Бонус

События происходят через несколько лет после финала. --- Бонус-глава. То, что мы построили Посвящается всем, кто верит, что любовь не спрашивает возраста, гражданства и здравого смысла. --- 1. Утро в Чукурджуме Габриэль проснулся от того, что Нико щекотал ему нос кисточкой для бритья. — Ты ненормальный, — сказал Габриэль, не открывая глаз. — Это ты ненормальный. Ты проспал будильник. У тебя встреча с новым художником в десять. Габриэль открыл один глаз. Солнце уже вовсю светило в окна их спальни — старой стамбульской квартиры с высокими потолками и облупившейся штукатуркой, которую они так и не отремонтировали. — Который час? — Без пятнадцати девять. — Я успею. — Ты всегда успеваешь. Это меня и бесит. Нико поцеловал его в лоб и ушёл на кухню. Габриэль слышал, как он гремит чайником, напевает что-то немецкое — кажется, Rammstein, хотя Нико клялся, что ненавидит эту группу. Они жили в Стамбуле уже четыре года. Четыре года с того дня, как Габриэль сказал «да» на балконе. Четыре года колец на пальцах, ссор из-за немытой посуды, ночей, когда они засыпали в обнимку, и утр, когда один из них уходил на работу раньше. Габриэль встал, натянул первое попавшееся — свитер Нико (серый, растянутый, пахнущий им) — и побрёл на кухню. — Ты опять в моём свитере, — сказал Нико, не оборачиваясь. — Твой свитер — мой свитер. — Юридически — нет. Носки — твои, свитера — мои. Мы это обсуждали. — Мы это обсуждали три года назад. Срок исковой давности истёк. Нико обернулся. Улыбнулся. Той самой улыбкой — тёплой, усталой, домашней. — Ты невозможен. — Ты говорил это в Италии. Ты говорил это в Берлине. Ты говорил это в Лионе. Надоело. — Не надоест никогда, — сказал Нико. Они пили кофе на маленькой кухне. За окном просыпался Чукурджума — художники тащили мольберты, кошки грелись на солнце, торговец симитами кричал свою бесконечную песню. — Ты сегодня домой рано? — спросил Габриэль. — Раскопки до четырёх. Потом лекция в университете. Буду к семи. — Я приготовлю что-нибудь особенное. — Не взрывай кухню. — Один раз было. — Два раза. Я помню. Габриэль фыркнул, допил кофе, поцеловал Нико в щеку и ушёл собираться. Через полчаса он уже шёл по Истиклялю. Стамбул шумел, пах, жил. Габриэль любил этот город — не так, как Италию, не так, как Лион. По-другому. Как любят место, где тебя приняли, когда ты был никем. Он зашёл в галерею. Димитрис уже был там — сидел за столом, пил раки, хотя было одиннадцать утра. — Ты рано, — сказал Габриэль. — А ты поздно. Новый художник уже звонил. Сказал, приедет в двенадцать. — Я успею. — Ты всегда успеваешь. Это меня и бесит. Габриэль засмеялся. — Ты говоришь точь-в-точь как Нико. — Потому что мы оба стары и мудры, а ты — молод и глуп. — Мне двадцать шесть. — А мне шестьдесят два. Для меня ты всё ещё ребёнок. Габриэль сел за свой стол, включил компьютер, начал разбирать почту. Три письма от художников, два от коллекционеров, одно от отца. Отец писал редко, но всегда тёпло: «Габриэль, надеюсь, у вас всё хорошо. Приезжайте в Италию на Пасху. Я скучаю. И Нико я тоже скучаю. Передай ему, что в саду расцвели лимоны — как в тот год, когда он жил у нас». Габриэль улыбнулся. Сохранил письмо. Ответил: «Приедем. Обязательно». В двенадцать пришёл художник. Молодой, нервный, с папкой рисунков, пахнущих маслом и талантом. Габриэль смотрел его работы, кивал, задавал вопросы. — Я хочу сделать выставку о памяти, — сказал художник. — О том, как мы помним людей, которых любили. — Это сильная тема, — сказал Габриэль. — Я помогу. Они договорились о встрече через неделю. Художник ушёл. Габриэль остался один в галерее. Он смотрел на пустые стены и думал о памяти. О том, как он помнил каждую секунду с Нико. Первый взгляд на лестнице. Первый поцелуй под дождь. Персик. Берлинский вокзал. Рождество в Лионе. Балкон над Босфором. Он помнил всё. Даже то, что хотел забыть. --- 2. Пасха в Италии В апреле они поехали к отцу Габриэля. Тот же дом в Лигурии. Сосны, оливковые рощи, потрескавшаяся штукатурка. Но теперь всё было иначе — в доме пахло не одиночеством, а воском и свежим хлебом. Отец испёк пирог. — Вы похудели, — сказал он, оглядывая Нико. — Мы работаем, — ответил Нико. — Работа — это не жизнь. Ешьте. Они сидели на террасе. Солнце грело, море блестело внизу, цикады ещё не проснулись — было слишком рано для них. — Вы счастливы? — спросил отец. Габриэль посмотрел на Нико. Нико посмотрел на Габриэля. — Да, — ответили они хором. — Тогда я спокоен, — сказал отец. — Больше мне ничего не нужно. Вечером они гуляли по старой тропинке к акведуку. Той самой, по которой ходили в то первое лето. — Всё изменилось, — сказал Габриэль. — Что именно? — Я. Ты. Мы. Этот дом. Раньше я боялся, что ты уйдёшь. Теперь я знаю, что ты никуда не денешься. — Это угроза? — Это констатация факта. Они остановились у акведука. Камни были тёплыми, как тогда. Луна светила так же ярко. — Ты помнишь, что я сказал тебе здесь? — спросил Нико. — Ты сказал, что боишься, что я пожалею. — А ты сказал, что никогда не пожалеешь. — И не пожалел, — сказал Габриэль. — Я тоже. Они сели на камни. Габриэль прислонился головой к плечу Нико. — Знаешь, — сказал он. — Я иногда думаю: а что, если бы я не приехал в то лето? Если бы отец сдал дом кому-то другому? — Я бы не приехал, — ответил Нико. — Я приехал только потому, что твой отец написал в письме: «У меня есть сын, он поможет вам с транскрипциями». Мне не нужна была помощь. Мне нужно было посмотреть на тебя. — Ты лжёшь. — Я никогда тебе не лгал. Я увидел твою фотографию в его кабинете. Ты стоял на фоне этого дома, улыбался, и я подумал: «Хочу узнать, кто это». — И ты приехал за три тысячи километров, чтобы узнать? — Я приехал за три тысячи километров, чтобы влюбиться. Габриэль замер. — Ты говоришь это сейчас? Через шесть лет? — Говорю. Потому что сейчас я не боюсь. — А чего ты боялся тогда? — Что ты меня отвергнешь. Что я слишком старый. Что это неправильно. — А теперь? — Теперь я знаю, что любовь не может быть неправильной, — сказал Нико. — Если она настоящая. Они сидели у акведука до полуночи. Говорили о пустяках. О том, какой кофе лучше — утренний или послеобеденный. О том, как Нико боится пауков. О том, как Габриэль в детстве хотел стать космонавтом. — Ты бы полетел в космос? — спросил Нико. — Если бы ты был со мной, — ответил Габриэль. — Даже в космосе. Даже на Луне. — На Луне нет кофе. — Тогда не надо. Они засмеялись. Домой вернулись под утро. Отец спал. Они тихо прошли в свою комнату — ту самую, восточное крыло, с окном на лимонную рощу. Габриэль лёг на ту же кровать, где восемнадцатилетний (тогда он ошибался в возрасте — ему было семнадцать, но казалось, что восемнадцать) он впервые понял, что влюблён. — Я люблю тебя, — сказал он в темноту. — Я знаю, — ответил Нико. — И я люблю тебя. Они заснули под запах лимонов и тихое дыхание друг друга. --- 3. Вызов Осенью позвонил Нико. Габриэль был в галерее, развешивал новую выставку. Телефон завибрировал на столе. Нико. В середине рабочего дня — странно. — Алло? — Ты сидишь? — голос Нико был странным. Напряжённым. — Стою. Что случилось? — Мне предложили должность. Заведующего кафедрой археологии в Боннском университете. Габриэль замер. — Бонн? Германия? — Да. Полная ставка. Лаборатория. Студенты. Возможность взять с собой команду. — Это же отлично, — сказал Габриэль, хотя внутри всё сжалось. — Это то, о чём ты мечтал. — Я мечтал об этом десять лет назад. Сейчас я не знаю, чего хочу. Знакомая фраза. Габриэль слышал её уже однажды. В Лионе, когда Нико предложили Стамбул. — Ты хочешь уехать? — спросил Габриэль. — Я хочу спросить тебя. — О чём? — Поедешь ли ты со мной. Опять. Габриэль сел на стул. Посмотрел на выставку — картины о памяти, о любви, о путешествиях. — Нико, у меня здесь галерея. У меня Димитрис. У меня... — У тебя есть я, — перебил Нико. — Как и в прошлый раз. — Ты не можешь просто взять и... — Могу. И говорю. Мы уже делали это. В Лионе. В Стамбуле. Мы умеем начинать заново. Габриэль молчал. Сердце колотилось. — Когда нужно ответить? — спросил он. — Завтра. — Ты даёшь мне один день? — Я даю тебе один день, потому что знаю ответ. — Откуда? — Потому что ты всё ещё со мной. Потому что ты не ушёл, когда было трудно. Потому что ты любишь меня. Габриэль закрыл глаза. — Ты манипулятор, — сказал он. — Я любящий мужчина, который хочет быть с тобой. Даже если для этого придётся переезжать через всю Европу. — Дай мне подумать до вечера. — Думай. Я буду дома в шесть. Нико повесил трубку. Габриэль сидел в галерее. Смотрел на картины. Думал. Он думал о том, что Бонн — это Германия. Холодная, правильная, с расписанием и порядком. Что ему придётся учить немецкий. Что галерею придётся продать или оставить Димитрису. Что он снова начнёт с нуля. А потом он думал о Нико. О том, как Нико смотрит на него, когда они гуляют по Стамбулу. Как он починил дверцу шкафа шесть лет назад — и до сих пор чинит всё, что ломается в их доме. Как он говорит «я люблю тебя» каждое утро, даже когда злится. Как он приехал в Лион в Рождество, хотя мог не приезжать. Он думал о том, что дом — это не город. Дом — это человек. Он набрал номер Нико. — Я решил, — сказал он. — И? — Мы едем в Бонн. Тишина. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее, — повторил Габриэль те же слова, которые Нико говорил ему много раз. — А галерея? А Стамбул? — Галерея переедет со мной. Или откроется новая. Стамбул никуда не денется. А ты — без меня — исчезнешь. — Не исчезну, — тихо сказал Нико. — Исчезнешь, — сказал Габриэль. — Ты всегда исчезаешь, когда я не рядом. Я это знаю. Ты это знаешь. Поэтому я еду. — Я люблю тебя, — сказал Нико. — Я знаю. И я тоже тебя люблю. Даже когда ты предлагаешь переезжать через всю Европу. — Это будет четвёртый переезд. — А будет пятый? — Если понадобится — да. — Тогда собирай вещи. Мы уезжаем весной. Они повесили трубки. Габриэль посмотрел на пустые стены галереи. — Димитрис, — позвал он. Старик выглянул из подсобки. — Что? — Я уезжаю. В Германию. — Я знал, — сказал Димитрис. — Ты всегда был слишком счастлив для Стамбула. — Я не был счастлив для Стамбула. Я был счастлив с ним. Это разные вещи. Димитрис подошёл, положил руку на плечо. — Галерея останется здесь. Ты можешь вернуться в любое время. — Спасибо. — Не благодари. Работай. Габриэль улыбнулся. Весной они уехали. --- 4. Бонн Бонн встретил их дождём. Маленький, аккуратный, зелёный, с университетскими зданиями и велосипедами. Габриэль стоял на вокзале с двумя чемоданами и чувствовал себя так же, как в Берлине пять лет назад — чужим, потерянным, напуганным. Но рядом был Нико. — Ты замёрз? — спросил Нико. — Немного. — Пойдём. Я знаю хорошую кофейню. Они пошли по мокрым улицам. Габриэль сжимал руку Нико так, будто боялся потеряться. — Ты боишься? — спросил Нико. — Боюсь. — Чего? — Что я никогда не выучу немецкий. Что не найду работу. Что ты меня разлюбишь. — Последнего не бойся, — сказал Нико. — Остальное — решаемо. Они зашли в кофейню. Тёплую, маленькую, с запахом корицы. Габриэль заказал капучино — на английском, потому что немецкий был ужасен. — Ты выучишь, — сказал Нико. — Ты умный. — Я не умный. Я упрямый. — Это одно и то же. Они пили кофе. Габриэль смотрел на Нико — на его лицо, спокойное, домашнее. На кольцо на его пальце. — Мы правильно сделали? — спросил Габриэль. — Мы всегда делаем правильно, — ответил Нико. — Потому что мы делаем это вместе. --- 5. Новая жизнь Бонн стал домом быстрее, чем ожидал Габриэль. Он нашёл работу в маленькой галерее современного искусства — не своей, но хорошей. Хозяин, пожилой немец по имени Томас, оказался терпеливым учителем. — Твой немецкий ужасен, — сказал он в первую неделю. — Но твой вкус — прекрасен. Оставайся. Габриэль остался. Нико ушёл в университет с головой. Лекции, студенты, раскопки, статьи. Он возвращался поздно, уставший, но счастливый. — Тебе нравится? — спросил Габриэль однажды вечером. — Очень, — ответил Нико. — Но мне не хватает тебя. — Я здесь. — Ты на работе. Я на работе. Мы видимся по вечерам. — Как все нормальные пары. — Мы не нормальные, — сказал Нико. — Мы никогда не были нормальными. — Это плохо? — Это лучшее, что с нами случилось. Они ужинали. Говорили о пустяках. Смотрели дурацкие немецкие комедии, которые Габриэль не понимал, но делал вид, что смеётся. По субботам они гуляли по Рейну. Нико показывал ему Бонн — старую ратушу, Бетховенский зал, ботанический сад. — Тебе нравится здесь? — спросил Нико. — Мне нравится быть с тобой, — ответил Габриэль. — Остальное — фон. — Ты романтик. — Ты первый, кто это заметил. Они смеялись. Старые шутки, которые не старели. --- 6. Звонок из Италии Через год позвонил отец. — Габриэль, — сказал он. — Я решил продать дом. Габриэль замер. — Почему? — Я старею. Мне трудно за ним ухаживать. И я хочу жить ближе к вам. В Бонне. — Ты хочешь переехать в Германию? — Я хочу быть рядом с сыном. И с его мужем. Если вы не против. Габриэль посмотрел на Нико, который сидел рядом и читал газету. — Нико, — сказал он. — Мой отец хочет переехать к нам. Нико поднял глаза. — Серьёзно? — Серьёзно. — Тогда пусть переезжает. Дом большой. Места хватит. Габриэль заплакал. — Ты плачешь? — спросил Нико. — Я плачу от счастья. В который раз. — Привыкай, — сказал Нико. — Это будет случаться часто. Отец переехал в Бонн через три месяца. С чемоданом, с книгами, с фотографиями матери Габриэля. Они поставили его в комнату с окном на сад. — Здесь хорошо, — сказал отец, оглядываясь. — Спокойно. — Ты не скучаешь по Италии? — Я скучаю по дому, — ответил отец. — А дом — это не страна. Дом — это люди. Габриэль обнял его. Впервые за много лет он чувствовал, что всё правильно. --- 7. Пять лет спустя. Свадьба Они не женились сразу. Кольца были, любовь была, но бумаги — не было. То времени не хватало, то денег, то сил. На пятый год в Бонне Нико сказал: — Давай поженимся. Габриэль мыл посуду. — Что? — переспросил он. — Давай поженимся. По-настоящему. С гостями, с цветами, с дурацким белым тортом. — Ты ненавидишь свадьбы. — Я ненавижу всё, что связано с людьми. Но я люблю тебя. И хочу, чтобы все знали. Габриэль вытер руки. Повернулся. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее, — в сотый раз. — Тогда — да. Давай. Они поженились в Италии. В том самом доме, который отец когда-то продал, но потом выкупил обратно — на пенсионные накопления. Сад цвёл. Лимонные деревья пахли. Гости сидели за длинным столом под соснами. Димитрис прилетел из Стамбула. Томас — из Бонна. Отец был свидетелем. — Я не думал, что доживу до этого дня, — сказал отец, поднимая бокал. — Не потому, что я стар. А потому, что я не верил, что мой сын найдёт кого-то, кто будет смотреть на него так, как смотрит Нико. Нико покраснел. Габриэль засмеялся. — Я люблю тебя, — сказал Нико, когда гости закричали «горько». — Я знаю, — ответил Габриэль. — И я люблю тебя. Они поцеловались. Под соснами, под итальянским солнцем, под крики чаек. Всё вернулось на круги своя. Но теперь это был их круг. --- 8. Финал. Chiamami col tuo nome Они сидели на той же каменной лестнице, где Габриэль впервые увидел Нико. Семь лет назад. Целая жизнь. — Ты помнишь? — спросил Нико. — Каждую секунду, — ответил Габриэль. — Ты сидел здесь с книгой. «Невыносимая лёгкость бытия». Делал вид, что не ждёшь. — Я ждал. — Я знаю. — Я ждал тебя всю жизнь. Просто не знал, что ты существуешь. — А теперь знаешь. — Теперь знаю. Нико взял его за руку. Кольца блестели на солнце. — Габриэль. — Что? — Назови меня своим именем. — Нико. Нико Хюлькенберг. Самый упрямый, самый старый, самый красивый мужчина в моей жизни. — Я люблю тебя. — Я знаю. — Скажи это. — Я люблю тебя, Нико. С первого дня. С того самого, когда ты вышел из старого «Фиата» и улыбнулся мне. Я люблю тебя за то, что ты приехал. За то, что остался. За то, что не испугался. — Я испугался, — сказал Нико. — Но ты был важнее страха. — Ты был важнее всего. Они сидели на лестнице. Солнце садилось за сосны. Впереди была жизнь. Долгая, трудная, прекрасная. Но они были готовы. Потому что они выбрали друг друга. Каждый день. Каждый раз. Навсегда. --- Конец бонус-главы. Конец всей истории.