Часть 4

На следующий день Льюис выбирал какие кроссовки надеть. И выбор остановился на серых он горманично вписывается в темно розовый свитер и чёрными джинсами. Надушившись он вышел. Стоя у расписания он рассматривал пары,и искал те что были с Нико Он ощущал себя сталкером. Что он творит...пронеслось в мыслях. Льюи держал папку в руке,он хотел отнести свои чертежи и показать их нико. Выходя и Архетектурного корпуса ,он увидел нико но он был не один Они сидели в Университетской кофейне Напротив него — девушка. Льюис никогда её не видел. Высокая, тёмные волосы собраны в низкий пучок, строгое пальто, улыбка — лёгкая, уверенная. Она смеялась. Наклонялась к Нико, поправляла волосы, касалась его плеча. Нико улыбался — вежливо, отстранённо. Льюис замер за колонной. «Кто это? Почему она с ним? Он никогда о ней не говорил». Она что-то говорила, Нико кивал. Она клала руку на стол — близко к его руке. Не касаясь. Но так, будто вот-вот коснётся. Льюис сжал папку с чертежами так, что бумага захрустела. «Он ни разу не упоминал её. Ни разу. Почему?» Она коснулась его руки. Легко, кончиками пальцев. Скользнула по запястью. Нико не убрал руку. Льюис перестал дышать. Он смотрел на её пальцы на его руке. На её улыбку. На то, как она наклоняется ближе, как смотрит на Нико так, будто он — единственный в этом холле. «Он не убирает руку. Он позволяет ей. Почему? Кто она ему?» В груди всё сжалось. Не злость — что-то другое. Более острое. Более липкое. Он хотел подойти. Спросить: «Кто это? Что она здесь делает?» Но что он скажет? «Я видел, как какая-то девушка трогает твою руку, и мне это не нравится»? У него не было права. Они не договаривались. У них не было статуса. Нико был свободен. А он — нет. Он просто стоял и смотрел. Она засмеялась. Громко, красиво. Нико улыбнулся в ответ. Не той улыбкой, которой улыбался Льюису — мягкой, тёплой, только для него. Другой. Но Льюис этого не видел. Он видел только её пальцы на его руке. Он развернулся и ушёл. Быстро. Не оглядываясь. Папка с чертежами так и осталась зажатой под мышкой. Он не помнил, как оказался на улице. Не помнил, как дошёл до скамейки. Сидел, смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и чувствовал, как внутри всё кипит. «Кто она? Почему он с ней? Почему он не убрал руку?» Телефон завибрировал. Профессор Росберг (прилипала) Ты сегодня пропустил кофе. Я ждал у автомата. Льюис смотрел на экран. Пальцы дрожали. Он хотел написать: «Кто та девушка, с которой ты сидел? Почему она трогала тебя? Почему ты не убрал руку?» Но написал другое. Моя Колючка Забыл. Был в библиотеке. Профессор Росберг (прилипала) Всё в порядке? Моя Колючка Да. Всё нормально. Он убрал телефон. Сидел, смотрел на пустую улицу. И чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое, липкое, чему он не хотел давать имя. Он слушал вполуха, думая о другом — о предстоящей лекции, о чертежах, которые проверял вчера. — …так что спасибо, что согласился, — сказала Вивиан. — Всегда пожалуйста, — ответил Нико. Она встала, поправила волосы, улыбнулась. — Тогда до встречи. — До встречи. Вивиан ушла. Нико посмотрел на часы. До начала лекции было ещё полчаса. Он подумал о кофе. Подумал о том, что Льюис, наверное, уже стоит у автомата, ждёт, делает вид, что ему всё равно. Нико улыбнулся этой мысли. Пошёл к автомату. Льюиса там не было. Нико остановился. Посмотрел по сторонам. Пусто. Обычно Льюис стоял здесь, сжимая стакан, делая вид, что не ждёт. Но сейчас его не было. Нико достал телефон. Написал: Профессор Росберг (прилипала) Ты сегодня пропустил кофе. Я ждал у автомата. Ответ пришёл через минуту. Моя колючка. Забыл. Был в библиотеке. Нико смотрел на экран. Что-то было не так. Льюис никогда не забывал про кофе. Он мог сделать вид, что ему всё равно, но никогда не забывал. Нико убрал телефон. Пошёл к аудитории. В голове пульсировала мысль: «Что-то не так. Что-то случилось». Через два дня Нико предложил подвезти Льюиса после пар. Льюис согласился — не потому, что хотел, а потому, что не смог придумать причину отказаться. В машине было тихо. Льюис смотрел в окно, на проносящиеся мимо улицы, на людей, на деревья. Нико вёл спокойно, уверенно, иногда бросал быстрые взгляды в его сторону. Льюис чувствовал эти взгляды. Но не поворачивался. Он знал, что Нико ждёт. Ждёт, когда он заговорит. Ждёт, когда он скажет что-то — про чертежи, про лекцию, про что угодно. Но Льюис молчал. Слова застревали в горле, превращались в комок, который мешал дышать. — Ты какой-то тихий сегодня, — сказал Нико. — Устал, — ответил Льюис, не глядя на него. — Много работал? — Да. — Над чем? — Над чертежами, — соврал Льюис. Чертежи были готовы три дня назад. Он их перепроверил пять раз, но так и не сдал. Не мог. Не хотел никого видеть. Особенно — его. Нико замолчал. Льюис знал, что он не верит. Но Нико не настаивал. Только сжал руль чуть сильнее. Льюис видел это краем глаза — побелевшие костяшки, напряжённые пальцы. — Льюис, — Нико сделал паузу. Льюис чувствовал, как он подбирает слова, как осторожно ступает по тонкому льду. — Если я что-то сделал не так… если я тебя обидел… скажи. Я не умею читать мысли. Я не умею угадывать. Я могу только спрашивать. И ждать. Льюис сжал пальцы на колене. Слова жгли горло. Они рвались наружу, кричали, требовали выхода. «Кто та девушка? Почему ты с ней? Почему ты не сказал мне о ней? Почему ты не убрал руку? Почему ты не убрал, когда она трогала тебя? Почему ты позволил ей?» — Всё нормально, — выдавил он. Голос прозвучал глухо, чуждо. Будто говорил не он. — Нет, не нормально, — голос Нико стал твёрже. Льюис чувствовал, как он сдерживается, как старается не надавить слишком сильно, но отчаяние прорывалось. — Ты избегаешь меня. Ты не смотришь на меня. Ты отвечаешь односложно. Я что-то сделал? — Нет. — Тогда что? Что происходит? — Я сказал — ничего! — Льюис выкрикнул это громче, чем хотел. Сам испугался своего голоса. Нико замолчал. Льюис чувствовал, как он смотрит на него. Ждёт. Надеется, что он скажет. Что прорвётся. Что объяснит. Но Льюис молчал. Смотрел в окно, на тёмные улицы, на редких прохожих, на светофоры, которые мигали красным, жёлтым, зелёным. Бессмысленно. Как всё. «Скажи ему. Скажи, что ты видел. Скажи, что тебе было больно. Скажи, что ты ревнуешь. Скажи, что боишься. Скажи, что он тебе нужен. Скажи, что ты…» Он не договорил. Не мог. Страх был сильнее. Они доехали до его дома. Нико остановил машину. Не заглушил двигатель. Ждал. Льюис открыл дверцу. Холодный воздух ударил в лицо, но он не почувствовал. Внутри было пусто. И горячо. И больно. — Льюис, — Нико повернулся к нему. Льюис замер. Не мог заставить себя выйти. Не мог заставить себя остаться. — Я не знаю, что происходит, — голос Нико был тихим. Льюис никогда не слышал его таким. Усталым. Сломленным. — Я не знаю, что я сделал. Я не знаю, как это исправить. Я просто… я не понимаю. Льюис смотрел на его руки, сжимающие руль. На побелевшие костяшки. На напряжённые пальцы. «Он боится. Он тоже боится. Он боится, что я уйду, что я…» — Ты ничего не сделал, — сказал он. Голос был ровным. Пустым. — Ты ничего не должен исправлять. Он вышел из машины. Нико окликнул его: «Льюис!» — но он не обернулся. Захлопнул дверцу. Шёл к подъезду, чувствуя, как взгляд Нико впивается в спину. У двери он остановился. Сделал шаг в сторону, скрылся за углом. Прислонился к стене. Смотрел на машину. Нико сидел за рулём. Не уезжал. Льюис видел его профиль, подсвеченный приборами. Видел, как он сжал руль, потом отпустил. Как откинулся на спинку сиденья. Как закрыл глаза. Льюис смотрел на него и чувствовал, как внутри всё разрывается. Он хотел вернуться. Открыть дверь. Сказать. Всё сказать. Про девушку. Про её руку. Про боль, которая не проходила. Про страх, который душил. Но он не мог. Слова застревали. Страх был сильнее. Он поднял руки — просто поднял, бессильно, и скинул их вниз. Жест отчаяния. Безысходности. «Да что ж такое». Машина завелась. Нико уехал. Льюис остался стоять в темноте. Смотрел на пустую улицу. На место, где только что стояла машина. Чувствовал, как холод пробирается под куртку, как дрожат руки. Он достал телефон. Открыл диалог с Нико. Написал: «Я не могу». Стереть. «Я видел тебя с ней». Стереть. «Прости». Стереть. В итоге убрал телефон. Не написал ничего. Закрыл глаза. Прислонился головой к холодной стене. «Я не могу. Я не умею. Я боюсь.... Он простоял так несколько минут. Потом развернулся и ушёл в подъезд. Не оглядываясь. Нико смотрел, как Льюис выходит из машины. Как идёт к подъезду, не оглядываясь. Как скрывается за дверью. «Вернись. Пожалуйста, вернись». Он хотел выйти, догнать, схватить за плечо, развернуть. Спросить: «Что происходит? Что я сделал? Скажи мне!» Но он не вышел. Сидел, сжимая руль, и чувствовал, как внутри всё кипит. Отчаяние. Боль. Бессилие. Он не понимал. Совсем не понимал. Ещё недавно Льюис сидел у него на коленях, ел шоколад с его пальцев, улыбался. Ещё недавно они вместе работали над проектом, Льюис переделывал фасад семь раз, пока не получилось идеально, а потом стоял на сцене и рассказывал о своих чертежах, и в его глазах горел огонь. А теперь — пустота. Холод. Тишина. «Что я сделал? Что я сказал? Когда?» Нико перебирал в голове последние дни. Разговоры. Взгляды. Каждое слово. Каждый жест. Искал, где мог ошибиться. «Может, я слишком много работал? Может, я не уделял ему времени? Может, он подумал, что я…» Нико хотел выйти. Подойти. Обнять. Сказать: «Всё будет хорошо. Я здесь. Я рядом». Но он не вышел. Потому что не знал, что сказать. Потому что не знал, что случилось. Потому что боялся, что если выйдет — Льюис убежит. Снова. Как всегда. Он завёл машину. Уехал. Всю дорогу до дома он сжимал руль так, что пальцы онемели. Дома он не раздевался. Сел на диван, смотрел в стену. Телефон лежал рядом. Он взял его, открыл диалог. Написал: «Я не понимаю, что происходит». Стереть. «Пожалуйста, скажи мне». Стереть. «Я здесь. Я всегда здесь». Он отправил последнее. И стал ждать. Ответа не было. Прошло ещё три дня. Льюис перестал отвечать на сообщения совсем. Он видел их, читал, но не отвечал. Палец замирал над экраном, слова жгли горло: «Кто она? Почему ты с ней?» — но он не отправлял. Не мог. Профессор Росберг (прилипала) Льюис, ответь. Пожалуйста. Профессор Росберг (прилипала) Я волнуюсь. Профессор Росберг (прилипала) Если я что-то сделал — скажи. Я всё исправлю. Льюис закрывал чат, выключал телефон, смотрел в потолок. «Он ничего не сделал. Это я. Это всегда я». Он ходил на пары, но не слушал. Сидел, смотрел в окно, ждал, когда всё закончится. Карандаш в пальцах был мёртвым — он не рисовал. Не мог. В голове была только одна картина: Нико в машине, его голос: «Я не знаю, что происходит. Я не знаю, что я сделал». А он вышел. Не сказал. Сбежал. Как всегда. Иногда он ловил взгляд Нико в коридоре. Тот смотрел долго, внимательно, будто спрашивал: «Что случилось? Скажи мне». Льюис отворачивался. Быстрее. Резче. Чем нужно. Нико не подходил. Не окликал. Давал пространство. И это было хуже всего. «Почему он не подходит? Почему не спрашивает? Почему…» Он не договорил. Потому что знал почему. Нико ждал. Он всегда ждал. А Льюис не давал ему повода подойти. Не давал шанса. Не давал ничего, кроме молчания. На третий день после поездки в машине Льюис шёл по коридору и увидел Нико. Тот стоял у окна, разговаривал с кем-то из преподавателей. Улыбался. Кивал. Обычный разговор. Ничего особенного. Льюис замер. Смотрел, как Нико смеётся — легко, свободно. Как он был до всего этого. До того, как Льюис начал молчать. До того, как появилась она. Нико поднял голову. Их взгляды встретились. Льюис ждал, что Нико отвернётся. Или улыбнётся. Или подойдёт. Но Нико просто смотрел. Спокойно. Внимательно. И в этом взгляде было что-то, от чего у Льюиса перехватило дыхание. Не злость. Не обида. Что-то другое. Усталость? Боль? Или то, что он перестал ждать? Льюис отвернулся первым. Пошёл к выходу. Не побежал — пошёл. Медленно. С прямой спиной. Только кулаки сжаты так, что ногти впились в ладони. Он не знал, что Нико смотрел ему вслед. Не знал, что Нико хотел окликнуть, но не окликнул. Не знал, что Нико тоже не спал ночами, перебирая в голове их разговоры, ища, где ошибся. Он знал только, что больше не может. Не может смотреть. Не может ждать. Не может делать вид, что ему всё равно. Льюис перестал ждать Нико у кофейного автомата. Он приходил в университет за пять минут до первой пары, садился на последнюю парту, доставал скетч. Но вместо привычных фасадов — лёгких, воздушных, с чёткими линиями — карандаш выводил что-то другое. Разбитые колонны. Обрушившиеся арки. Город под дождём — серый, мокрый, безликий. Окна без света. Дома с провалившимися крышами. Он рисовал, не замечая. Рука двигалась сама, перенося на бумагу то, что он не мог сказать. С каждым штрихом внутри становилось пустее. И легче. И тяжелее одновременно. Одногруппник заглянул через плечо. — Ого, мрачновато. У тебя всё в порядке? — Всё нормально, — Льюис захлопнул скетч. — Просто настроение. Он сидел на последней парте, делал вид, что слушает, но карандаш в пальцах был мёртвым. В голове была пустота. Или слишком много всего сразу. Дверь открылась. Нико вошёл не один. Рядом с ним шла Вивиан. Та самая. В строгом костюме, с собранными волосами, с улыбкой — уверенной, спокойной. — Представляю вам гостью, — сказал Нико. — Вивиан Зибольд. Она преподаёт архитектуру в Италии. На этой неделе она проведёт у нас несколько лекций. По аудитории прошёлся шепот. Кто-то заулыбался, кто-то переглянулся. Вивиан кивнула, улыбнулась, сказала что-то приветственное — Льюис не слышал. Он смотрел на неё. На её идеальную причёску. На её дорогой костюм. На то, как она стоит рядом с Нико — легко, свободно, на равных. Она преподаёт архитектуру. Она из Рима. Она его коллега. Она из его мира. «Она такая же, как он. Она преподаватель. Она на равных. А я…» Льюис сжал карандаш. Внутри всё сжалось. Не злость — что-то другое. Более острое. Более липкое. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Она не просто случайная девушка. Она часть жизни Нико. Она работает рядом с ним. Она понимает его. Она на его уровне. А он — просто студент. Который даже не знает, как называются половину колонн, которые рисует. Вивиан начала лекцию. Голос у неё был спокойный, уверенный. Она говорила о римской архитектуре, о травертине, о свете. Льюис не слушал. Он смотрел на Нико, который стоял у окна, слушал, кивал. Иногда их взгляды встречались — Вивиан улыбалась, Нико улыбался в ответ. Льюис опустил голову. Смотрел в чистый лист. Карандаш дрожал в пальцах. Он начал рисовать, не думая. Линия за линией. Фасад. Колонны. Арки. Но что-то шло не так. Линии ломались, перспектива уходила в сторону, тени становились слишком тяжёлыми. Он не заметил, как фасад превратился в руину. Разбитые колонны. Обрушившаяся крыша. Выбитые окна. Всё здание кренилось, будто вот-вот упадёт. И над всем этим — тяжёлое, свинцовое небо. Дождь. Льюис смотрел на рисунок и чувствовал, как внутри всё застывает. Это было не просто здание. Это был он. Его надежды. Его вера в то, что он может быть кем-то. Стоять рядом с Нико на равных. «Она из его мира. Она преподаватель. Она может быть с ним. А я… я просто студент. Никто». Звонок вырвал его из мыслей. Льюис встал, схватил рюкзак, выбежал из аудитории. Не помнил, как оказался в коридоре. Не помнил, как спустился по лестнице. В голове было пусто. И слишком много всего сразу. Он не заметил, что скетч остался на парте. После лекции Нико задержался в аудитории. Вивиан ушла, студенты разошлись. Он подошёл к кафедре, собирал бумаги, и увидел скетч. Тот самый. Льюисов скетч. Он забыл его на парте. Нико взял альбом, открыл. Сердце сжалось. Разбитые колонны. Обрушившаяся крыша. Выбитые окна. Здание кренилось, будто вот-вот упадёт. И над всем этим — тяжёлое, свинцовое небо. Дождь. Нико смотрел на рисунок. Линии были ломкими, неровными, не такими, как раньше. Льюис всегда рисовал чётко, уверенно, каждая линия дышала. А здесь — боль. Отчаяние. Пустота. Он перелистнул страницу. Ещё один разрушенный фасад. Город под дождём. Пустые улицы. Разбитые окна. Дальше — Кёльнский собор с обрушившимся шпилем. Особняк династии Романовых с выбитыми окнами. Рим. Набережная. Дождь. И две фигуры вдалеке — размытые, едва различимые. Одна выше, другая ниже. Они стояли рядом. Но между ними было расстояние. Целая пропасть. Нико закрыл скетч. Сжал его в руках. «Что с ним? Что происходит? Почему он рисует это?» Он не понимал. Совсем не понимал. Ещё недавно Льюис рисовал лёгкие, воздушные фасады, полные света. А теперь — разрушение. Пустота. Дождь. Нико вспомнил, как Льюис смотрел на него сегодня. Пустые глаза. Ровный голос. «Я слушаю». И тишина. Всегда тишина. Он не знал, что делать. Не знал, как пробить эту стену. Не знал, что происходит. Знал только, что Льюису больно. И он не может ему помочь, потому что Льюис не говорит. Нико положил скетч в портфель. Решил, что вернёт завтра. И будет ждать. Как всегда. Нико смотрел на себя в зеркало. Тёмный пиджак, светлая рубашка, волосы уложены. Он выглядел хорошо. Но чувствовал себя чужим. «Зачем я согласился?» Вивиан позвонила утром. Сказала, что хочет поблагодарить за помощь. Что забронировала столик в том ресторане, который он любит. Что будет рада его видеть. Нико хотел отказаться. У него было много дел. Чертежи, лекции, планы. И Льюис. Льюис, который молчал уже несколько дней, который не отвечал на сообщения, который смотрел на него пустыми глазами. Но он вспомнил, как Вивиан помогала ему с материалами. Как сидела в архивах допоздна, перебирала старые папки, искала нужные документы. Для него. Для Льюиса. «Я был ей обязан». Он надел пиджак. Посмотрел на телефон. Ни одного сообщения от Льюиса. «Может, ему всё равно. Может, он уже…» Он не договорил. Не хотел договаривать. Он вышел из дома. Сел в машину. Завёл двигатель. Всю дорогу до ресторана он думал о Льюисе. О том, как тот смотрел на него в последний раз. Как вышел из машины. Как поднял руки и скинул их вниз. Жест, который Нико не мог забыть. «Что я сделал? Что я сделал не так?» Он не находил ответа. Он припарковался. Вышел из машины. Посмотрел на вывеску ресторана. Тёплый свет, столики у окон, музыка. «Это просто ужин. Просто поблагодарить. Ничего больше». Он вошёл внутрь. Нико сидел за столиком, слушал Вивиан, кивал, улыбался. Она рассказывала о своей работе, о планах, о чём-то ещё. Нико не слушал. Его мысли были далеко. Она положила руку на его руку. Нико не убрал. Ему было всё равно. — Ты сегодня сам не свой, — сказала Вивиан. — Просто устал, — ответил Нико. Она сжала его руку. Нико накрыл её руку своей — машинально, не думая. — Нико, — позвала Вивиан. Он поднял голову. — Что происходит? Эти дни ты какой-то… — она запнулась, подбирая слова. — Рассеянный. Ты не слушаешь. Ты смотришь в окно. Ты думаешь о чём-то. — Ни о чём, — соврал Нико. — Я не слепая, — Вивиан убрала руку. — Ты изменился. Я не знаю, что случилось, но ты… ты не здесь. Нико смотрел на неё. Она была права. Он был не здесь. Он был там — с Льюисом. С его молчанием. С его болью. С его бегством. — Прости, — сказал он. — Я… Он не договорил. Потому что увидел. Льюис стоял у окна. Бледный, с горящими глазами. Смотрел на них. На её руку на его руке. На его руку на её руке. Нико замер. — Нико? — Вивиан проследила за его взглядом. — Ты кого-то увидел Нико не ответил. Он смотрел, как Льюис отворачивается. Как уходит. Быстро. Не оглядываясь. — Нико, что случилось? — голос Вивиан был встревоженным. — Кто это? Нико вскочил. — Прости, — бросил он. — Мне нужно… Он выбежал на улицу. Дождь лил как из ведра. Льюис шёл по набережной, не замечая, что промок насквозь. Шаги за спиной он услышал не сразу. — Льюис. Голос Нико был тихим. Спокойным. Льюис ускорил шаг. — Стой. Рука схватила его за плечо, развернула. Льюис рванулся, но Нико не отпустил. Смотрел на него. Мокрый, спокойный. Только в глазах — усталость. — Отпусти, — выдавил Льюис. — Нет. — Я сказал — отпусти! — Нет, — Нико не повышал голос. — Я устал догонять. Я устал не понимать. Я устал пытаться понять, что происходит, когда ты молчишь. Льюис замер. — Ты видел меня с ней, — сказал Нико. Не вопрос. — И решил, что я выбрал её. Льюис молчал. Отвёл глаза. — Она помогала мне с материалами. Для тебя. Я был ей обязан. Это был просто ужин. — Она смотрела на тебя так, будто ты её, — вырвалось у Льюиса. — А я смотрел на неё? — спросил Нико. — Я улыбался ей? Я касался её? Льюис молчал. — Я даже не помню, что она говорила, — сказал Нико. — Потому что всё это время я думал о тебе. О том, почему ты молчишь. Почему не отвечаешь. Почему смотришь на меня так, будто я тебя предал. Льюис смотрел на него. Вода текла по лицу, смешивалась с тем, что он не хотел замечать. — Я не знал, — прошептал он. — Ты не спросил, — сказал Нико. Льюис опустил голову. — Я не умею, — сказал он. — Я не умею иначе. — Я знаю, — Нико смотрел на него. — Я ждал. Думал, что это то, что тебе нужно. Время. Тишина. Но я не могу ждать вечно. Льюис поднял на него глаза. В них была боль. — Не жди, — сказал он. — Не надо. Нико сделал паузу. Посмотрел на Льюиса. Спокойно, но в глазах было что-то, от чего у Льюиса перехватило дыхание. — Мы не встречаемся, — сказал Нико. — Мы друг другу ничего не обязаны. Ты не мой. Я не твой. Льюис замер. Слова ударили больнее, чем если бы Нико кричал. Потому что это была правда. Та правда, которую он сам создал своим молчанием, своим бегством, своей неспособностью сказать. — Но скажи мне, — голос Нико стал тише. — Если ты хочешь быть ближе. Если ты хочешь, чтобы я был рядом. Если ты хочешь, чтобы мы были… — он замолк. — Скажи. Я подожду. Я всегда буду ждать. Но скажи, что ты этого хочешь. Льюис смотрел на него. Вода текла по лицу, по губам, по подбородку. Холодная. Как внутри. Он хотел сказать. Хотел крикнуть: «Да! Я хочу! Я хочу быть с тобой! Я хочу, чтобы ты был рядом! Я хочу…» Но слова застряли. Страх был сильнее. Страх, что если скажет — а потом Нико всё равно уйдёт. Как все. Как всегда. — Я не могу, — прошептал он. — Не можешь сказать? — спросил Нико. — Или не хочешь? Льюис молчал. Нико смотрел на него. Долго. Потом медленно кивнул. — Я понял, — сказал он. Льюис поднял на него глаза. В них была боль. — Что ты понял? — Что ты не хочешь, — сказал Нико. — Или не можешь. Но это одно и то же. Льюис сжал кулаки. Хотел возразить. Хотел сказать, что это не так. Но слова не шли. — Я устал, — сказал Нико. — Не от тебя. От того, что не понимаю. От того, что жду. От того, что не знаю, ждать ли дальше. Он отпустил плечо Льюиса. Сделал шаг назад. — Если передумаешь — скажи. Я буду ждать. Но больше догонять не буду. Он развернулся и пошёл к ресторану. Льюис смотрел ему вслед. Хотел окликнуть. Хотел побежать. Хотел сказать. Но ноги не двигались. Слова застряли. Из ресторана выбежала Вивиан. — Нико! Что случилось? Ты выбежал, я не поняла… Нико посмотрел на неё. Потом на Льюиса. Потом снова на Вивиан. — Ничего, — сказал он. — Поехали. Они пошли к машине. Нико не обернулся. Льюис стоял под дождём. Смотрел, как они уходят. Вместе. А он остаётся один. «Мы не встречаемся. Мы друг другу ничего не обязаны». Слова били в грудь, оставляя синяки. Потому что это была правда. Правда, которую он сам создал. Своим молчанием. Своим страхом. Своей неспособностью сказать одно простое слово. «Да». Он не сказал. И теперь Нико уходит. С ней. Потому что он не дал ему повода остаться. Льюис стоял под дождём, пока машина не скрылась за поворотом. Потом развернулся и пошёл в темноту. Один. Он вывалился в дом, снял кроссовки. Его тошнило, хотя за день он не съел ни крошки. Он давно не помнил, когда что-то либо ел. Его вырвало. Желудок охватил спазм, вырывать было нечего — только горьковатую жидкость, что обожгла горло. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он осел на пол холодной плитки, прижав спину к ванне. Он дрожал от переполнявших эмоций и холода. Мокрая одежда липла к телу, сковывала движения. Он схватился за голову, прокручивая всё произошедшее. Опять. Опять он сделал больно тому, кто ему стал дорог. Он снова причиняет боль из-за страха, что его оставят, если он признается. Что он снова останется один. Он так избегал этого — отталкивал, наговорил лишнего, за что причинил боль мужчине, который вяжется в его сердце. Слёзы скатились впервые за всё это время. Он позволил слабости выйти наружу. Всхлипы перешли в рыдания. Нос закладывало, дышать было всё труднее. Снова, снова виноват я. Снова меня оставили. Снова я один. Лучше ему быть с тем, кто открыт с ним. Тот, кто ценит его, а не избегает и молчит. Зачем, зачем он позволил себе влюбиться? Лучше ему быть одному, чтобы не причинять боль никому. Так будет сп… Он не договорил. Руки занемели. Воздуха не хватало. Лёгкие словно перетянул жгут. Он пытался разжать пальцы, но мышцы онемели. Выдохнуть не получалось. Комната сжалась так, что перед глазами вырисовывались различные рисунки. Он пытался издать звук, хоть что-то, словно его мог кто-то услышать. Но всё бестолку. Он отключился. День первый. Суббота. Нико проснулся в восемь утра. Первое, что сделал — потянулся к телефону. Ни одного сообщения. Он лежал, смотрел в потолок, прокручивал в голове вчерашний вечер. Набережную. Дождь. Свои слова. Его лицо, когда он сказал «я не могу». Нико сел на кровати. Взял телефон. Написал. Профессор Росберг (прилипала) Льюис, прости за вчерашнее. Я не хотел говорить так, как сказал. Просто… я не знаю, что делать. Я не знаю, как правильно. Давай поговорим. Когда будешь готов. Сообщение ушло. Нико поставил телефон на стол. Пошёл в душ. Вернулся через пятнадцать минут. Экран был пуст. Одна галочка. Нико смотрел на телефон, ждал. Может, Льюис спит. Может, не хочет отвечать. Может, ему нужно время. В десять утра он позвонил. Длинные гудки. Потом голосовая почта. — Привет, это Льюис. Оставьте сообщение. Нико сбросил. Написал снова. Профессор Росберг (прилипала) Ты как? Я волнуюсь. Одна галочка. День тянулся медленно. Нико пытался заниматься делами — проверял работы, читал статью, готовил материалы к лекции. Но мысли всё время возвращались к телефону. К чёрному экрану. К одной галочке. В три часа он снова позвонил. Гудки. Голосовая почта. — Льюис, это я. Я не хочу давить. Я просто хочу убедиться, что ты в порядке. Перезвони, когда сможешь. Он положил трубку. Сжал телефон в руке. В шесть вечера сообщение всё ещё не было прочитано. Нико набрал снова. Гудки. Гудки. Гудки. Голосовая почта. Он не стал оставлять сообщение. Просто сидел на диване, смотрел в окно и ждал. В десять вечера он написал последнее на сегодня. Профессор Росберг (прилипала) Я не знаю, что происходит. Я не знаю, почему ты молчишь. Но я здесь. Когда захочешь поговорить — я буду рядом. Одна галочка. Нико лёг в час ночи. Телефон положил на подушку рядом. Всю ночь он просыпался, проверял экран — сообщения непрочитаны, звонков нет. День второй. Нико проснулся в семь утра. Схватил телефон — тишина. Сообщения висят с одной галочкой. Он набрал номер. Гудки. Голосовая почта. — Льюис, это снова я. Я не хочу тебя беспокоить, но… я волнуюсь. Ты вчера не ответил. Сегодня тоже молчишь. Пожалуйста, дай знать, что всё в порядке. Сбросил. Посмотрел на экран. Сообщение не прочитано. В десять утра он поехал в университет. Он знал, что воскресенье — выходной, но всё равно надеялся. Нико зашёл в столовую. Пусто. Потом он пошёл в бар, где тогда спас Льюиса. Льюис любил это место за тёмный свет и хорошие напитки. Нико заглянул внутрь. Льюиса не было. Он обошёл двор университета. На скамейке у фонтана иногда сидел Льюис с планшетом, делал наброски. Сегодня скамейка была пуста. Нико постоял, огляделся. Больше он не знал мест, где Льюис мог бы быть. Льюис не ходил в компании, не тусовался в шумных местах. У него не было друзей, к которым можно было пойти. У него был только Нико. И его рисунки. Нико сел в машину. Поехал к дому Льюиса. Остановился напротив подъезда. Посмотрел на окна. Шторы задёрнуты. Света не видно. Он сидел в машине, смотрел на окна, и внутри него росла тревога. Он хотел выйти. Хотел набрать код домофона. Хотел подняться и постучать в дверь. Но он обещал не догонять. Нико сжал руль. Остался сидеть. В четыре часа дня он написал. Профессор Росберг (прилипала) Я был в университете. В столовой. В баре. На скамейке у фонтана. Тебя нигде нет. Я у твоего дома. Я не поднимусь, я обещал. Но я волнуюсь. Пожалуйста, ответь. Одна галочка. Нико смотрел на экран, пока тот не погас. Сообщение не прочитано. В семь вечера стемнело. Нико завёл машину и уехал. Всю дорогу домой сжимал руль так, что побелели костяшки. Дома он не раздевался. Сел на диван, уставился в одну точку. Набрал номер Льюиса. Гудки. Голосовая почта. — Привет, это Льюис. Оставьте сообщение. Нико сбросил. Не спал до утра. День третий. Нико приехал в университет к восьми утра. Зашёл в столовую. Пусто. Заглянул в бар — закрыт. Прошёл к скамейке у фонтана. Никого. Он зашёл в деканат. — Льюис Хэмилтон? — секретарша полистала журнал. — Не появлялся с пятницы. Больничный не брал. — Он не выходил на связь три дня, — сказал Нико. — Я волнуюсь. — Может, заболел, — пожала плечами секретарша. — Вы же его преподаватель, можете съездить к нему домой. Нико кивнул. Вышел из деканата. Весь день он провёл в университете. Провёл лекцию, проверял работы, отвечал на вопросы студентов. Всё это время телефон лежал на столе, экраном вверх. Нико смотрел на него каждые пять минут. Сообщения не прочитаны. Звонков нет. В шесть вечера он собрал вещи. Вышел из аудитории. Сел в машину. Он знал, куда поедет. Знал с самого утра. Просто не хотел себе в этом признаваться. Он обещал не догонять. Обещал ждать. Обещал не лезть, если Льюис не хочет. Но три дня. Три дня молчания. Три дня неизвестности. Три дня, за которые Льюис не прочитал ни одного сообщения, не ответил на звонки, не появился в университете. Нико завёл машину. Третий день. ВеЧер Он не будет навязываться. Не будет стучать в дверь и требовать разговора. Он просто приедет. Посмотрит на окна. Убедится, что там есть свет. Что Льюис жив. И уедет. Он остановился напротив подъезда в половине седьмого. Посмотрел на окна. Окна были тёмными. Нико ждал. Час. Два. Свет не зажигался. В девять вечера он вышел из машины. Подошёл к подъезду. Набрал код, который Льюис дал ему в ту ночь, когда Нико приезжал с чертежами. Дверь щёлкнула. Он вошёл. Поднялся пешком. Три пролёта. Ступени скрипели. Остановился у двери. Не позвонил. Просто стоял, смотрел на чёрную щель под дверью, откуда не пробивалось ни лучика света. Он хотел уйти. Развернуться и уйти. Дать Льюису пространство, как и обещал. Но внутри всё кричало: «Что-то не так». Нико поднял руку. Постучал. Тихо. Один раз. Тишина. Постучал громче. — Льюис? — голос дрогнул. — Ты там? Ни звука. Нико прислонился лбом к двери. Закрыл глаза. — Я не буду ничего требовать, — сказал он. — Я не буду лезть. Я просто… я волнуюсь. Три дня молчания. Ты не читаешь сообщения. Тебя нет в университете. Я просто хочу убедиться, что ты жив. Если ты там и не хочешь меня видеть — скажи. Я уйду. Я обещаю.