утихать лишь тогда, когда тяжелые кованые сапоги северян вбили в головы южан простую истину: молиться бесполезно, боги покинули Аль-Сафир, а единственная реальная власть сейчас находится в руках человека с глазами цвета пролитой крови. Лязг оружия и стоны ушибленных гвардейцев смешались с новым, вибрирующим гулом, доносящимся снаружи. Эвтида стояла, вцепившись побелевшими пальцами в грубый мех плаща Амена. Ее тело все еще сотрясала крупная дрожь — последствия чудовищного физиологического шока и того пугающего, пульсирующего тепла, которое теперь навсегда обосновалось в самом низу ее живота. Она чувствовала каждый вдох командира, каждое сокращение его литых мышц. Он не отпускал ее ни на дюйм, держал так, словно она была единственной ценностью в этом осыпающемся мире, и эта грубая, собственническая хватка парадоксальным образом была единственным, что не давало Эве сойти с ума от паники. Амен дождался, пока последний южный офицер с кряхтением поднимется с колен, вытирая разбитый нос. Глаза командира Воронов сузились. В них больше не было места ни горю, ни ярости — только холодный, выверенный до миллиметра расчет хищника, готовящего стаю к решающей битве. — Слушать всем! — его голос, усиленный акустикой каменных сводов, ударил по барабанным перепонкам, заставив гвардейцев вытянуться по струне. — Якорь, питавший проклятие внутри горы, уничтожен. Сделки больше нет. Корни в нижних ярусах превратились в труху, туман внутри стен рассеивается. Никто больше не утащит вас под землю из темноты ваших собственных казарм. По толпе прокатился глухой ропот облегчения, но Амен тут же безжалостно его оборвал: — Но Слепой Пастырь жив. И он разъярен так, как не был с эпохи Первых Королей. Мы отсекли ему руки, которыми он душил нас изнутри, поэтому теперь он придет снаружи. Лично. Со всей своей армией извращенной плоти. Это больше не осада на истощение, южане. Это штурм на уничтожение. Северянин шагнул вперед, увлекая за собой Эву. Гвардейцы инстинктивно расступались перед ними, образуя широкий коридор. Они смотрели на наследницу со смесью первобытного ужаса и благоговения, но никто не смел отвести взгляд. Для них она стала живым символом — мертвая королева, воскресшая в пламени Севера. Эвтида смотрела на их лица. В этих расширенных от страха глазах она видела отражение той пропасти, над которой они все балансировали. Еще вчера эти лорды и офицеры плели интриги за спиной ее отца, делили пайки и шептались о том, как бы выгоднее сдать Цитадель. Сегодня они жались друг к другу, моля о спасении. И единственным, кто стоял между ними и хтонической мясорубкой, был ненавистный им бастард. — Каэлан! — Амен резко обернулся к лейтенанту, переключаясь в режим абсолютного полководца. Его приказы хлестали как удары плети, не оставляя места для обсуждений. — Бери две когорты Воронов и сотню лучших копейщиков Юга. Заблокируйте проломы в южном крыле наглухо. Используйте камни, разбитую мебель, трупы — мне плевать. Если проход шире плеча — залить кипящей смолой. — Сделаю, командир, — лейтенант коротко ударил кулаком в кирасу, его глаза блестели мрачной решимостью. — Архитекторы Юга! — рявкнул Амен в толпу жмущихся вельмож. Вперед, трясясь, вышел тучный человек в испачканном бархате. — Все запасы алхимического огня и нефти поднять на внешние парапеты. Распределить стрелков по верхним амбразурам. Искаженные Чащи не чувствуют боли, они полезут на стены по телам собственных собратьев. Стрелять только в голову и суставы. Рубить руки. Если тварь зацепилась за край — сбрасывать вместе с куском стены. Эва, прижатая к горячему боку Амена, слушала этот чеканный, кровавый план, и ее дыхание перехватывало от пугающего контраста. Он адаптировал свою жестокость под нужды выживания. Он не пытался их спасти ради абстрактного добра — он укреплял гору, потому что внутри этой горы билось сердце женщины, носящей в себе его дитя. Цитадель Аль-Сафир стала его личным логовом, и горе тому, кто попытается переступить порог. Ливий, стоявший чуть поодаль, молча наблюдал за этой метаморфозой. Алхимик, чья жизнь прошла среди древних фолиантов, трактатов по философии и анатомических атласов, был поражен до глубины души. Он читал сотни трудов о государственном устройстве, о божественном праве королей и о том, как благородная кровь формирует правителя. Но прямо сейчас, в этом промерзлом, воняющем страхом холле, Ливий видел крушение всех книжных теорий. Перед ним стоял человек без титула, изгнанник, в чьих венах тек яд. И этот изгнанник одним взглядом и десятком фраз подчинил себе остатки южного государства. Он не просил верности. Он сковал ее из животного страха и собственной непоколебимой воли. Когда толпа офицеров, подгоняемая Каэланом, с грохотом сапог бросилась выполнять приказы, в холле стало чуть просторнее. Амен тяжело выдохнул, его плечи на секунду опустились. Он ослабил хватку, позволяя Эве встать чуть свободнее, но его рука все равно лежала на ее пояснице, готовая в любой момент прижать обратно. Ливий медленно приблизился к ним. Взгляд лекаря скользнул по фигуре командира, оценивая масштаб его ментальной выдержки. — Я много лет изучал трактаты о природе власти, командир, — тихо произнес алхимик, когда лязг доспехов стражи стих в дальних коридорах. Его голос был спокойным, но в нем звучало искреннее, глубокое уважение человека науки к феномену, который наука не могла объяснить. — Историки пишут, что истинный правитель рождается в шелках и воспитывается в золотых залах, изучая тонкости этикета и милосердия. Но глядя на то, как вы сейчас подняли с колен этих жалких аристократов... я понимаю, что они все лгали. Амен скосил на лекаря тяжелый, мерцающий кармином взгляд. — Истина в том, Амен, — Ливий впервые назвал его по имени, без званий, — что истинный суверенитет куется не из родословных. Он выжигается в крови. Вы не должны быть бастардом. У вас ум стратега и стальная хватка, которой позавидовал бы сам основатель Илиоса. На троне сидят коронованные идиоты, которые заживо сгноили свой народ, в то время как настоящая корона валяется в грязи у ваших сапог. Эвтида подняла голову, глядя на профиль северянина. Слова алхимика отдавались в ее сознании странным, волнующим эхом. Ди Мефрис всю жизнь стремился к этой короне, плел интриги, проливал кровь, продал душу Лесу — и в итоге сгнил в безумии. А этот гигант просто пришел и взял власть по праву сильного. Уголок губ Амена дернулся в мрачной, кривой усмешке. В ней не было ни гордости, ни тщеславия. — Оставь эти красивые речи для своих летописей, алхимик, — ответил наемник с ледяным, грубым сарказмом. — Короны давят на мозг. Они заставляют людей верить в свою неприкосновенность, сидеть на мягком бархате и ждать, пока им в спину не воткнут отравленный кинжал. Он перевел взгляд на массивные дубовые двери, ведущие к главному входу Цитадели, за которыми сгущалась первобытная тьма. — Волк ведет стаю из окровавленного снега, а не с трона. Мне не нужна золотая железка на голове, чтобы они выполняли мои приказы. Мне нужно только одно: чтобы они боялись моего клинка больше, чем тех тварей, что сейчас рвут наши стены. Власть — это не титул, Ливий. Власть — это когда ты можешь сохранить жизнь тому, что тебе дорого, в то время как весь остальной мир летит в бездну. Эва инстинктивно прижалась к нему крепче. Жар Ихора внутри нее, казалось, согласно пульсировал в такт его словам. Он не искал власти над Югом. Он просто уничтожал любую угрозу на своем пути, и если для этого нужно было стать диктатором умирающей горы — он становился им, не раздумывая ни секунды. Внезапно тяжелая, философская тишина, повисшая между ними, была разорвана в клочья. Снаружи, откуда-то со стороны внешних врат, донесся звук, от которого кровь стыла в жилах даже у самых закаленных ветеранов Севера. Это не был шум ветра или человеческий крик. Это был оглушительный, многоголосый, хрустящий грохот тысяч тяжелых, искаженных тел, бросившихся на монолитные каменные стены Аль-Сафир. Раздался пронзительный визг скребущихся по граниту когтей — звук такой плотности, словно море из плоти и костей обрушилось на скалу. Затем последовал первый, сокрушительный удар в Главные Врата. Дубовые створки, толщиной в три мужских локтя и окованные железом, задрожали, издав низкий, протяжный стон. С потолка холла посыпалась каменная пыль. Эва вздрогнула, широко распахнув глаза, полные возвращающегося панического ужаса. Амен мгновенно преобразился. Сарказм стерся с его лица, уступая место первобытной концентрации. Его левая рука, державшая Эвтиду, напряглась, как стальной капкан, а правая плавно и бесшумно скользнула к рукояти широкого меча на поясе. — Началось, — сквозь стиснутые зубы выдохнул командир. Осада изнутри была закончена. Настоящая мясорубка только что постучалась в их двери. И Слепой Пастырь не собирался уходить без своей добычи.