Глава 4. ★彡 ‎♡ ✧ I am a superstar with a big big house and a big big car ✧ ♡ ミ★.

      — Как показал нуменологический анализ, жидкость, обнаруженная в полости рта, глотке и в тканях нижележащих отделов черепа убитого, обладает слабым остаточным фоном проклятой энергии. По составу и реологическим свойствам субстанция идентифицирована как, кхм, — Идзити прокашлялся, поправив очки на переносице. — Как семенная жидкость человека мужского пола с характерной концентрацией белка, фруктозы и, к сожалению, без сохранных морфологических элементов.       Глядя на пожелтевшего от неприязни Киётаку, Джунко лишь надеялась на то, что у него очень хорошая зарплата, чтобы сейчас, превозмогая брезгливость, зачитывать им это поганое заключение экспертов техникума и, дай Бог ей крепких нервов и новенькую пачку сигарет, Сёко Иэйри. Бедному Рэнтаро Мидзусаве, а именно так звали почившего мага, мало того, что в обычный знойный майский день перемололи все кости, выпотрошили внутренности и оторвали голову, так еще и преподнесли её на заброшенном алтаре оскверненной самым гадким для человека способом. Из медицинского заключения всё было и так понятно всем, кроме одного первокурсника, что стоял у стены вальяжно, буксуя.       — Чё? — Кинджи Хакари, свернув мобильник в карман, слегка нахмурился.       Идзити покраснел до самых корней волос, поправил очки и попытался объяснить ещё раз — более понятно, но всё так же завуалированно, как учитель биологии, который боится, что родители узнают, о чём он рассказывает детям:       — Это означает, что в теле жертвы была обнаружена биологическая жидкость, которая обычно… ну, в общем, которая может выделяться у мужчин в определённых ситуациях. И эта жидкость была не совсем обычной, а с примесью проклятой энергии. Её ввели насильно, пос…       — Чё? — повторил Хакари, оскалившись.       Джунко, сидевшая на лавке рядом, от полной обреченности закатила глаза — строить из себя шаолиньского монаха перед молодым поколением не было больше сил. Её короткие каштановые волосы стояли дыбом после недавнего приключения с чёрной жижей, под глазами залегли тени, а голос звучал так, будто она никогда не пила ничего теплее льда. Хотелось действительно закурить и забыть этот день нахер, пусть и не курит та лет уже семь. Господь бог, она в это совала руки.       — Ему оторвали башку, — произнесла Курамори, мазнув языком по колечку в губе, глядя прямо на Хакари, — и накончали в рот проклятой спермой. Всё. Вопросы?       Птицы около больничного корпуса техникума, казалось, притихли, чтобы не влезать в чужой кошмар. Сначала Ино Такума, сидевший в своей чёрной шапке-бини, перестал жевать жвачку, Хакари замер с приоткрытым ртом, а потом стало тихо настолько, что было слышно, как ветер гоняет пыль по асфальту между корпусами — туда-сюда, туда-сюда. Солнце стояло высоко, тень от здания падала ровно на их лавку, но в этом пятне было не прохладно, а мерзко — как в погребе.       — Фу, бля, — Хакари сплюнул на землю. — Так бы сразу и сказали.       Идзити заметно поплохело. Он отвернулся, прижимая ладонь ко рту, сглотнул, потом ещё раз — и по тому, как напряглись его плечи, Джунко поняла, что желчь уже подкатила к горлу. Он извинился, пискнув что-то невнятное, и отошёл на пару шагов, опираясь рукой о ствол кривого дуба, чтобы не упасть. Реакция его была очевидной, ибо всех сейчас крутило одинаково — но все, боясь показаться слабаками, этого не показывали.       — Ну и маньячина, — пробормотал Ино, скривившись. — Чтобы так…       — Тот, кто это делает, психопат конченый, — перебила Джунко, вставая с лавки и кивнула в сторону Хакари. — Поэтому его здесь быть не должно.       — С херали? — студент поднял голову, в глазах вспыхнул огонь.       — Выражения. Ты первокурсник, — отрезала Курамори, отмахнувшись. — И мне насрать, какая у тебя там крутая техника. В этом деле ты участвовать не будешь. Понял?       — Идзити? — Хакари повернулся к менеджеру, который наконец выпрямился, вытирая губы тыльной стороной ладони.       — Я согласен с Курамори-сан, — сказал он тихо, кивая. — Я обсужу это с Ягой. На ближайшие дни вы, Хакари-кун, свободны от заданий.       Кинджи недовольно скрестил руки на груди, отвернулся и уставился на территорию техникума, а потом, тихо выругавшись, удалился, вновь доставая из кармана мобильник, видимо записывая кому-то голосовое сообщение: «Кирара, ебать щас тебе прикол расскажу».       Юкихиро за спиной Джунко тихо хмыкнул. Когда она обернулась, тот уже смотрел в другую сторону.       — Этот тоже, — Курамори небрежно указала пальцем в сторону покладистого Хасэгавы. — Я лучше с этим недоделанным человеком-пауком в маске буду бегать, сорян, Такума, чем с Хасэгавой.       — А чё я то сделал? — Юкихиро, усмехнувшись, выгнул бровь.       И прежде чем Идзити успел прочистить горло и сообщить Курамори неприятную новость, её рык разорвал притихшее окружение.       — Нихера! Нихера ты не сделал, ссыкло! — Джунко двинулась в его сторону, сжимая ладони в кулаки. — Я чуть не подохла, уже в конвульсиях лежала, а ты стоял и смотрел. Угрожал мне, а сейчас перед остальными строишь из себя покорного мальчика!       — Курамори-сан, Курамори-сан! — вклинился между ними Киётака, сжимая в руках планшет, переводя дыхание и вернув себе прежнюю серьезность. — Успокойтесь, пожалуйста.       — Идзити, ну какого чёрта он тут делает? — женщина тут же перебросила всю свою агрессию на менеджера, ткнув пальцем в сторону невозмутимого Хасэгавы. — Я же сказала, что требую следствия и его тут быть не должно!       — Курамори-сан, я всё понимаю, — Киётака поднял обе ладони, готовясь стать сапёром перед разминированием. — Но если по поводу Хакари-куна и Ино-куна решение ещё не окончательное, то ваша пара с Хасэгавой закреплена административным приказом. Это дело передано вам двоим. Я не могу изменить это без санкции Яги-сана или вышестоящих, а на это потребуется время.       Джунко закинула голову вверх, уставившись в бледное майское небо, и выдохнула так, будто из неё выпустили весь воздух разом. Опустила лицо, посмотрев на Идзити в упор.       — Ты не понимаешь, в чём проблема, да?       — Понимаю, что у вас возникли разногласия, и вы не сработались, — менеджер вздохнул. — Но в полевых условиях…       — Идзити, — перебила Курамори, разводя руками. — Я подозреваю его.       Ино Такума, до этого молча ковырявший носком кроссовка гравий, поднял голову и присвистнул. Идзити на секунду застыл — очки его блеснули, и он перевёл взгляд с Джунко на Юкихиро, который всё это время стоял у стены, засунув руки в карманы джинсовой куртки, и даже бровью не повёл.       — О… — выдохнул Киётака. Помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил тем самым ровным, канцелярским тоном, который у него включался в самые неподходящие моменты: — Курамори-сан, ваши подозрения, безусловно, имеют право на существование. Однако Хасэгава не может быть причастен к серии убийств. На период первого, второго и третьего инцидентов он находился в префектуре Хёго, где выполнял миссию по ликвидации проклятия первого ранга. Факт его нахождения подтверждён оперативным отчётом, подписанным Кусакабе-саном, а также показаниями двух коллег-магов, работавших с ним в связке. Перемещение между городами в указанное время физически невозможно с учётом транспортного сообщения и отсутствия зафиксированных аномалий проклятой энергии.       Джунко слушала, сжав челюсть так, что желваки заходили ходуном. Когда Идзити закончил, она сдалась — плечи опустились, и взгляд, всё ещё недоверчивый, скользнул в сторону Хасэгавы. Тот ответил коротким, почти дружеским кивком, от которого захотелось заехать ему в челюсть ещё сильнее.       — Идзити-сан, я, наверное, пойду. У меня сейчас есть открытые задания, да и ранг у меня не такой, чтобы влезать в дела с мастерами проклятий, — Ино Такума отлепился от дерева и подошёл к Идзити, переминаясь с ноги на ногу. — Если что-то понадобится — я на связи.       — Спасибо, Ино-кун, — Киётака кивнул. — Держи меня в курсе своих перемещений.       Такума попрощался со всеми разом, махнув рукой, и зашагал прочь, сутулясь и втягивая голову в плечи. Джунко смотрела ему в спину, и внутри всё холодело. Она осталась одна. С Хасэгавой. Хакари малолетка, Ино самоустранился, а Идзити будет сидеть в штабе и строить из бумажек бюрократическую стену, через которую не пробиться даже кувалдой.       — Ну что, успокоилась? — голос Юкихиро раздался прямо за левым плечом, хотя секунду назад он был у стены. — Или ты хочешь ещё минут пятнадцать покидаться в меня камнями?       Джунко медленно повернулась, кинув презрительный взгляд на лёгкую усмешку, которая не слезала с мужского лица с самого утра.       — Давай снимем мотель, Хасэгава, — прошипела тихо, почти ласково. — Я тебе камни в другое место засуну.       — Договорились, — рассмеявшись открыто да беззаботно, Юкихиро довольно кивнул, прикрыв глаза. — А камни какого диаметра, подскажи? Может, мне подготовиться надо?       — А ты, заднеприводный, уверена, и не такое в себя вмещал, — процедив тому в лицо, Курамори отвернулась, глянув на ошеломлённого менеджера. — Извините, отвлеклась. Дальше что?       Идзити, всё ещё бледный после недавнего приступа дурноты, но уже взявший себя в руки, раскрыл планшет и ткнул стилусом в экран.       — Кхм, так вот… Надпись «Инунаки» на лбу жертвы может означать два варианта. Первый — преступник в своей больной фантазии обозвал погибшего собакой. Второй — это прямая отсылка к так называемой «Проклятой деревне» в префектуре Фукуока, что находится к востоку от одноименной горы, — менеджер, повернув к ним экраном планшет, начал перелистывать доступные картинки местности. — Среди магов старой школы об этом месте ходят легенды — заброшенное и около затопленное поселение, которое сто лет назад стерли с карты из-за массового появления проклятий. По слухам, туда до сих пор никто не суётся.       — Вы там все издеваетесь? Интернет-байка? — спросила Курамори, не скрывая сарказма. — То есть мы должны ехать хер знает куда, в затопленную деревню, куда проход не так уж и просто найти, потому что какой-то псих на лбу кровью это написал? А то, что эта деревня находится вообще около Киото, а не в Токио, вас не смущает? Туда не часик ехать.       — Ну, в Инунаки так в Инунаки, — Юкихиро пожал плечами. — Я за. Давно хотел посмотреть на настоящую проклятую деревню. Туда же через проклятый туннель, да?       — Ты дебил? — беззлобно, но устало спросила Джунко, кидая взгляд через плечо.       — В меру, — парировал он.       — Я подготовлю всю информацию и отчёты к вечеру, — Идзити, кашлянув, продолжил, делая вид, что не замечает их перепалки. — Карты, историю, известные пути доступа, если такие вообще есть. Сообщу вам, когда нужно будет прибыть за документами. На сегодня — всё. Вы проделали большую работу, поэтому…       — Ага, — процедила Джунко, резко разворачиваясь, зашагав к выходу, даже не кивнув на прощание.       Юкихиро, пожав плечами и любезно поблагодарив Идзити за работу, тут же двинулся следом. Главные ворота техникума показались из-за поворота — железные, выкрашенные чёрной краской, с табличкой, предупреждающей гражданских о запрете входа. На парковке у обочины стояли всего два транспортных средства: арендованный мотоцикл Джунко, грязный, в потёках после вчерашнего дождя, и неизвестная серая тойота — чистая, ухоженная, с затемнёнными стёклами.       — Твоя? — Курамори кивнула на машину, не скрывая кажущегося пренебрежения.       — Моя, — Юкихиро приулыбнулся, сунув руки в карманы.       — Оно и видно — корыто.       — Слушай… — Хасэгава помолчал секунду, глядя в упор, и в глазах, чёрных как мазут, вдруг мелькнуло что-то похожее на искренность. — Может, перекусим где-нибудь? Или хотя бы кофе выпьем. Как нормальные люди?       Джунко смотрела на него в ответ ещё пару секунд. На его спокойное лицо, на длинные волосы, которые ветер шевелил на плечах, на эту его вечную полуулыбку, что не исчезала даже когда он врал. Потом фыркнула, доставая из рюкзака шлем, и надела, застегнув ремешок.       — Нормальные люди, Хасэгава, не делают вид, что обосрались от страха, прикрывая этим свою подозрительность, — Курамори оседлала железного коня напрокат, вставив ключ зажигания. — С меня хватит общения на сегодня. Тренируйся на ком-нибудь другом. Можешь подцепить мальчишку на Синдзюку, в Muscle CLUB BLACKNUDE, расскажешь потом. А, нет, мне не интересно.       — Я не делал…       Двигатель взревел, выхлопная труба плюнула сизым дымом в лицо Юкихиро, и Джунко, даже не оглянувшись, сорвалась с места, вылетела за ворота и растворилась в потоке машин на улице. Хасэгава остался стоять у своей серой тойоты, глядя вслед. Улыбка сошла с его лица впервые за всё утро, а в чёрных глазах, лишённых привычной насмешки, застыло что-то тяжёлое, едва не тоскливое. Он постоял так минуту, а после выдохнул, открыв дверь машины и сел внутрь.       Юкихиро обреченно откинулся на водительском кресле, уронил голову на подголовник и прикрыл глаза предплечьем, уткнувшись носом в сгиб локтя. Не глядя, наощупь, щёлкнул замком бардачка — пластиковая крышка откинулась, и на пассажирское сиденье вывалилось содержимое: плеер и кипа проводных наушников, спутанных в один огромный, не распутываемый ком — тридцать пар, от дешёвых капелек до здоровенных студийных. Он вытянул одну наугад, распутал провод зубами и воткнул штекер в плеер.       Заскроллил плейлисты. «GO GO GO» как и «Ну давай-давай, нападай» пропустил сразу — не тот настрой, да и ситуация не слишком подходящая, а на подходящую он свой плеер не взял, ибо не думал, что в храме придется махаться. Теперь он и мразь, и чёрт в глазах бешеной собаки Киотского управления, никак иначе. Цыкнув себе под нос, нашёл другой, ниже по списку: «Душевное (◕‿◕✿)».       Плеер зашуршал, задышал, и в наушниках заиграло самое желанное в данный момент — старое, быстрое, с пулемётной ритмикой, под которое можно было не думать. Юкихиро завёл двигатель, вырулил с парковки и, даже не взглянув в сторону Токио, свернул на трассу, уходящую за город. Тойота послушно разгонялась, и он напевал себе под нос:       — Begin, Reagan, Palestine, terror on the airline. Ayatollah's in Iran, Russians in Afghanistan, — и с каждым разом всё громче. — «Wheel of Fortune», Sally Ride, heavy metal, suicide.       Господь Бог, если ты есть, храни Билли Джоэла и пусть будущие похороны Хасэгавы Юкихиро пройдут под «Piano Men». За окном проплывали пригородные кварталы, поля, редкие деревни — серые, одноэтажные, уснувшие в майском солнце. Стрелка спидометра ползла вверх, и Юкихиро не сбавлял скорость. Ему нужно было отъехать подальше — от трупов, от Идзити, от Джунко с её подозрительным взглядом и красными от бессонницы глазами. И от себя, наверное, тоже.       — Hypodermics on the shores, China's under martial law, — барабаня пальцами по рулю, Хасэгава не удержался и забил по нему руками. — Rock and roller cola wars, I CAN`T TAKE IT ANYMORE.

***

      Дом в Накано оказался улиткой, прячущейся в раковину. Двухэтажный, узкий, втиснутый между двумя такими же, с крошечным палисадником, где вместо цветов росла только аккуратно подстриженная трава и одинокий куст гортензии, ещё не распустившейся. Джунко колотила в дверь кулаком — раз, другой, третий, уже с явным намерением высадить её вместе с косяком, если никто не откроет через десять секунд.       — Гайко! — крикнула Курамори, прижимаясь ухом к холодному металлу из вставок в дверь.       Она уже отступила на шаг, прикидывая, сможет ли пролезть в вентиляционное окно на первом этаже (могла, но это было бы очень унизительно), когда за спиной раздался голос — ровный, без интонации, такой же, каким её сестра разговаривала с кассирами в супермаркете и начальниками в офисе.       — Что ты здесь делаешь?       Джунко развернулась — Гайко стояла в трёх метрах, на дорожке, ведущей к дому. Спортивный костюм — тёмно-синий, облегающий, с белыми полосками по бокам, — подчёркивал фигуру, которую под серыми офисными балахонами было не разглядеть. Волосы собраны в хвост, с которого выбились несколько прядей. Щёки раскраснелись, на лбу блестела испарина.       — Ты где была? — рыкнула Джунко, пропуская её вопрос мимо ушей.       — Бегала, — Гайко подошла к двери, доставая ключи из кармана. — У меня каждое воскресенье пробежка. Ровно в семнадцать ноль-ноль. Пять километров по маршруту вдоль канала.       — Одна? — голос Джунко стал тише, но от этого, как ей самой хотелось думать, только опаснее.       — Я в состоянии самостоятельно побегать, — Сато вставила ключ в замок. — Мне двадцать пять лет.       — Не бегай одна, — отрезала старшая, вваливаясь в прихожую первой и скидывая куртку прямо на пол. Следом полетел рюкзак — тяжёлый, с глухим стуком. — И вообще никуда одна не выходи.       Гайко ничего не ответила, не слишком понимая, что Курамори имеет в виду — захотелось ли ей опять поиграть в тирана, от коего Сато бежала семь лет подряд, или действительно переживала. Спокойно нагибаясь, та подняла куртку, повесив на вешалку, а рюкзак отнесла к специальной подставке для сумок — узкой, деревянной, стоящей у стены строго под углом девяносто градусов к плинтусу. Вернулась к порогу, поставила берцы Джунко ровно — носками к выходу, пятками к проёму, параллельно друг другу с точностью до миллиметра.       Дом Сато Гайко был похож на неё саму: с первого взгляда — безликая коробка, с пятого — аппарат, где каждая деталь подогнана под обладателя. Гостиная совмещена с кухней, маленькая, но не сжатая — каждый сантиметр использовался с математической точностью. Диван стоял ровно посередине стены, под окном, чтобы свет падал на него в одно и то же время. Кофейный столик — под диван, на идеальном расстоянии вытянутой руки. На столике — ни пылинки, ни кружки, ни забытой раскрытой манги. Только маленькая салфетница с единственной салфеткой, сложенной веером.       Но мерзкие милые обитатели морей были везде, еще в большем количестве, чем в прошлый раз. На холодильнике — магнит в виде тюленьей морды с оттопыренными ластами. Над плитой — календарь с фотографией лежбища. На подоконнике — фарфоровая фигурка, крошечная, белая, с чёрными глазами-бусинами. На стене — постер с японским тюленем-монахом, который держит в ластах лотос. На диване — подушка-тюлень, длинная, как колбаса, с глупой улыбкой и лапками, сложенными на животе. На полке с книгами между томиками Мураками и сборником офисных регламентов — целая колония фигурок: от прозрачных стеклянных до грубо сколоченных из дерева, явно ручной работы.       Джунко остановилась посреди гостиной, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.       — Ты… — Курамори запнулась, подбирая слово. — Ты, что, серьёзно?       Сато никак не отреагировала на сестринский выкрик, наливая на кухне себе стакан воды. Джунко закатила глаза к потолку — там, к счастью, тюленей не было, только белая штукатурка и светодиодная лампа, — и рухнула на диван. Подушка-тюлень жалобно пискнула под её весом, и та с ненавистью подумала, что если сейчас из-за угла вылезет настоящий тюлень и укусит её за задницу, она подожжёт этот дом к херам собачьим.       — Боже, — простонала та, откидываясь на спинку. — Я боюсь представить, какой алтарь ты там, наверху, отгрохала в спальне. Только скажи, что у тебя есть вибратор в виде тюленя — и я реально оборву с тобой все связи.       Гайко сделала глоток воды. Поставила стакан на стол, поправила его на миллиметр — чтобы совпал с рисунком салфетки.       — У меня нет вибратора в виде тюленя, — ответила Сато. — Это непрактично. Я предпочитаю стандартные формы.       — Слава богам, — буркнула Джунко и, не закрывая глаз, активировала технику по привычке. Серое пространство накрыло гостиную, и она, как всегда, почувствовала только одну живую проклятую энергию в радиусе десяти метров. Свою собственную. Гайко для её радара была пустым местом. — Да кому ты нужна? Серьёзно? Даже дома?       Сато медленно покачала головой. Приблизилась к столику, поправила стакан ещё на миллиметр — уже просто так, для успокоения.       — Это не мешает мне жить, а наоборот, улучшает качество, — в который раз за все года их жизни поясняла Гайко.       — Отговорки, — отрезала Джунко. — Сколько хочешь их придумывай, ссыкуха. Я знаю, что ты просто боишься опять влезть во всё это, хотя всем на тебя уже откровенно насрать. Ты не настолько важна, Гайко, чтобы за тобой следили. Ты сбежала и все забыли, кто ты такая.       — Что ты здесь делаешь, Джунко? — вновь спросила Сато, не поддаваясь на стандартную сестринскую провокацию.       — Помнишь тварь, что прибила Савако? — Джунко вздохнула, тяжело, да с хрипотцой, выпрямляясь на диване, и уставилась в пол — на идеально ровный стык ламината, в котором даже пылинки не было. Произносить имя умершей шестнадцатилетней двоюродной сестры, спустя столько лет, было тяжело.       Если родители могли кинуть случайную фразу о Джунко или Гайко, то о Савако в семье Курамори, со всех сторон, принято вообще не говорить. Она стала семейным табу, пломбой на гниющем зубе, которую не трогают, чтобы не завыло от боли.       Курамори Тэцуя, отец Джунко и Гайко, глава семейства, маг прошлого поколения, чьё имя произносили с придыханием на собраниях Верхушки, до того, как здоровье рассыпалось в труху, а зрение превратилось в мутную пелену, был живой легендой. Его техника — передаваемая по мужской линии из поколения в поколение, от прадеда к деду, от деда к отцу, от отца к… — позволяла одним касанием подавлять проклятую энергию. Проклятий, магов, даже Особых Уровней. Сладкая, как мёд, удобная, как швейцарский нож, и абсолютно незаменимая для Верхушки, которая любила держать всех на коротком поводке.       У каждого нового носителя техника видоизменялась, обрастала побочками, теряла остроту. Тэцуя был лучшим из своего поколения, но и он знал, что до идеала ему как пешком до Луны. Когда родилась Джунко, надежда вспыхнула ярко — и погасла так же быстро. Девочка получила не семейную технику, а свою собственную, чужеродную, сильную, но совершенно бесполезную для отцовских амбиций. То, что Джунко всегда была первой, но «не той», плотно отразилось в сознании с самого детства. Потом родилась Гайко и тупые звёзды сошлись в гороскопе Рыб, Меркурий пошёл в ретроград, и вселенная решила подшутить над семейством Курамори. Гайко практически унаследовала фамильную технику, но получила абсолютно противоположный результат, как издевку над Судьбой и той самой Верхушкой, что ждали от «легенды» такого же легендарного помёта — она могла подавлять только свою собственную проклятую энергию, а из-за некоторых «проблем с развитием» её запас был ничтожно мал и та никак не могла им управлять.       А потом в семье дяди родилась Савако. И когда она в пять лет подавила проклятие третьего уровня, прикоснувшись к нему пальцем, надежда воскресла. Запылала, как бенгальский огонь. Все переключились на неё — тренировки, наставники, бесконечные «ты должна», «ты обязана», «ты наша гордость». Савако гоняли сильнее, чем Джунко и Гайко в своё время. Потому что если не она, то никто.       Савако всегда говорила, что она справится, улыбаясь, сжимая кулаки, в которых пряталась дрожь. Ей было двенадцать. Четырнадцать, когда её отдали в Киотский техникум. Пятнадцать. В шестнадцать её принесли в мешке. Техникум оплатил похороны, Верхушка прислала соболезнования на официальном бланке, а отец закрылся в своей комнате и не выходил оттуда недели две, каково было дяде — осознать было сложно. Гайко в те времена уже удачно смылась с глаз долой из сердца вон, а Джунко как лет семь была на службе.       Савако прыгнула выше головы — и сломала себе шею. Мучительно неприятно было осознавать, что для того, чтобы отвязались от остальных, одной девочке нужно было заделаться съеденной заживо.       — И? — ровно отозвалась Сато.       — Оно, возможно, вернулось. Орудует в Токио, магов у вас покромсало. Правда, методы теперь…       — Я не хочу это слышать, — перебила Гайко, и в её голосе впервые прозвучало что-то острое. — Я ничего не хочу слышать про проклятия и дела магов. У меня другая жизнь.       — Помолчи и слушай, — Джунко встала с дивана, подушка-тюлень слетела на пол и замерла, уткнувшись усатой мордой в ламинат. — Я тебя предупреждаю. По твоему району ходит маньяк, который убивает магов низких рангов по одному. Охотится на них как на зайцев. А с трупами он творит такое, что у менеджера Токийских магов кишки воротило, а он, думаю, видал и похуже, — Джунко ткнула пальцем в сторону сестры. — Ты не сможешь ему противостоять.       — Если нужно, я думаю, что… — Гайко качнула головой.       — Нет, — отрезала Курамори. — Не сможешь. Твоего мизерного запаса не хватит даже на то, чтобы почувствовать угрозу и…       — Он стал побольше, — Гайко подняла на неё яркие зеленые глаза.       Джунко замерла. В комнате стало тихо — даже холодильник, казалось, затаил дыхание пожовывая попкорн. Тюлени на полках смотрели чёрными бусинами глаз на двух сестёр, которые не двигались и не моргали.       — А ну быстро развей технику, — оказавшись к сестре вплотную, Джунко резко схватила ту за руку. — Быстро, Курамори Гайко!       — Не надо меня хватать, — Гайко отдёрнула руку — резко, ощутимо, так, чтобы стало понятно: прикосновения нежелательны.       Гайко помолчала секунду, выдыхая скорее с внутренним усилием. Сестра не отступала. Стояла, вжавшись в её личное пространство, и взором гипнотизировала, требуя подчинения. Зачем она вообще это сказала? Опять в попытке доказать, что она не позорище? Безголово, очень скудоумно.       Техника «Пустотелое тело» — её единственное наследство от семейного древа, её щит и её тюрьма — стала ёжиком, который перестаёт защищаться и раскрывает мягкое брюхо. Она слетала сама только во сне или в моменты такой глубочайшей релаксации, которую Гайко не испытывала годами. Или — как было сказано ей учителями техникума — при «сильных эмоциональных и физиологических выбросах». Секс, например. Или оргазм. Сон был безопаснее. В сексе слишком много переменных, слишком много прикосновений, слишком много риска, что партнёр окажется магом, а она не узнает об этом, пока не станет слишком поздно. И поэтому тоже магов она избегала панически, пусть и, парадоксально, не могла их разглядеть, самой не подставившись.       Джунко уже активировала свою — серое пространство накрыло гостиную, и она увидела сестру. Тусклый, слабый огонёк, который раньше едва теплился на донышке, сейчас поднялся чуть выше, стал плотнее, насыщеннее.       — Откуда? — Курамори шагнула ближе.       Гайко открыла рот, чтобы ответить — и в этот момент карман джинсов Джунко завибрировал и заиграл ублюдскую, дурацкую мелодию, которую та поставила на уведомления год назад и с тех пор всё никак не могла сменить.       — Что за… — прошептала Курамори, уставившись в экран серыми глазами, полными внутреннего противоречия.       На экране красовалось селфи. Хасэгава Юкихиро, собственной персоной, в каком-то клубе, освещённом неоново-розовым. На заднем плане мужики в стрингах и с голыми торсами танцевали на барной стойке. У самого Юкихиро была расслабленная, почти блаженная ухмылка, один глаз прищурен, рука обнимает за плечи какого-то парня с крашеными волосами и серьгой в носу. Подпись: «Так нормально?».       — Откуда у него мой номер?! — рявкнула Джунко, чуть не выронив телефон.       — Красивый, — подойдя, Гайко заглянула в экран. Бровь чуть приподнялась.       — Что?!       — Мужчина на фото. Красивый, — повторила Сато, кивнув на экран. — У тебя появился парень?       — Этот ублюдок теперь мой напарник, но ты же не хочешь слушать о магах, — Джунко зашипела, как рассерженная кошка, и принялась яростно печатать ответ, чуть не промахиваясь мимо кнопок, пока Сато действительно потеряла весь интерес и отошла подальше, поднимая упавшего тюленя с пола.       Телефон пиликнул почти сразу. Хасэгава ответил: «Пак дал». А потом ещё один раз: «Номер». И ещё раз: «Не номер он дал вчера ;)))». Джунко захотелось швырнуть телефон в шкаф, полный тюленей, и уйти в монастырь. Прямо сейчас.       — Короче, — продолжила Курамори, не отрываясь от смартфона. — Гулять одна не ходи, бери Пака, на работу на такси езди. Мне похер, че ты там хочешь. Или мужика себе найди, только нормального, который хоть знает, что такое этот твой аутизм или че там у тебя за болячка. Но сейчас я выйду и мы капитально поговорим с тобой о том, откуда у тебя появилась проклятая энергия, — не переставая печатать, а после видя, что экран её телефона загорелся входящим звоном от Хасэгавы, Джунко сдвигалась к двери в туалет. — Да, да, прям сейчас.       Лицезря, как старшая сестра скрывается в туалете, хлопая дверью, а после прерывается на крик: «Какого хуя, мудачье?!», Гайко непонятливо захлопала ресницами. Она не меняется, Джунко, сколько бы лет не прошло. Пусть и раньше она вела себя еще хуже и топорнее, вовсе не принимая выдуманную болезнь, как по неизвестному регламенту твердя, что её сестра не умственно отсталая, всё же, спустя года, смирилась. Даже начала немного верить в этот «аутизм или че у тебя там».       Присев на диван, выжидая, когда сестра вернется, Сато даже приулыбнулась — да, Джунко не меняется. Всё так же очень сильно переживает и тревожится, пока весь мир точит зубы на их неблагополучную семейку. Возможно, в этом была даже вина самой семнадцатилетней Гайко в ночь перед тем, как она сбежала.

***

      Поездка до Фукуоки заняла тринадцать часов. Тринадцать часов в серой тойоте Хасэгавы, где пахло освежителем «морской бриз» и пестрило с правой стороны водительского сидения желтой легкой майкой с надписью: «BRAZIL». Джунко молчала первые два часа, потому что, после бессонной ночи в доме Гайко уж очень хотела спать, а уснуть не смогла — играла в вечные гляделки с тюленями на полке. Потом ещё два, потому что не хотела разговаривать. А после, когда запас энергии Курамори на брань исчерпался, она поняла, что орать на человека, что согласно кивает и делает ровно то, что ему сказали, — бесполезно и унизительно, — та сидела, уставившись в окно, на бесконечную ленту трассы, на поля и горы, которые сменяли друг друга, как декорации в высокобюджетном аниме.       Юкихиро, напротив, был игрив, как кот — комментировал дорожные знаки, предлагал послушать его плейлист («там есть песни, которые тебе понравятся, Джунко, честно»), дважды останавливался на заправках и покупал ей онигири, которые брала Курамори молча и съедала, глядя в окно. На её «отвали» он отвечал улыбкой, почесывая отросшую на подбородке бородку.       Прошлой ночью они остановились в мотеле у трассы — грязноватом, с продавленной кроватью и запахом хлорки. Юкихиро, усмехаясь, предложил взять один номер на двоих, так сказать, сэкономить бюджет техникума, но Джунко молча взяла два ключа, сунула один в руку и захлопнула дверь перед его носом. Утром следующего дня дорога пошла через холмы, потом и через лес. Идзити, перед отъездом, снабдил их внушительной папкой с легендами и документами, и пока Хасэгава спокойно, с блаженной улыбкой на улице вёл своё корыто, Джунко перелистывала в планшете данные на заднем сиденье.       Деревня Инунаки, по слухам, скрывалась в лесах префектуры Фукуока, у восточного склона одноимённой горы. Ни на одной карте её не было, и ни один дорожный указатель не вёл к ней. Заблудшие путники или искатели приключений на одно место, например, иностранные или местные сталкеры, могли свернуть с трассы у старого туннеля, проехать по едва заметной боковой дороге и оказаться у рукописной таблички: «Японская конституция здесь не действует». Легенда гласила, что жители деревни в своё время отказались принимать послевоенные законы — и просто исчезли из официальных реестров. Да и исторически деревушка-то была затоплена, но среди местных магов ходил слух, что ушла под воду та не полностью.       Про пару, у которой заглох двигатель, рассказывали по-разному. Но конец был один: сумасшедший старик с серпом, встреча на лесной тропе, и тела, которые так и не нашли. Классика жанра: не заходи в тёмный лес, не доверяй незнакомцам с сельхозинструментом. Вторая известная история была про телефонную будку у моста Инунаки. Якобы каждую ночь оттуда звонит кто-то из деревни, а тот, кто ответит, будет проклят: его тело и разум перестают подчиняться, а через некоторое время он умирает. Или, как в другом варианте, переносится в саму деревню и там уж разбирайся сам. Третья же история в записях Идзити была подлинной, подтвержденной полицейскими реестрами и статьями в газетах. В восемьдесят восьмом несколько несовершеннолетних попросили у проезжающего мужчины одолжить машину. Он отказался и его избили, отвезли в туннель да сожгли заживо.       Но как это всё связанно с черной жижей и тем, кто ею управляет, Курамори представить не могла. Переживания роились в голове, как мухи трупные, обгладывающие её косточки. Этот маньяк, который охотится на магов низких рангов и его последняя расправа с Рэнтаро, не выходили из головы по-нормальному. Понятное дело, что речи о мощном Проклятии и быть не могло — разве до такого может додуматься Проклятие? Начинить оторванную голову субстанцией, которая вообще не понятно, как появилась, оставить им подсказку или предупреждение? Вести свою собственную игру? Нет, быть не может, если это не Особый ранг, и если оно не обладает разумом — а ничего такого руководство не вынюхало. Значит, окрестить происходящее можно лишь одним словосочетанием — Мастер Проклятий. Так называют магов-отступников, которые используют свои проклятые техники во вред.       Хасэгава свернул в сторону дамбы. За мутным стеклом тойоты поплыл бетонный парапет, поросший мхом, а за ним — чёрная вода. Мост Инунаки показался из тумана неожиданно, у его начала, на обочине, торчала серая телефонная будка.       — Почти приехали, — сообщил Юкихиро, сбавляя скорость. — Дальше пешком через лес. Туннель закрыт, да и машину там не протащить.       Джунко кивнула, рассеянно глядя в окно. Мастер Проклятий… Мастер Проклятий… Кто?       Одинокий человек шёл по дамбе, навстречу машине, но по другой стороне дороги. Высокий, чуть сутулый, в длинном тёмном пальто, которое почти волочилось по асфальту. Курамори вздернула бровь — в середине мая в пальто? Ладно, что поделать, местные. Капюшон натянут низко, лица не разглядеть. В одной руке — поводок, на конце которого неторопливо трусила чёрная собака, похожая на лабрадора, но слишком худющая, с поджатым закрученным бубликом хвостом. В другой — серебряная зажигалка. Он крутил её в пальцах: раз, два, три. Видимо, привычное движение, отточенное до автоматизма. И снова: раз, два, три. Колесико шуршало сухо, высекая искры, что гаснули, не успев родиться пламенем.       Джунко проводила его взглядом, не поворачивая головы, чтобы не привлекать внимание. Смутное воспоминание царапнуло по внутренностям, не успело оформиться в мысль, когда женщина отвернулась к приборной панели.       — Почему все курильщики крутят зажигалку? — спросила Курамори без обычного напора, скорее задумчиво. — Ты тоже так делаешь.       Юкихиро чуть приподнял бровь — то ли удивился безбурному тону, то ли самому вопросу.       — Нервная привычка, — ответил Хасэгава, выруливая на импровизированную парковку у моста. — Как накручивать волосы на палец или грызть ручку. Зажигалка всегда под рукой. Вертишь — и мысли текут ровнее. Или как стимминг, знаешь, у людей с аутизмом или СДВГ.       — О Боже, — закатывая глаза, Джунко пожалела, что вообще спросила или разглядывала прохожего.       Хасэгава заглушил двигатель, и его «Piano Man» Билли Джоэла оборвался на полуслове. В наступившей тишине стало слышно, как ветер гуляет по металлическим перилам моста, как где-то далеко лает собака — говорящее название, всё же. Парковка оказалась пустой, только их серая тойота и одинокая телефонная будка на другой стороне дороги, за мостом, почивали в баснословном утешении загородных территорий.       — Туннель, говорят, в аварийном состоянии, — протянул Юкихиро, вылезая из машины. — Идзити настоял, чтобы мы взяли амуницию. Фонари там, верёвки, аптечка. И рации, если связь пропадёт.       Джунко вышла, хлопнув дверью, и потянулась, разминая затёкшую спину. В лицо ударил холодный, сырой воздух, пахнущий гнилью, тиной и чем-то ещё — престарелым, брошенным, не имеющим запаха, оставляющим на языке привкус медной монеты. Надевая разгрузки, вместе проверили фонарики, сунули рации в нагрудный карман, одновременно рассматривая окрестности — проклятой энергии здесь было не больше фонового уровня, — и потихоньку двинулись в сторону горы, к проезду в туннель. Перед тем, как уйти окончательно, с какого-то перепугу Хасэгава быстро вернулся к машине, и сунул в карман джинсовых шорт маленький плеер, вместе с двумя парами наушников, заставив Курамори скривиться от такой беспечности — они не музычку сюда послушать приехали, прогуливаясь по красотам.       Они взошли на гору по пешеходной тропе, коя скоро превратилась в едва угадываемую колею, заросшую папоротником. Воздух стал плотнее, влажнее, и каждый вздох отдавал во рту привкусом гнилой листвы и чем-то сладковатым, похожим на разложившуюся плоть, но приглушённым, ветхим, как этот лес. Джунко шла первой, раздвигая ветки плечами, не оглядываясь. Шаги Хасэгавы за спиной звучали ровно, без запинки.       — Какая у тебя техника? — спросила она. — Она вообще есть?       Юкихиро замедлил шаг ровно на секунду — та услышала, как изменился ритм его ботинок о землю.       — Есть, — ответил спокойно.       — Какая?       Молчание. Только ветер в кронах да редкий крик птицы, которую Джунко не могла опознать — слишком похожий на человеческий крик.       — Ты серьёзно? — Курамори резко повернулась, вынуждая остановиться. — Мы в говно лезем, я должна знать, на кого могу рассчитывать. Мне знать надо, от чего прикрывать твою спину, а от чего — нет. Как к тебе нормально относиться, если ты даже об этом сказать не можешь?       Пройдя мимо, обдав её запахом табака и дождя, Хасэгава шел молча, и только через пару минут, когда тропа стала шире, сказал, не поворачиваясь:       — Она просто… если понадобится, сама всё увидишь.       — Не хочешь рассказывать, потому что та чёрная жижа — и есть твоя техника? — огрызнулась Джунко.       — Да нет. Она… нестандартная, — Юкихиро, кажется, смущенно покрутил головой, разминая шею. — Можешь попробовать угадать, если так интересно.       — Делать мне нечего, — буркнула Курамори и ускорила шаг, обгоняя.       Сорок минут подъёма и тишины, нарушаемой исключительно дыханием и треском сучьев под ногами. Лес становился всё более глухим, деревья — старше, их корни — толще, а небо над головой — уже, ибо кроны смыкались, пропуская всё меньше света. Джунко поймала себя на мысли, что давно не видела ни птиц, ни белок, ни даже насекомых. Только мох, лишайник, и такое безмолвие, в котором каждый звук казался чужим, пришлым, не принадлежащим этому месту.       Тропа вывела их к широкой, заросшей травой дороге — старому проезду, который когда-то, видимо, вёл к туннелю. Джунко повернула налево, Хасэгава за ней, и через сотню шагов они увидели его. Туннель зиял в склоне горы, глотка, заваленная камнями и бетонными блоками, чёрную полость которой не мог разогнать даже дневной свет. Вход был заставлен бетонными блоками — грубыми, сколотыми, с торчащей арматурой. Поверх блоков кто-то навалил веток, но недавние дожди размыли завал, оставив вверху узкий, но проходимый проём.       — Элегантно, — сказал Юкихиро, задирая голову.       Джунко оглядела территорию — никаких табличек, ни ленточки, которую обычно вешают полицейские или спасатели. Деревья не обвязаны туристическими маркерами, земля не притоптана — только их следы. Даже печально известных указателей «Японская конституция здесь не действует» не было.       — Странно, — протянула Курамори. — Мы шли по горе через лес. Должна была быть хоть какая-то предупреждающая херня. Специально убрали?       — Или её никогда не было, — тихо ответил Хасэгава. Он уже стоял у бетонных блоков, примеряясь к проёму. — Я полезу первый.       — Ага, щ-щ-щас, — Джунко схватила его за локоть, останавливая. — Я первая.       — У тебя, что, травма какая-то детская? — захихикал тот, безоружно поднимая руки. — Ладно, дамы вперед.       Пожимая плечами, мужчина отступил на шаг и сложил руки замком, предлагая подсадить. Джунко проигнорировала и его фразу и подачку — подтянулась сама, скользнула вверх по скользкому бетону, закрепила веревку под бетонным блоком, перевалилась через край и протиснулась вниз, в темноту. Ботинки чавкнули по мокрому полу — вода, грязь, мелкий щебень.       — Давай, — крикнула она вверх, доставая фонарик. — Хасэгава, алло?       Юкихиро спрыгнул следом, приземлившись почти бесшумно, оттряхивая ладони. Джунко щёлкнула фонариком. Луч света ударил в стены туннеля, выхватывая из тьмы ржавые разводы на бетоне, множество граффити, битое стекло, горы мусора — пластиковые бутылки, обёртки, какие-то тряпки. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, с запахом застоявшейся воды и химии — то ли краска, то ли растворитель.       Она шагнула вперёд и активировала технику. Серое пространство накрыло туннель, и Курамори завидела лишь привычную картину: фон проклятой энергии, как шум телевизоре. Где-то далеко, в глубине, теплилось несколько пятен — плотных, округлых, уровня третьего-четвертого. Мелкие проклятия, мусорные твари, которым самое место в таких забытых богами дырах. Ни очага, ни той безумной, пульсирующей силы, что исходила от головы Рэнтаро.       — Чисто, — выдохнула, отключая технику. — Ничего подозрительного. Мелочь там, вдалеке.       Луч фонарика плясал по стенам, тени прыгали, как угорелые. Где-то впереди мерно капала вода — кап-кап-кап, разбиваясь о бетонный пол с интервалом в одну секунду. Под ногами хрустели камни, иногда что-то хлюпало — то ли лужа, то ли нечто более неприятное.       Они шли. Минуту. Две. Пять. Десять. Туннель не кончался, не сужался, не расширялся — примитивно тянулся вперёд, как пищевод бесконечного зверя, который уже проглотил их и теперь переваривал, не спеша.       — Туннель не может быть таким длинным, — сказал Юкихиро, не оборачиваясь. — В отчётах Идзити было меньше километра. А мы уже прошли, наверное, полтора.       Джунко остановилась. Осветила стены — граффити, мусор, те же самые ржавые потёки. Оглянулась назад — свет фонарика упёрся в такую же серую, одинаковую пустоту. Ни выхода, ни просвета, ни ориентира. Снова активировала технику — на этот раз шире, с захватом большего радиуса. Пятна мелких проклятий всё так же теплились впереди, но не приближались и не отдалялись, словно замороженные.       — Бред, — выдохнула та, отключаясь. — Ничего не изменилось.       Хасэгава, идя дальше, угукнул. Его луч маячил где-то впереди, выхватывая очередные надписи на стенах: «Харуки — сдохни», «Ичиро — мразь», «Юми — прости». Чьи-то имена, ссоры, чужая боль, выплеснутая на бетон баллончиком краски. Спустя несколько минут — или часов, в этой дыре время текло как патока, — Юкихиро нарушил тишину.       — Слушай, Курамори. Но ты только послушай, ладно? Я хотел извиниться. За тот раз, — прочистив горло, мужчина попытался заговорить слегка увереннее. — За то, что стоял и смотрел. Я реально не знал, что делать. И я не хотел так портить отношения. Ты мне симпатична, ну, как напарник. Ну… и вообще.       Ни ответа, ни даже шарканья ног позади, казалось, Джунко остановилась в абсолютном шоке от чистосердечного признания. Только капли воды доносились со всех сторон. Кап-кап-кап.       — Джунко?       Обернувшись, резко, со свистом, Хасэгава направил фонарик назад. Луч выхватил пустой туннель — вода, мусор, граффити. Ни следа женщины с короткими каштановыми волосами. Только их собственные следы, ведущие из ниоткуда в никуда.       — Курамори! — прикрикнул он в темноту. Молчание. Даже капли стихли — туннель затаил дыхание, прислушиваясь к ответу вместе с ним.       Юкихиро рванул назад, ботинки зашлёпали по мокрому бетону, сердце заколотилось где-то в горле, и через несколько шагов он услышал приглушённый, сдавленный голос:       — Нашёл… бля… время, Хасэгава…       Вскинул голову, задрав фонарик. Луч ударил в потолок — и выхватил из темноты нечто серое, текучее, с размытыми краями, похожее на медузу, вросшую в бетон. Из этой дряни торчала рука, сжимавшая горло Джунко. Её лицо, злое и перекошенное, маячило рядом — субстанция уже наполовину затянула её внутрь.       Юкихиро не думал, и больше не хотел повторять прошлую ошибку, иначе его не эта тварь прибьет, а Курамори лично, с того света вернется, став проклятым духом. Мужчина прыгнул, хватаясь за её запястье обеими руками, и рванул на себя, повис всем весом — субстанция не отпускала, чавкала, сопротивлялась, но он дёрнул ещё раз, послышался странный, неестественный треск и они оба рухнули вниз, в лужу, с громким хлюпаньем и синхронным «твою мать».       Джунко вскочила первой, даже не отдышавшись. Отплевалась от грязной воды, вытерла лицо тыльной стороной ладони и направила фонарик вверх.       — Быстрый гад, — прорычала она. — Я даже среагировать не успела. Смотри в оба.       — Это та же энергия? — спросил Юкихиро, поднимаясь и отряхивая шорты.       — Нет, — Джунко покачала головой, активируя технику на секунду и выключая. — Другая. Уровень первый, где-то. Зараза мелкая, не отходи.       — Слушай, а может, это тебе лучше от меня не отходить? — Юкихиро хмыкнул, оглядываясь по сторонам.       В ответ Курамори одарила его таким взглядом, что любой нормальный человек отступил бы на шаг. Юкихиро не отступил — только ухмыльнулся краешком губ, и в этот момент позади Джунко, из стены, прямо из граффити «Сдохни», выросли две руки. Серые, длиннопалые, с ногтями-когтями, уже тянущиеся к плечам.       — Назад! — Юкихиро рванул её за ворот футболки, швыряя в сторону, и отлетела Джунко к противоположной стене, ударяясь плечом, и в ту же секунду руки схватили пустоту, сомкнулись с чавканьем и втянулись обратно в бетон. — А Идзити мог хотя бы разведать, какие Проклятия тут водятся?       Джунко поднялась, потирая ушибленное место, и выругалась так изощрённо, что даже словарь уголовного жаргона позавидовал бы.       — А что, он больше не самый лучший менеджер? — фыркнула та, резко озираясь. — Быстро, пошли.       — Да окей, — кивнул Юкихиро, уже намереваясь бежать строго по туннелю вперед, но тут же осекся. — Но куда?       Джунко и Юкихиро одновременно направили лучи фонариков вперёд. Свет упёрся в бетонную стену — ровную, серую, без единой трещины. Конец. Туннель, который тянулся бесконечно, вдруг кончился. Замурованный, запечатанный, точно гроб.       — Бежим назад? — Юкихиро задрал голову, посветил вверх — там тоже бетон, целый, без проёма. — Через гору перелезем? Там тропа была недалеко.       Джунко не ответила, нагибаясь, поднимая с пола острый осколок бетона, взвесила в руке — и швырнула в стену. Камень ударился, отскочил, зацокал по полу, не застывая, не проходя насквозь. Обычная, мать её, стена. Обернулась — в ту сторону, откуда пришли. Луч фонарика ушёл в темноту, не нащупал ни выхода, ни просвета. Только проклятая энергия — теперь она чувствовала её даже без техники, кожей, затылком, внутренностями. Она сочилась из стен, из пола, из воздуха, как гной из незакрытой раны. Плоть от плоти этого места. Она была везде, и она не отпустит.       Зачем они вообще сюда полезли? Сколько им заплатят за такое задание? Нет, стоп. Она не трусиха. Джунко никогда не была трусихой. Отец выбил страх из неё ещё в те годы, когда надеялся, что она унаследует семейную технику. Забил так глубоко, что теперь наружу вылезала только злость. А злость — лучший двигатель. Лучше любого страха.       Туннель вздохнул. Джунко не поняла сначала — показалось, что воздух сдвинулся, сжался и выдохнул где-то у затылка. А потом из стены слева, из самой середины граффити, вылетела длинная серая рука, с ногтями-когтями, и хлестнула по воздуху там, где секунду назад была её голова.       Курамори нырнула, кувыркнулась через плечо, вскакивая. Вторая рука уже тянулась сзади, из грязной лужи, она взметнулась, как лепесток хищного цветка, и Юкихиро отпрыгнул, даже не вскрикнув.       — Я его выманю! — крикнула та, отступая к стене. — Прикрой!       Собирая проклятую энергию в кулаках, Джунко ударила по вылетевшей из стены руке. Раз. Два. Третий удар пришёлся по пустоте — рука втянулась обратно в бетон, оставив на поверхности маслянистые разводы.       Тварь выползала долго, как будто не хотела показываться полностью, пробовала на прочность, била с разных сторон, щупала, а Курамори отбивалась, уходила в сторону, снова била, и постепенно, удар за ударом, вытащила наружу всё тело.       Существо напоминало человека, сгоревшего заживо. Высокое, тощее, с кожей, покрытой струпьями и ожогами, с обугленными лоскутами плоти, которые свисали с костей. Лица не было — только впадина там, где должны быть глаза, и рот, растянутый в беззвучном крике. Оно стояло на четвереньках, выгибало спину, как зверь перед прыжком, и издавало звук — хрип, похожий на тот, что издаёт закипающий чайник. Перед ними был самый настоящий отголосок, память о том, кто сгорел в туннеле в восемьдесят восьмом, гнев тех, кто жёг, страх того, кто горел.       Кинулось Проклятие на них быстро, неотвратимо — руки, ноги, всё тело двигалось с той жуткой пластикой, которая бывает у пауков, когда они перебирают лапками по паутине. Джунко отбивалась, уворачивалась, вкладывала энергию в удары, но проклятие было сильнее. Оно не реагировало на её атаки, только шипело и тянулось, раз за разом, пока она не начала задыхаться.       — Хасэгава! — крикнула Джунко, уклоняясь от удара, который пришёлся в стену, выбив фонтан бетонной крошки. — Какого хера ты делаешь?!       Юкихиро стоял в трёх метрах, увиливая от ударов, шарудя в кармане рукой. Проклятие дёрнулось, оказалось рядом быстрее, чем женщина успела среагировать. Удар пришёлся в бок — когтистая ладонь влетела в рёбра, и Джунко отбросило в стену. Она ударилась затылком, лопатками, в глазах потемнело, лёгкие выпустили весь воздух разом, и сползла вниз, оставляя на бетоне мокрый след.       Проклятие надвигалось медленно, смакуя момент, когда жертва перестанет дёргаться. Оно уже нависло над Курамори, склонило свою обгорелую голову к лицу, и из впадины вместо глаз потекла темная кровь, капая на бетон в сантиметре от её щеки. Джунко сжала кулак, собрала остатки сил — и злоба, чистая, первородная, ударила из неё, как пар из прорванного котла. Она вцепилась в проклятие, отбросила его от себя ударом ноги, вскочила, ударила ещё раз, и тварь отползла, зашипев, оставляя на бетоне подтёки.       Джунко дышала, как загнанная лошадь, и чувствовала, как проклятая энергия внутри неё клокочет, плещется через край, готовая вырваться наружу и сжечь всё — включая саму Джунко. Опасная игра. Беря себя в руки, та выдохнула, сжимая волю в кулак.       — Хасэгава! — крикнула она, уклоняясь от очередного удара.       — Да сейчас! — донеслось из темноты.       И тут проклятие изменило тактику. Оно поняло, куда она целится, и само увернулось от удара, а потом длинной ручищей сбило женщину с ног, отбросив к стене. Джунко сползла по бетону, чувствуя, как лопатками растирает гравий, и поняла, что больше не встанет. Проклятие нависло над ней, втянуло воздух, готовясь к последнему рывку — и в этот момент из темноты, из-за её спины, ударила музыка.

★彡 ‎♡ ✧ I am a superstar with a big big house and a big big car ✧ ♡ ミ★

      — Долбанные наушники… — пробормотал Хасэгава и громче добавил: — Ладно, будем так.

★彡 ‎♡ ✧ I am a superstar and I don’t care who you are ✧ ♡ ミ★

      Проклятие замерло, повернуло свою обгорелую башку на звук, и Джунко, не раздумывая, откатилась в сторону, подальше от когтей. Поднялась на четвереньки, потом на ноги, держась за стену, и уставилась на Юкихиро.       А тот, внезапно, пританцовывал. Стоял посреди туннеля, слегка согнув колени, и двигался в такт музыке — мелко, ритмично, да еще и разминаясь. Плечи в такт, голова в такт, даже пальцы на руках отбивали долю. Его лицо, освещённое тусклым светом фонарика, который валялся на полу, выражало не концентрацию — удовольствие.       — Какого ху… — прохрипела Джунко, но договорить не успела.

★彡 ‎♡ ✧ Got many money honey, I’m a superstar ✧ ♡ ミ★

      Проклятие рвануло к Хасэгаве, но тот внезапно не увернулся. Удар — в левый бок, точно в сильную долю такта, и серая туша дёрнулась, отлетела на полметра. Юкихиро развернулся, пропуская ответную атаку над головой, и добавил ногой в корпус — тоже в такт. Тварь зашипела, но не успела опомниться, как второй удар пришёлся в то же место, потом третий, четвёртый, и каждый раз Хасэгава попадал в бит, каждый раз его движения становились чуть быстрее, чуть резче, и откуда-то из-под кожи начинал пробиваться тусклый, пульсирующий свет.

★彡 ‎♡ ✧ I am a superstar with a big big house and a big big car ✧ ♡ ミ★

      Он преобразовывал проклятую энергию в ритм. Каждый удар, который ложится в сильную долю, усиливается. Каждое движение становится быстрее, если не сбиться с такта. И сейчас, под эту дурацкую попсу, он синхронизировался идеально.       Восьмой удар пришёлся в голову. Джунко мутным взглядом увидела, как проклятие на секунду потеряло ориентацию, замерло, дёргаясь, как сломанная марионетка. Юкихиро не стал ждать. Он вошёл в его пространство, нанёс ещё два удара, потом три, и тварь начала отступать, пятясь, распластавшись по стене, но Хасэгава не отпускал.

★彡 ‎♡ ✧ I am a superstar and I don’t care who you are ✧ ♡ ミ★

      Джунко сидела у стены, прижимая руку к ушибленному боку, и ощущала, как её лицо вытягивается в недоумении. Она лицезрела, как проклятие Первого уровня, которое чуть не убило её пять минут назад, сейчас летает по туннелю, словно боксёрская груша, которую раз за разом отбивает танцующий накаченный мужик в яркой желтой майке с надписью «BRAZIL». Нет, ну, может, она слишком сильно приложилась головой, и это её больная, предсмертная мука?       Песня закончилась и пока переключалась на следующую, Хасэгава, видимо, потерял ритм и, воспользовавшись этим, Проклятие наконец ударило в ответ. Мужчина зашипел, потирая бок и стал панически переключать песни, и от каждой, что звучала, Курамори становилось всё хуже.

★彡 ‎♡ ✧ Oh-o-o-oa, oh-o-o-o. Sweet little bumble bee I know what you want from me ✧ ♡ ミ★

      — Черт, — фыркнул мужчина, переключая дальше. — Слишком медленная.

★彡 ‎♡ ✧ Mimimimimimimi Mimimi only mimi ✧ ♡ ミ★

      — Ещё, — зашипел Юкихиро, уворачиваясь от Проклятия.       Джунко глядела на это, приоткрыв рот, и в голове у неё происходила тихая, размеренная катастрофа. Это поэтому он не хотел говорить о своей технике? Не потому, что она тёмная или запретная, а потому, что она… дурацкая? Выглядящая так, что любой уважающий себя маг предпочёл бы умереть, чем признаться, что его сила зависит от того, насколько хорошо он попадает в бит под попсу из девяностых.       Юкихиро панически листал плейлист, отбиваясь от проклятия одной рукой, и каждое новое вступление заставляло Джунко аж вздрагивать.

★彡 ‎♡ ✧ Ma-ia-hii, ma-ia-huu Ma-ia-hoo, ma-ia-haa ✧ ♡ ミ★

      — Не тот вайб, sorry, — он увернулся от когтистой лапы, прополз под второй, откатился.

★彡 ‎♡ ✧ What is love? Baby don't hurt me, don't hurt me no more ✧ ♡ ミ★

      — Да ёб твою мать! — рявкнул он, и Джунко впервые увидела, как на его лице проступило нечто, похожее на панику.       Всё естество разрывалось между желанием помочь, желанием убить его и желанием закрыть глаза и сделать вид, что этого никогда не было. Её напарник — маг, которого Верхушка отправила на задание особой важности, — сейчас сражался не с проклятием, а с плейлистом, проклиная то, что не предзагрузил нормальную музыку. Она бы, наверное, даже похвалила его за креатив. Но сейчас, лёжа в грязи, с разбитым боком и гудящим затылком, Курамори могла только наблюдать, как человек, который полчаса назад казался ей подозрительным мудаком, превращается в клоуна, бедного и несчастного.       Наконец, плеер выдал новую мелодию. Первые ноты — медленные, тягучие, почти электронные, с нарастающим синтезаторным фоном. Юкихиро замер на секунду, прислушался, и его лицо озарила такая торжествующая улыбка, будто он только что выиграл джекпот.       — А вот это, — выдохнул тот, поправляя плеер в кармане, — это мы любим.       Проклятие, не понимая, в чём дело, бросилось на него. Юкихиро начал увёртываться — плавно, почти лениво, под это медленное вступление, и Джунко хотелось заорать: «Это слишком медленно, идиот!». Но бит нарастал, музыка ускорялась, и Хасэгава ускорялся вместе с ней. Каждый его шаг, каждый уворот, каждый финт ложился ровно в набирающий обороты ритм, и когда из динамиков ударил полный, неистовый, дискотечный бит — тот самый, от которого ноги сами идут в пляс, — Джунко на секунду стало жаль проклятие.

★彡 ‎♡ ✧ This is tricky (this is tricky). Tricky disco (tricky disco) ✧ ♡ ミ★

      Потому что Юкихиро перестал уворачиваться. Он ринулся в атаку.       Двигался так быстро, что его руки превратились в размытые полосы. Каждый удар — в бит, каждый блок — в бит, каждый кувырок, каждый разворот, каждый вдох, казалось, синхронизировался с этой дурацкой, навязчивой мелодией, и проклятие не успевало за ним. Оно пыталось ударить — Хасэгава уже был сбоку. Оно пыталось уйти в стену — он выдирал его обратно. Оно пыталось схватить, сжать, раздавить — но его руки проходили сквозь пустоту, потому что Юкихиро уже был в другой точке туннеля, улыбаясь, пританцовывая, отбивая ритм ногой и отправляя очередной свой «Критический такт» в обугленную голову.       Джунко смотрела, как проклятие Первого уровня рассыпается под градом ударов, нанесённых в такт дискотечной попсе. Она чувствовала, как внутри неё умирает последняя вера в серьёзность их профессии. И где-то в глубине души, там, где прятался внутренний ребёнок, который когда-то хотел стать героем, что-то надломилось. И внезапно засмеялось.       Последняя серия ударов пришлась на финальный аккорд песни. Хасэгава выбросил руку вперёд, словно завершая танцевальное па, проклятие дёрнулось, замерло и начало осыпаться — сначала мелкими частицами, потом целыми кусками, открывая за собой стену, которая перестала быть бетонным тупиком — выход.       Туннель сжался, подтянулся, стал нормальной длины, и в конце, в нескольких метрах от них, серел проём, за которым угадывался лес, тропа и солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны.       — Ну, — выдохнул Юкихиро, выключая плеер и пряча поглубже в карман. — Фух… Ого. Как-то так.       Он обернулся к Джунко, что так и сидела у стены, привалившись спиной к бетону, и смотрела на него взором, в котором смешались шок, уважение и желание немедленно выдать ему в рожу.       — Хасэгава, — не отрывая от него взгляда, та прошептала.       — М? — мужские брови обреченно выгнулись.       — У тебя есть трек-лист для похорон?       — А… э-э-э… нет? — призадумавшись, Юкихиро почесал макушку.       — Жалко, — прохрипела Курамори, аккуратно вставая. — Он тебе сейчас понадобится.

***

      — Ты хочешь сказать, — прохрипела Курамори, с болью выпрямляясь, когда они вернулись затемно к машине. — Что не помог мне тогда, потому что у тебя не было с собой плеера, да?       — Ну… — тот слегка смущенно увел взгляд черных очей в сторону, поджимая губы. — Да.       Она оперлась о телефонную будку — ржавую, с треснутым стеклом, внутри которой пахло мочой и старостью, — и обречённо вздохнула. В горах они ничего не нашли. Ни деревни, ни намёка на неё. Только пара мелких проклятий, доедающих белок, и тропа, коя упиралась в обрыв, за которым ничего не было. Легенды врали — или деревня ушла под воду, или её никогда не существовало.       Оставалась последняя проверка — согласно известной городской легенде, телефон-автомат у тоннеля Инунаки звонит ровно в два часа ночи. Сейчас было ровно 1:55. Пять минут тишины, чтобы решить, верят ли они в приметы.       — У тебя не было рта, чтобы по-человечески это сказать? — Джунко злостно выдохнула.       — Ты и не слушала особо, — ответил Юкихиро, прислоняясь к стеклу с другой стороны.       — Ты сказал, что если бы хотел, чтобы я умерла, то убил бы меня раньше. Это угроза, Хасэгава.       — Это был способ тебя напугать, — он пожал плечами. — Ты злая, как цепная собака, Курамори. Мне надо было, чтобы ты успокоилась.       — Напугал? — Джунко оскалилась, сверкнув белками в темноте.       — Не вышло, — признал Хасэгава, вздохнув.       Курамори глянула на экран смартфона. 2:00. Никакого звонка. Тишь — только сверчки в лесу и далёкий шум трассы. Они постояли ещё минуту, потом ещё одну. Джунко не выдержала первой — дернула дверь будки, зашла внутрь, снимая трубку. Даже гудков нет — просто мёртвая, резиновая тишина, от которой закладывает уши.       Она злостно швырнула трубку на рычаг, вышла, хлопнув дверью, и двинулась к парковке.       — Так это же к лучшему? — Хасэгава пошёл следом, засунув руки в карманы. — Не придётся разбираться со старой деревушкой, которая, вероятно, потонула ещё в прошлом веке.       — К лучшему? — Джунко резко развернулась, ткнув в него пальцем. — Ты серьёзно? Мы проделали тринадцать часов только сюда, чтобы нас отмудохало туннельное проклятие, я чуть не сдохла, а ты устроил дискотеку, и всё ради чего? Ради того, что этот псих просто нас развёл?       — Похоже на то, — спокойно ответил Юкихиро.       — Я не понимаю! — Курамори всплеснула руками, голос сорвался на хрип. — Зачем он это написал? «Инунаки» — это что, издевательство? Он действительно назвал Рэнтаро лающей собакой?       — Или всех магов, — тихо добавил Хасэгава. — И рот ему заткнул… ну… специфически.       Джунко аж передёрнуло. Вспомнила заключение Идзити — семенная жидкость во рту. Символично до тошноты.       — И мы, — продолжала она, уже почти крича, — мы за ним бегаем, как послушные псы! А он в это время выискивает новую жертву в Токио. Управление ничего не делает, Верхушка не хочет признавать, что это Особый Уровень. А что будет, когда его аппетит вырастет? Куда он ещё соизволит накончать? Убьёт беременную мага в декрете? Выпотрошит ребёнка, который видит проклятия?       — Он пока расправлялся только с мужчинами, — заметил тот, когда Джунко перевела дыхание.       — А следующей буду я? Или ты? — она не унималась. — Он знает, что за ним ведётся охота и продолжит оставлять подачки. Он же не идиот. И мы с тобой сейчас здесь — единственные, кто этим вообще сейчас занимается. Понимаешь? Никого больше нет. Никого больше не приставили.       Юкихиро выдохнул, отлепился от капота и подошёл ближе. В свете тусклого фонаря его лицо казалось бледным, почти серым.       — Не думала, — начал он тихо, — что с тобой никого не послали не потому, что никого не нашлось. А потому что все отказались?       Джунко замерла. Хлюп-хлюп-хлюп.       — Что?       — Ты. Твоя репутация, — Хасэгава качнул головой. — Ищейка Курамори. Лучший следопыт, которая не умеет работать в команде. Которая бросается в драку, даже если её не просят. Которая сжигает себя изнутри, чтобы доказать, что она чего-то стоит.       Она молчала. Ветер гонял по асфальту сухие листья. Хлюп-хлюп-хлюп.       — Я не отказался, ещё до того, как мы встретились с тобой у того корейца дома, — сказал Хасэгава. — Согласился. Потому что мне было интересно и, потому что, мне попросту плевать на репутацию коллег.       — Ты меня не знаешь, — выдавила из себя Джунко, сжав кулаки. — Что хочешь этим сказать?       Неизвестный, или же, Неизвестная, наблюдал за ними в тени старого кедра, на другой стороне дороги, там, где фонари не горели и даже луна не решалась выглянуть из-за облаков. Хлюп-хлюп-хлюп.       Его пальцы, привычным, отточенным движением, крутили серебряную зажигалку — раз, два, три. Колесико щёлкало, высекая искры, которые гасли, не успев осветить даже кончики пальцев. Пёс, который ещё час назад был живым, очень даже милым лабрадором, давно превратился в чёрную, булькающую лужу у ног. Она смиренно ждала приказа, изредка выпуская пузыри с тихим, влажным «хлюп».       Двое магов — его псы, игрушки, жертвы — стояли у автомобиля и не могли поделить шкуру неубитого медведя. Она — чихуахуа, которая лает громче, чем кусает, выплёскивала свою злость в словах, нанизывая оскорбление на оскорбление, как бусы на дратву. Он — амстафф, которого эта чихуахуа своим лаем уже достала до печёнок, терпел, стискивал зубы, но его челюсти медленно, неумолимо сжимались.       Хлюп-хлюп-хлюп. Они не слышали. Слишком громко лаяли.       Неизвестный затаил дыхание, когда Курамори зашлась в очередной тираде — слова летели, как пули, и каждая находила цель. Он не дрогнул, еще чего, так же было интересно за этим наблюдать — зато дрогнул Хасэгава.       — Да замолчи! Хватит, Джунко! — рявкнул он — не громко, даже не слишком зло, но в этом «хватит» было столько выжженной, большущей усталости, что Курамори захлопнула рот, как прибитая дверь.       Юкихиро умолк первым. После опустил голову, провёл ладонью по лицу, и в жесте, бытовом, почти стыдливом, проступило что-то детское, незащищённое. Он испугался. Жизнь в семье пьяницы и тирана дала свои плоды, и они иногда прорывались наружу, как старая, незаживающая рана. Он не любил, когда на него долго орут. Он не любил, когда его голос срывался на чужой крик. Он боялся, что однажды замахнётся — как замахивался отец, как отец замахивался на него, на мать, на всех, кто был слабее.       Хасэгава не замахнулся. Стоял, сжав кулаки, и дышал, будто только что пробежал марафон. Хлюп-хлюп-хлюп.       А Курамори смотрела на него, и в серых глазах, впервые за всё время, не было злости. Только недоумение, смешанное с чем-то тяжёлым, почти виноватым. Она привыкла быть агрессором. Привыкла кидаться первой, отгонять криком тех, кто подходил слишком близко, потому что если ты не рычишь — тебя сожрут. Но сейчас, в этом пустом, полуночном лесу, рядом с мужчиной, который только что заставил её замолчать не силой — голосом, Курамори вдруг поняла, что трещина в броне уже давно существует. Она как-то вытащила младшую сестру в семнадцать лет из петли в Магическом техникуме, и с того момента ничего страшнее в ее жизни не было. Но сейчас, глядя на Юкихиро, та почувствовала, что эта трещина начинает разрастаться.       Незнакомец наблюдал. Удовлетворённо, почти любовно, смотрел, как два его пса — чихуахуа и амстафф — замерли на пороге драки, которую он так старательно провоцировал. Он специально перенял привычку Хасэгавы крутить зажигалку, оставил несколько «случайных» свидетелей, которые могли заметить и донести до нужных ушей. Он сковал Курамори в храме, напустил на неё тот самый страх, что заставил Хасэгаву замереть, чтобы между ними пролегла чёрная, въедливая подозрительность. Он не жалел их. Жалость — для собак, которых дрессируют лакомством. А этим нужно было грызть друг друга заживо.       Колесико зажигалки щёлкнуло в очередной раз — раз, два, три.       — Извини, — сказал Юкихиро после долгой паузы, закурив. — Я не должен был кричать.       Не ответив, Курамори резко замахнулась, но вместо того, чтобы ударить, та забрала сигарету из его рук, затянувшись. Кашель разорвал тишину улицы. Никто из них не обернулся на тень у кедра. Никто не увидел, как чёрная лужа на дороге вздохнула и начала неторопливо, почти неприметно, наступать на их следы. Не дав сделать Джунко еще одну убийственную затяжку, Хасэгава медленно забрал из её рук курево, зажимая между губ.       Вот они стоят, два пса, которые только что готовы были вцепиться друг другу в глотку, а теперь не знают, куда девать носы. Сигарета переходит из рук в руки, как палочка эстафеты в забеге неудачников. Чихуахуа кашляет, давится дымом, но курит — потому что слабость показывать нельзя, даже когда лёгкие горят напалмом. Амстафф смотрит на неё, и в его глазах уже нет ни злости, ни усталости — только какая-то тоскливая, голодная нежность, которую он сам не сознаёт.       Последнюю затяжку он у неё ворует. Два драгоценных клуба дыма, которые Курамори копила для лёгких. А потом наклоняется — медленно, почти торжественно, — и отдаёт их обратно. Губами. Прямо в её раскрытый, не успевший возмутиться рот, чувствуя колечко пирсинга. Дым смешивается с дыханием, слюной, какой-то первобытной, животной тоской. И они целуются — нелепо, несуразно, как подростки на выпускном, которые первый раз в жизни решились на грех.       Незнакомцу скучно. Он почти разочарован. Он видел это сто раз — как два врага, которые больше не могут драться, начинают трахаться. Животные есть животные. Гормоны, инстинкты, древнее, как мир: если не убить — то спариться. Окурок падает в лужу — влажное, сытое «пшшш», — и тьма поглощает последнюю искру. Амстафф обхватывает морду чихуахуа своими лапищами, прижимает к себе, и она не сопротивляется.       Создал ли Он эту горку, наблюдая, как они, путаясь в одежде, открывают дверь машины, или так велела сама природа их нездорового естества?       Любопытно. Как они прыгают из крайности в крайность — ненависть, усталость, похоть, снова ненависть. Как будто внутри у них нет регулятора, только красная и синяя кнопка, и они тычут в них вслепую, надеясь наткнуться на что-то среднее, человеческое. Не натыкаются.       Амстафф забирается на заднее сиденье, тянет за собой чихуахуа, и она не упирается. Дверца ещё открыта, тусклый свет салона выхватывает спутанные волосы, голые плечи, руку, которая тянется к ремню джинсов. Он приникает к её груди, как к дойной корове — некрасиво, жадно, даже лифчик не до конца сняв. Жалкое зрелище — самка вроде и стонет, но слышится одно лишь: «Му-у».       Что за пошлость, фу. Псы есть псы.       Как будет мило воткнуться в живот самцу, пока на нём прыгает самка. Пусть до этого они ещё и не дошли — но предвкушение, сладкое, тягучее, как та самая чёрная жижа, уже согревает внутренности. Вскрыть его не спеша, чтобы он кончил не туда, куда хотел, а прямо в собственные кишки. А она, сверху, даже не поймёт, почему он вдруг обмяк, почему захрипел, почему его член — жалкая, обвисшая тряпка — выскользнул из неё, не успев подарить то самое «му-у».       Суки и кобели, что воют на луну, когда им больно, и трутся друг о друга, когда одиноко. Их проклятая энергия — просто более изощрённая форма мочи, которой они метят территорию. Их техники — не магия, а дрессированные рефлексы. Их Верхушка — стая шавок, которая урвёт кусок пожирнее и зарычит на соседа.       Сейчас их убивать нельзя. Скучно.       Он подходит ближе — бесшумно, скользя, как та самая булькающая лужа, что растеклась по асфальту. Завесу можно снимать. Они не слышали звонка, потому что он не позволил. Телефонная будка звонила ровно в два, но звонок был для тех, кто умеет слушать тишину. А эти двое — они умеют только лаять, лобзаться и делать вид, что им не страшно.       Он щёлкает зажигалкой в последний раз — раз, два, три, — и тьма сгущается.       Внутри машины, на заднем сиденье, их губы смыкаются в очередной раз, мокрые, неловкие, пахнущие табаком и отчаянием, да слегка металлом от пирсинга Курамори. И в этот самый момент, в ту секунду, когда чихуахуа уже собралась укусить амстаффа за нижнюю губу, чтобы придать страсти хоть какой-то дикой ноты, — становится темно.       Так беспросветно, что звёзд не видно, даже собственных пальцев, чужого дыхания. А потом приходит тяжесть — проклятая энергия, которую невозможно не заметить, даже если ты выключил технику, даже если ты хочешь притвориться пустым местом. Она давит на барабанные перепонки, на глазные яблоки, на рёбра, которые и так болят после удара.       Юкихиро и Джунко замирают. Одновременно. Распахивают глаза, хотя в этой темноте разницы никакой. Медленно, очень медленно, как заводные куклы с севшими батарейками, отрываются друг от друга. Поворачивают головы к открытой дверце — туда, где секунду назад стоял человек с зажигалкой, а у его ног копошилась чёрная лужа.       Там никого.       Проклятая деревня Инунаки распахивается перед ними, как гнилая пасть: кривые крыши, чёрные окна, тропы, заросшие не травой — чьими-то пальцами, высовывающимися из земли. И десятки проклятий, молчаливых, неподвижных, обступивших машину со всех сторон, смотрят прямо на них.