Часть 3

В пятницу Льюис надел чёрный лонгслив, серые джинсы и любимые кроссовки. Сверху — небрежно накинутую рубашку, которую сегодня решил не застёгивать. В зеркале отражался кто-то, кого он не узнавал: спокойный, уверенный, красивый. — Ты готов, — сказал он себе. В аудитории он сел на последнюю парту, как всегда. Но сегодня не рисовал. Не надевал наушники. Сидел и смотрел на дверь. Нико вошёл ровно в 9:00. На кафедре, рядом с его портфелем, стояла коробка конфет. Яркая, с бантом. Рядом с коробкой сидела девушка — с третьего курса, высокая, с длинными волосами. Она что-то говорила Нико, наклоняясь слишком близко, касаясь его плеча, смеясь. Нико улыбался ей. Не той улыбкой, которой улыбался Льюису. Вежливой. Отстранённой. Но Льюис этого не замечал. Он видел только коробку. И её пальцы на рукаве Нико. Внутри всё сжалось. Закипело. Он не понимал, что это — злость? Ревность? Обида? Ему хотелось встать, подойти, отодвинуть её. Или выбежать из аудитории. Или разорвать коробку. Вместо этого он сжал карандаш так, что тот хрустнул. Выбросил обломки. Достал новый. Весь урок смотрел на коробку. И на Нико. И на то, как тот иногда бросает взгляд в его сторону — быстрый, острый, будто спрашивал: «Ты видишь? Ты чувствуешь?» Льюис не отвечал. Когда Нико раздал тест, Льюис уставился в лист, не видя заданий. Он открыл чат. Моя Колючка О, я вижу, вам понравилось флиртовать с другими, профессор. Через минуту: Профессор Росберг (прилипала) Колючка, неужели ты ревнуешь? Моя Колючка Зачем мне ревновать? Просто заметил. Профессор Росберг (прилипала) Я заметил, как ты сломал карандаш. Моя Колючка Он был старый. Профессор Росберг (прилипала) У тебя новый. Ты достал его из рюкзака. Я видел. Моя Колючка Вы наблюдательный. Шерлок Холмс. Профессор Росберг (прилипала) А ты ревнивый. И это мило. Моя Колючка Я не милый. Профессор Росберг (прилипала) Милый, когда злишься. А ты сейчас злой. Льюис не ответил. Но его пальцы дрожали, когда он перечитывал сообщения. Прозвенел звонок. Льюис собрал вещи быстрее всех. Но у двери его остановил голос: — Хэмилтон, останьтесь. Льюис замер. Не обернулся. — У меня к вам пара вопросов. Все вышли. Нико закрыл дверь на ключ. Льюис стоял у двери, сжимая лямку рюкзака. Сердце колотилось. Пальцы дрожали — он сунул их в карманы. — Подойди, — сказал Нико. Льюис не двигался. — Льюис. Пожалуйста. Он зажмурился, сделал вдох и подошёл. Остановился в шаге от стола. Нико смотрел на него. Спокойно. Внимательно. Потом встал, обошёл стол, остановился напротив. — Ты злишься, — сказал он. — Нет. — Врёшь. — Докажите. Нико шагнул ближе. Льюис отступил — и упёрся спиной в дверь. Нико навис над ним, но не касался. — Ты сломал карандаш, — сказал Нико. — Ты не слушал лекцию. Ты смотрел на меня. И на неё. И ты злился. — Мне всё равно, кто вам что дарит. — Тогда почему ты дрожишь? Льюис опустил глаза. Потому что не мог смотреть в эти серые глаза. Потому что если посмотрит — Нико увидит всё. И как стучит сердце. И как дрожат ресницы. И что он ревновал. Ревновал так, что хотелось разбить эту коробку. — Идём, — сказал Нико. Он взял его за запястья — мягко, но уверенно. Потянул к своему стулу. Сел сам, а затем, не отпуская его запястий, притянул к себе — развернул, усадил к себе на колени спиной и прижал за талию. Крепко. Льюис замер. Спиной чувствовал каждую мышцу груди Нико. Твёрдые бёдра под собой. Жар тела. Дыхание на макушке. — Отпустите, — прошептал он, но голос дрогнул. — Нет. — Я закричу. — Не закричишь. — Почему вы так уверены? — Потому что ты не хочешь, чтобы кто-то пришёл. Льюис замолчал. Потому что Нико был прав. Нико чуть отстранился, но руки не убрал. Одна обхватывала талию, другая легла на плечо, пальцы коснулись шеи. Льюис задержал дыхание. — Ты дрожишь, — сказал Нико. — От холода. — В аудитории тепло. — Тогда… от вас. Нико замер. Его пальцы на шее Льюиса дрогнули. — От меня? — Вы жаркий, — выдохнул Льюис. — Вы всегда жаркий. Когда рядом. Нико медленно выдохнул. Льюис чувствовал, как его грудная клетка расширяется, прижимая его спину ближе. — Знаешь, колючка, — сказал Нико тихо. — Ты первый, кто заставил меня ждать. Льюис не ответил. Сердце колотилось где-то в горле. Нико потянулся к столу, взял коробку конфет, открыл. Достал одну — тёмный шоколад в золотой фольге. — Открой рот, — сказал он. Льюис сжал губы. — Не открою. — Откроешь. — С чего вы взяли? — Ты всё ещё сидишь у меня на коленях. Льюис медленно, нехотя, приоткрыл губы. Нико положил шоколад на язык. Кончиками пальцев. Медленно. Льюис почувствовал тепло его подушечек, лёгкое давление, прежде чем пальцы скользнули обратно. Шоколад таял. Горький. Сладкий. Тёплый. — Ну как? — спросил Нико. — Нормально, — буркнул Льюис. Но голос дрожал. Нико прижал его ближе. Губы коснулись уха — едва-едва, почти невесомо. — Ты ревнуешь, колючка, — прошептал он. — И мне это нравится. — Не ревную. — Врёшь. — Докажите. Нико усмехнулся. Развернул Льюиса к себе лицом. Тот оказался сидящим на чужих коленях, смотрящим прямо в серые глаза с расстояния в несколько сантиметров. Льюис смотрел в его лицо. Веснушки. Родинка над губой. Серые глаза, которые сейчас казались почти чёрными. Он смотрел и не мог отвести взгляд. Нико медленно наклонился. Их губы разделяли миллиметры. Льюис чувствовал его дыхание — тёплое, с горьковатым привкусом кофе. — Чего ты хочешь? — спросил Нико. Льюис открыл рот — и не нашёл слов. Он хотел сказать «чтобы вы отстали». Или «чтобы я перестал о вас думать». Но ни то, ни другое не было правдой. — Не знаю, — выдохнул он. Нико не стал целовать. Отстранился. Просто держал его на коленях, прижав к себе. — Ничего страшного, — сказал он. — У нас есть время. Льюис молчал. Сидел, чувствуя чужое тепло, и думал о том, что, может быть, он тоже готов ждать. Когда Льюис встал, ноги дрожали. Он пошёл к двери, чувствуя взгляд Нико на спине. Остановился. Обернулся. Нико стоял посреди аудитории, руки в карманах, и смотрел на него. Улыбался. Той самой улыбкой — мягкой, тёплой, от которой у Льюиса подкашивались колени. — Профессор Росберг, — сказал Льюис. Нико поднял бровь. — Вы бы тоже сломали карандаш, — сказал Льюис. — Если бы кто-то мне что-то подарил. Нико улыбнулся шире. — Я бы сломал не карандаш, колючка. Льюис сглотнул. — А что? Нико сделал шаг вперёд. Остановился в шаге от Льюиса. Наклонился, и его губы почти коснулись уха Льюиса. — А ты подумай, — сказал он тихо. — У тебя есть время. Льюис замер. Дыхание перехватило. — А если не догадаюсь? — выдавил он. Нико выпрямился. Посмотрел на него сверху вниз. — Тогда я тебе покажу. Он открыл дверь и шагнул в коридор, прислонившись к косяку. Льюис стоял, сжимая лямку рюкзака, и чувствовал, как кровь приливает к щекам. На языке всё ещё был вкус шоколада. Горький. Сладкий. Как этот мужчина. — До завтра, колючка. Льюис вышел в коридор. Не оглядываясь. Льюис идёт по коридору, сердце колотится. Мысленный поток. «Что это было? Что это вообще было? Я собирался сказать ему… что? Что он перешёл границы? Что я не игрушка? А вместо этого сидел у него на коленях, как… как… И смотрел ему в глаза. Смотрел на эти чёртовы веснушки. Считал их, наверное. Он спросил, чего я хочу. А я не знаю. Это же ненормально — не знать, хочешь ли ты, чтобы тебя поцеловал твой же профессор? Или… или знаю, но боюсь себе в этом признаться? И этот его ответ: «У нас есть время». Он даёт мне время. Не давит. Просто… ждёт. Как будто я дикий зверёк, которого приручают. Аккуратно, шаг за шагом. Сначала шоколад, потом этот дурацкий карандаш, потом колени, потом шёпот у виска. «А ты подумай». Легко сказать. Я теперь думать ни о чём другом не могу. Он сказал, что сломал бы не карандаш. А что тогда? Мебель? Мою способность здраво мыслить? Он её уже сломал. И самое страшное — я улыбаюсь. Иду по коридору и улыбаюсь, как последний дурак. Потому что завтра я снова его увижу. И, кажется, я хочу узнать, что он сломал бы вместо карандаша» Нико закрывает дверь, прислоняется к ней спиной. Улыбка сходит с лица, остаётся глубокая задумчивость. «Колючка… Ещё немного, и я бы не сдержался. Ещё миллиметр, и я бы поцеловал его. Прямо здесь, на старых партах, где пахнет мелом и пылью. И плевать, кто бы что подумал. Но нельзя. Он смотрел на меня как загнанный олень. Большими глазами. В них был страх, но не передо мной. Страх перед тем, что он чувствует. Он не готов. Если бы я его поцеловал сейчас, он бы сбежал. По-настоящему сбежал. И я бы его потерял. Карандаш. Серьёзно? Он сломал карандаш,ю. Потому что кто-то подарил? Ревнует? Этот маленький колючий ёжик ревнует? Забавно. «А что?» — спросил он. Господи, если бы он знал, что я хотел сломать… Или кого. Время. Я сказал ему, что у нас есть время. Но время — это ловушка. Каждый день, проведённый рядом с ним, я хочу его всё сильнее. И с каждым днём всё сложнее притворяться, что меня устраивает роль терпеливого профессора. Я не профессор рядом с ним. Я просто мужчина, который хочет сломать все правила. Ради его улыбки. Ради того, чтобы он перестал бояться и просто шагнул навстречу». На следующей неделе Нико объявил о новом межфакультетском проекте. Большой, серьёзный, с презентацией в конце семестра. Группы распределили по три-четыре человека, каждой досталась своя тема. Льюис слушал вполуха, листая скетч. Ему было всё равно. Он всегда находил способ отсидеться в тени, пока другие делают работу. — …и ещё одно назначение, — голос Нико стал чуть громче. — Поскольку проект сложный, я лично курирую одну из групп. Ко мне будут приходить на дополнительные консультации. Льюис поднял голову. Нико смотрел прямо на него. — Хэмилтон, вы в моей группе. Как и Синьори, Висконти и Амато. Расписание консультаций я вышлю позже. По аудитории прошёлся тихий гул. Льюис замер. — Что? — вырвалось у него. Нико сделал вид, что не слышал. — Остальные получат своих кураторов после пары, — сказал он и переключил слайд. Льюис сидел, сжимая карандаш. Внутри всё кипело. «Специально. Он специально это сделал». Он хотел возмутиться, сказать, что не нуждается в особом внимании, что справится сам. Но одногруппники уже начали обсуждать проект, и было бы слишком заметно устраивать сцену. Всю оставшуюся пару он не слушал. Смотрел на Нико, который делал вид, что занят презентацией, но то и дело бросал быстрые взгляды в его сторону. Льюис отворачивался каждый раз, чувствуя, как кровь приливает к щекам. После звонка он собрал вещи быстрее всех и направился к выходу, но Нико окликнул его: — Хэмилтон, задержитесь. Льюис замер. Остальные студенты потянулись к двери, кто-то бросил любопытный взгляд, но быстро вышел. Нико подошёл ближе. Сел на край стола, сложив руки на груди. — Ты злишься? — спросил он. — Нет, — буркнул Льюис, не глядя на него. Нико усмехнулся. — Ты не слушал лекцию. Ты смотрел на меня так, будто я объявил, что мы будем встречаться каждый день после пар. — Я не… — И, — перебил Нико, — ты покраснел, когда я назвал твою фамилию. Льюис сжал зубы. — Вы специально это сделали, — сказал он. — Поставили меня в свою группу. Чтобы… — Чтобы что? — Чтобы быть рядом, — выпалил Льюис. — Чтобы следить за мной. Чтобы… Нико поднял бровь. — Чтобы чаще тебя видеть, — закончил он спокойно. Льюис замолчал. Слова застряли в горле. Нико выдержал паузу, потом продолжил: — Это не единственная причина. Ты хорошо рисуешь. Твои работы лучше, чем у многих. Я не могу дать тебе роль просто так, но я могу дать тебе шанс показать, что ты умеешь. Остальное зависит от тебя. Льюис смотрел на него. В серых глазах не было насмешки. Только спокойствие и что-то ещё — что-то, от чего хотелось верить. — Ты думаешь, я не справлюсь? — спросил Льюис. — Я думаю, ты справишься, — ответил Нико. — Поэтому ты в моей группе. Льюис отвернулся. Не хотел, чтобы Нико видел, как он смущён. — Ладно, — сказал он. — Я сделаю. — Я знаю, — Нико улыбнулся. Он достал из портфеля папку, протянул Льюису. — Здесь материалы по вашей теме. Твоя часть — визуализация. Фасады, разрезы, перспективы. То, что ты любишь. Льюис взял папку. Она была тяжёлой. На первой странице его имя — Льюис Хэмилтон — было написано аккуратным почерком. Рукой Нико. — Когда первая консультация? — спросил Льюис, пряча папку в рюкзак. — В среду. После пар. Придёшь? Льюис поднял на него глаза. Нико смотрел спокойно, но в уголках губ затаилась улыбка. — Приду, — сказал Льюис. — Не ради вас. Ради проекта. — Конечно, — серьёзно кивнул Нико. — Ради проекта. Льюис развернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился. — Профессор Росберг, — сказал он, не оборачиваясь. — Да? — Вы… вы специально написали моё имя в папке? Или это для всех так? Нико не ответил сразу. Льюис слышал, как он встал, как прошёлся по аудитории. — Для всех, — сказал Нико. Льюис усмехнулся. — Врёте, — сказал он и вышел. Нико остался в аудитории, глядя на закрытую дверь. Улыбался. Вечером Льюис сидел дома, разбирал папку. Материалов было много — больше, чем нужно. Схемы, обмеры, исторические справки. Всё подобрано аккуратно, с любовью. На последней странице — маленькая заметка, написанная от руки: «Твой карандаш острее, чем ты думаешь. Просто начни». Льюис смотрел на эту строчку. Потом взял телефон, открыл диалог с Нико. Написал: «Папка толще, чем у других». Ответ пришёл через минуту. Профессор Росберг (прилипала) Ты заслуживаешь большего. Моя Колючка Это нечестно. Профессор Росберг (прилипала) Справедливо. Ты справишься. Льюис сжал телефон. Написал, стёр, написал снова. Моя Колючка Спасибо. Профессор Росберг (прилипала) Не за что. Сделай так, чтобы мне не пришлось жалеть. Моя Колючка ** Не придётся. Профессор Росберг (прилипала) Знаю. Спокойной ночи, колючка. Льюис не ответил. Но убрал телефон не сразу. Сидел, перебирал материалы, читал заметки, сделанные рукой Нико. И улыбался. Ночь. Дом Льюиса. Прошла неделя после первой консультации. Льюис почти не выходил из дома. Папка Нико лежала на столе, заваленная черновиками, карандашами, линейками. Он перерисовывал фасад в четвёртый раз — всё было не так. Линии не ложились, перспектива уходила в сторону, тени получались слишком тяжёлыми. Он сидел за столом в одних джинсах и футболке, волосы растрёпаны, под глазами круги. Кофе давно остыл, рядом стояла пустая чашка из-под второго. На часах было начало двенадцатого. Телефон завибрировал. Льюис нехотя взял. Профессор Росберг (прилипала) Вы ещё не спите? Льюис хотел ответить «сплю», но пальцы замерли. Он посмотрел на свои черновики — испорченные, скомканные, разбросанные по столу. На четвёртый вариант, который снова не получался. Моя Колючка Работаю. Профессор Росберг (прилипала) В час ночи? Моя Колючка Не спится. Профессор Росберг (прилипала) Это из-за проекта? Льюис не ответил. Через минуту телефон снова завибрировал. Профессор Росберг (прилипала) Какой адрес? Льюис замер. Моя Колючка Зачем? Профессор Росберг (прилипала) Я еду. Моя Колючка Не надо. Профессор Росберг (прилипала) Не спорьте. Адрес. Льюис смотрел на экран. Пальцы дрожали. Он продиктовал адрес. И следующие двадцать минут сидел, глядя на дверь, не в силах вернуться к чертежам. Раздался звонок. Льюис открыл дверь. Нико стоял на пороге. В лёгкой куртке, волосы чуть растрёпаны — видимо, спешил. В одной руке — термос, в другой — бумажный пакет. — Вы чего? — спросил Льюис, но голос дрогнул. — Кофе, — Нико протянул термос. — И булочки. Из той пекарни, что вы любите. Льюис смотрел на него. Не мог вымолвить ни слова. — Пустите? — спросил Нико. Льюис отступил в сторону. Нико вошёл. Осмотрелся: разбросанные черновики, скомканные листы, остывший кофе. Подошёл к столу, взял один из эскизов. — Четвёртый вариант? — спросил он. — Пятый, — буркнул Льюис, закрывая дверь. Нико кивнул. Разложил булочки, налил кофе в чашку, поставил перед Льюисом. — Садитесь, — сказал он. — Ешьте. — Я не… — Садитесь, — повторил Нико. Твёрже. Льюис сел. Взял булочку. Откусил. Вкус был тёплым, сладким, родным. Он не заметил, как съел всю. Нико сел напротив. Молча рассматривал его черновики. — Вы слишком стараетесь, — сказал он. — Я стараюсь сделать хорошо, — огрызнулся Льюис. — Вы стараетесь сделать идеально, — поправил Нико. — Это разные вещи. Льюис отвернулся. — Я не могу испортить. Это… это важно. — Почему? Льюис молчал. Нико ждал. — Потому что вы дали мне этот шанс, — сказал Льюис. — Потому что вы написали в папке, что я справлюсь. Потому что… — он замолк. — Потому что? — мягко спросил Нико. Льюис поднял на него глаза. — Потому что я не хочу вас подвести, — выдохнул он. Нико замер. Смотрел на него долго, внимательно. Потом взял его руку — ту, что держала карандаш — и разжал пальцы. — Вы меня не подведёте, — сказал он. — Даже если этот фасад не получится. Даже если придётся переделывать десять раз. Вы не можете меня подвести. — Почему? — голос Льюиса дрожал. — Потому что я в вас верю, — просто сказал Нико. — Не в ваши рисунки. В вас. Льюис смотрел на него. В глазах защипало. Он отвернулся, чтобы Нико не увидел. — Вы говорите слишком красивые слова, — прошептал он. — Потому что вы заслуживаете красивых слов, — Нико отпустил его руку, отодвинул черновики. — А теперь — спать. Завтра продолжите. — Но я… — Спать, — Нико встал, убрал со стола, сложил черновики в папку. — Я заберу это с собой. Верну завтра утром. Льюис вскочил. — Вы не можете… — Могу, — Нико взял папку. — Вы не спали двое суток. Ваши линии дрожат. Вы не видите, что пятый вариант лучше первого. Вам нужно отдохнуть. Льюис хотел возразить, но Нико подошёл ближе, положил руку ему на плечо. — Ложитесь, — сказал он тихо. — Я подожду, пока вы уснёте. — Вы не обязаны… — Я хочу. Льюис смотрел на него. Потом медленно кивнул. Он лёг на диван, накрылся пледом. Нико сел рядом на пол, прислонившись спиной к дивану. Молчал. Льюис закрыл глаза. Тишина была тёплой, спокойной. — Профессор Росберг, — позвал он тихо. — Да? — Спасибо. — За что? — За кофе. За то, что приехали. За… за то, что верите. Нико не ответил. Но Льюис почувствовал, как его рука легла на край пледа — не касаясь, просто рядом. — Спите, — сказал Нико. Льюис уснул. И спал без снов. Прошёл месяц. Льюис переделал фасад семь раз. Восьмой вариант получился таким, что он сам не верил, что нарисовал его. Линии были чистыми, лёгкими, воздушными. Тени ложились мягко, перспектива уходила вглубь, приглашая войти. Нико ничего не говорил о рисунке. Только однажды, когда Льюис принёс готовый вариант, посмотрел на него долго и сказал: «Хорошо». Льюис тогда вспыхнул и огрызнулся: «Просто хорошо?» Нико улыбнулся: «Лучше, чем хорошо. Но ты это и сам знаешь». День презентации. Актовый зал, полный студентов и преподавателей. Льюис сидел в четвёртом ряду, сжимая в руках планшет. Колени дрожали. На сцене выступали по очереди. Чьи-то работы были хорошими, чьи-то — нет. Льюис не слушал. Он ждал. Нико сидел в первом ряду, среди других кураторов. Делал пометки в блокноте, поднимал глаза, когда кто-то из его группы выходил на сцену. Когда объявили Льюиса, он замер. Сердце колотилось где-то в горле. — Хэмилтон, ваша очередь, — повторил преподаватель. Льюис встал. Пошёл к сцене, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках. Поднялся на сцену. Включил проектор. Фасад возник на экране. Кто-то в зале выдохнул. Кто-то прошептал: «Это он нарисовал?» Льюис смотрел на свой рисунок и вдруг перестал бояться. Он начал рассказывать — о линиях, о свете, о том, как тени падают на травертин, о том, как он искал этот угол семь раз, а нашёл на восьмой. Голос был ровным, спокойным. Он не смотрел на Нико. Но чувствовал его взгляд — тёплый, одобрительный. Когда он закончил, в зале повисла тишина. Потом кто-то начал хлопать. Кто-то ещё. Преподаватели переглядывались, делали пометки. Льюис поклонился и ушёл со сцены. Сел на своё место. Руки дрожали. После презентации — кофе в фойе. Студенты обсуждали работы, преподаватели разговаривали с кураторами. Льюис стоял у окна, сжимая стакан с водой. К нему подошли двое с его курса — похвалили фасад, спросили, как он сделал тени, попросили показать эскизы. Льюис отвечал коротко, но не грубо. Внутри всё ещё дрожало. — Хэмилтон, — раздался голос сзади. Льюис обернулся. Нико стоял в двух шагах, руки в карманах. — Можно тебя на минуту? Льюис кивнул. Отошёл к окну, подальше от остальных. Нико молчал. Смотрел на него. В серых глазах было что-то новое — не спокойствие, не терпение, а что-то живое, горячее. — Ты был великолепен, — сказал он. Льюис фыркнул. — Я просто показал рисунок. — Ты показал себя, — поправил Нико. — Ты стоял на сцене и не прятался. Ты говорил о своей работе, и люди слушали. Они аплодировали тебе. Льюис отвернулся. — Это просто рисунок. — Это не просто рисунок, — Нико шагнул ближе. — Это твой рисунок. Твой свет. Твои тени. Твои семь попыток, которые ты выбросил, и восьмая, которую ты сохранил. Я знаю, потому что видел все восемь. Льюис поднял на него глаза. — Ты сохранил мои черновики? — Все, — просто сказал Нико. — Они такие же важные, как финальный вариант. Без них не было бы этого. Льюис смотрел на него. В груди было тесно. Он хотел сказать что-то колкое — «ты слишком сентиментален», «это не повод меня хвалить». Но вместо этого выдохнул: — Спасибо. — За что? — За то, что заставил меня поверить, что я могу. Нико улыбнулся. Той самой улыбкой — мягкой, тёплой, только для него. — Я ничего не заставлял. Ты сам это сделал. Льюис покачал головой, но спорить не стал. — Иди, — сказал он. — Тебя ждут. — А ты? — спросил Нико. — Я постою. Нико кивнул. Отошёл, но на полпути обернулся. — Льюис. — Что? — Я горжусь тобой. Льюис замер. Нико развернулся и ушёл. Льюис остался у окна. Смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, большое, незнакомое. «Я горжусь тобой». Он не знал, что с этим делать. Но улыбался. Вечером телефон завибрировал. Профессор Росберг (прилипала) Твоя работа понравилась декану. Он хочет выставить её на факультетской выставке. Льюис смотрел на экран. Не верил. Моя Колючка Серьёзно? Профессор Росберг (прилипала) Серьёзно. Я сказал, что ты согласен. Моя Колючка А если бы я не согласился? Профессор Росберг (прилипала) Ты бы согласился. Ты больше не прячешься. Льюис сжал телефон. Моя Колючка Ты слишком самоуверен. Профессор Росберг (прилипала) Это ты меня научил. Льюис усмехнулся. Моя Колючка Ладно. Выставка. Но если мою работу поставят в угол — я сниму. Профессор Росберг (прилипала) Не поставят. Я прослежу. Льюис замер. Моя Колючка Ты не можешь влиять на решение декана. Профессор Росберг (прилипала) Я не буду влиять. Просто скажу, что это лучшая работа на курсе. Потому что это правда. Льюис не ответил. Но убрал телефон не сразу. Сидел, смотрел в потолок и улыбался.