Жить дальше

Тэхён вёз омег домой. Всю дорогу они проревели, обнявшись на заднем сиденье, — Чимин уткнулся лицом в плечо Чонгука, Чонгук — в макушку Чимина. Слёзы текли без остановки, смешиваясь, пропитывая одежду, стирая границы между ними. Тэхён молча вёл машину, стиснув зубы, и чувствовал себя бесполезным. Он не мог ничего исправить. Не мог вернуть время назад. Мог только везти их домой — туда, где было безопасно. У дома он помог им выйти, довёл до квартиры, уложил на кровать. Они сами свернулись калачиком друг возле друга, даже не раздеваясь, будто боялись, что если отпустят — упадут. Тэхён накрыл их пледом и вышел, тихо прикрыв дверь. А потом поехал в магазин — за сладким, за вкусным, за тем, что хоть немного могло залатать дыру в груди этих двоих. Он купил два вида мороженого, пирожные, фрукты, шоколад и ещё какую-то еду, которую омеги любили, но которую они с Чонгуком редко брали в повседневной жизни. Загрузил пакеты в багажник, сел за руль и набрал Хосока. — Слушай, — сказал Тэхён, и голос его звучал непривычно — глухо, с надрывом. — Тут такое дело… Он рассказал всё, что знал и что понял из всхлипов Чимина. Хосок слушал молча, и в трубке раздавалось только прерывистое дыхание да редкие матерки сквозь зубы. — Так, — сказал Хосок, когда Тэхён закончил. Голос его был жёстким, как выстрел. — В выходные едем вчетвером в парк развлечений. Чимину нужно отвлечься. А пока… пусть живёт у вас. Нельзя его оставлять одного. Завтра я завезу его домой, пусть соберёт вещи. — Договорились, — ответил Тэхён. Он вернулся домой с кучей пакетов, тихо открыл дверь и заглянул в спальню. Омеги спали — утомлённые, обессиленные, прижавшиеся друг к другу. На кровати. Тэхён вздохнул, развернулся и пошёл в гостиную расстилать диван. Сегодня он спал здесь.

***

Чонгук проснулся и не нашёл Чимина в комнате. Сердце ёкнуло — глухо, тревожно, — он пошёл искать. Чимин стоял у плиты — полностью одетый для университета, в своей вчерашней толстовке и джинсах, с аккуратно уложенными волосами. На плите что-то шипело, пахло вкусно, и этот запах казался почти издевательским — таким нормальным, домашним, будто ничего не случилось. — Что? — спросил Чимин, заметив его взгляд. — Я не собираюсь киснуть из-за какого-то там альфы и пропускать учёбу с работой. Чонгук и только что проснувшийся Тэхён, который принял на диване сидячую позу — растрёпанный, щурящийся от света, — встревоженно переглянулись. — Чимин, — осторожно начал Тэхён, чувствуя, как воздух в комнате становится плотнее. — Мы хотели предложить тебе пожить у нас какое-то время. Чимин вернулся к готовке завтрака на троих. Лопатка мерно скрежетала по сковороде. — Спасибо, конечно, но у меня есть квартира. Тем более, от вас до работы и обратно долго ездить. — Минни, — Чонгук подошёл ближе и положил ладонь на край столешницы, будто боялся, что друг может исчезнуть. — Пожалуйста, не закрывайся. Чимин выключил плиту и повернулся к друзьям. В его глазах не было слёз — только усталость. Такая глубокая, будто он нёс этот груз годами. — Я не закрываюсь, Гуки. И мне действительно плохо, — сказал он, и в голосе его не было привычной бравады, только чистая, незащищённая правда. — Но у меня нет возможности залечь на неделю перед телевизором с ведерком мороженого. Мне нужно жить дальше. Тем более… я ведь знал, что так всё и закончится. Он усмехнулся — горько, с каким-то надрывом. — Окей, прям такого даже я не представлял. А теперь садитесь за стол, потому что я охренеть как старался. Тэхён прокряхтел, поднимаясь с дивана — благо, сегодня он его расстелил, — поплёлся в сторону ванной, но на полпути свернул к Чонгуку. Обнял его, прижал к себе, уткнулся носом в запаховую железу. Пальцы сами собой легли на ягодицы — не пошло, а по-свойски, словно он проверял, всё ли на месте, всё ли в порядке. — Хорошо себя чувствуешь? — спросил он тихо, почти беззвучно. — Угу, — Чонгук выдохнул и почувствовал, как напряжение отпускает. Запах таёжного чая, сильные руки альфы, собственнически и так естественно прижимавшие его, — это было то, что ему нужно. Воздух больше не давил. — Я в душ, — Тэхён быстро чмокнул его и пошёл дальше. Чонгук проводил взглядом крепкую спину своего альфы, а потом словно вспомнил, что они не одни. Он повернулся к Чимину, смутившись, — щёки горели. — Прости, тебе наверное неприятно… Чимин, раскладывавший завтрак по тарелкам, поднял голову. Усмехнулся — тепло, без тени обиды. — Мне приятно, — сказал он. — Ну, не в том смысле, что я как куколд люблю наблюдать за зажимающимися парами, — ухмыльнулся он, — а когда ты счастливый. И когда из-за меня не носят траур. Но к шуткам про папу Стифлера я пока морально не готов. Чонгук хохотнул от неожиданности, а потом зажал ладонью рот, испуганно глядя на лучшего друга. Чимин только улыбнулся, подмигнув ему. Хоть он и шутил, но феромон пломбира был не таким сладким, как обычно. Не кислил, как вчера, — нет, он стал каким-то блеклым, выцветшим, будто краски смыло дождём.

***

Чимин мысленно молил о времени — чтобы собрать себя по кусочкам, склеить, заставить жить дальше. Потому что появись сейчас альфа… Мысль оборвалась. Юнги стоял у ворот университета спиной к парковке. Ждал. — Ты идёшь? — спросил Чонгук, заметив, что Чимин замер. — А? Да, простите, задумался. Чимин вылез из машины, не поднимая глаз. Тэхён и Чонгук не задавали вопросов — они просто шли рядом. Он думал, что Юнги решит, будто его сегодня нет. Но после первой пары, когда Чимин вышел из аудитории, альфа уже стоял у дверей. Их взгляды встретились. Сердце пропустило удар — и забилось где-то в горле. Чимин опустил глаза и прошёл мимо. Юнги не пошёл за ним — эффект неожиданности сковал его. Он не ожидал, что его омега всё же в университете. Просто решил проверить. После второй пары он остановил Чимина, загородив путь. — Чимини, давай поговорим? Чимин смотрел на него, и сердце сжималось от того, что видел: под глазами пролегла синева, плечи опущены, будто он нёс на себе весь мир. И взгляд — такой, словно Чимин был единственным светом в этом мире. — Мы вчера всё прояснили, — сказал Чимин, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Дай пройти, я тороплюсь. Он попытался сделать шаг, но Юнги придержал его за предплечье — бережно, почти умоляюще. — Пожалуйста… малыш, мне так жаль, что ты это пережил. Чимин прищурился. Внутри вспыхнуло что-то острое, колючее. — Малыш? Послушай, Юнги, единственный здесь малыш — это ты. — Он ткнул альфу в грудь — не больно, скорее отчаянно. — Можно говорить хоть вечность, о чём бы ты там ни собирался, но всё разобьётся о фразу «а я, блять, говорил, что так и будет!» и о том, что тебе чертовых семнадцать! — Когда ты говорил, что я твой идеальный альфа, — голос Юнги сорвался, но он сделал шаг вперёд, сократив расстояние до минимума, — мне было тоже чертовых семнадцать! Рука альфы легла на талию Чимина — дрожащая, отчаянная. — Я не смогу без тебя. Я люблю… — Любишь меня? Серьёзно? Из-за любви ко мне ты сидел вчера и молча слушал, как твои родители поливают меня грязью? — Чимин попытался быть стервозным, но эти слова принесли боль ему самому. Альфа собирался уйти с ним. Встал, готовый уйти — и Чимин не отверг этот жест, пока не вскрылся возраст. Он зажмурился, и перед глазами поплыли красные круги. — Прости, — сказал он тише, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я так не думаю на самом деле. Он открыл глаза и посмотрел на Юнги — впервые за этот разговор без защиты, без брони. — У тебя есть чувства. Они, возможно, первые и очень яркие. И ты будешь чудесным альфой. Ты уже замечательный. — Голос его дрогнул, но он продолжил: — Но я… у меня жизнь — пиздец. Я должен работать, чтобы закрывать базовые нужды. Я должен учиться усердно, чтобы ухватиться за нормальную работу. Я даже когда болею или когда мне очень плохо — не могу остановиться. Он перевёл дыхание. — Я на Париж копил три года. Понимаешь? Три года подряд побеждал в конкурсе, но не мог поехать — потому что тогда бы не заработал на очередной месяц за съем квартиры и еду. Накопил только к концу третьего курса, когда понял: это мой единственный шанс увидеть заграницу. И правда в том, что мне не нужны проблемы в виде неодобрения чужих родителей и их ребёнка, который так или иначе подчинится решению папы и отца, потому что зависим от них и всегда будет. Я не буду бороться за то, в чём проиграю. У меня просто нет времени на это. Так что я просто выбираю себя, а не твои чувства. Он посмотрел Юнги прямо в глаза. — И ты не смеешь осуждать меня за это. Юнги слушал, и кофейный феромон отдавал горечью. В его глазах была такая боль… да что там — у Чимина была точно такая же. — А что насчёт твоих чувств? — Голос альфы дрожал, он со всей силы сдерживал слёзы. — Ты ведь сказал, что любишь. Или это… не было правдой? Чимин горько усмехнулся. — Что бы я ни ответил, тебе в любом случае будет больно. — Ответь! Чимин смотрел на него. В груди была дыра — просто потому что мальчишка вырвал сердце с корнем, а Чимин добровольно отдал. — Я люблю тебя, — сказал он. — Даже несмотря на то, что ты малолетка. Но это приносит лишь боль, Юнги. Так что я выбираю себя. Потому что ты меня погубишь. Юнги смотрел на него с огромной преданностью в глазах. — А я выбираю тебя. Ты любишь — и это главное. Значит, я буду бороться за двоих. Чимин покачал головой. — Господи, ты в какой дораме это услышал? Иди повзрослей. Он позорно сбежал. Просто развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной взгляд Юнги, и сердце разрывалось от того, что он делал. Потому что глупый омега в этой войне уже был готов не то что подавать патроны — он готов был разорвать всех, кто мешает их счастью. Вот только Чимин был взрослым и опытным. Он знал: хороший конец бывает только в сказках.

***

Чонгук после первой пары направился к Чимину. Чтобы омега не оставался один. И на случай, если Юнги начнет досаждать. Только вот Гуку самому позарез нужен был защитник от назойливого альфы. Он уже спешил к аудитории Чимина, как вдруг чьи-то руки настойчиво обхватили его со спины и затащили в какую-то пустую аудиторию. Чонгук отскочил, запнулся о собственные ноги и с глухим стуком рухнул на пол, больно приложившись копчиком. Поднял голову — и увидел, как Сокджин закрывает дверь и медленно, с ленцой, приближается к нему. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. — Ты что делаешь?! — голос Чонгука сорвался на фальцет. Он попятился назад, шаркая ладонями по скользкому полу, пока не упёрся затылком в край парты. — Нам нужен разговор, Гук, — Сокджин остановился в нескольких шагах. Не приближался — но и не думал отступать. — Я понимаю, что ты хочешь двигаться дальше и всё такое. Но если мы не проясним всё, это будет… проблематично. Чонгук сжался, инстинктивно готовясь к худшему. Однако Сокджин не стал нависать — он просто протянул руку, чтобы помочь встать. Гук поднялся сам. Отряхнул штаны, поправил воротник. Запах кедра — некогда такой родной, манящий, — сейчас казался чужим и давно забытым. Чонгук отошёл подальше и сел за парту позади себя. Сокджин опустился напротив. — Окей, — Чонгук выдохнул, чувствуя, как дрожь постепенно отступает. — Давай проясним. Хотя здесь всё, вроде как, ясно. — Отчасти, — Сокджин кивнул. — Во-первых, я хочу извиниться за то, что ты видел. Чонгук не сдержал смешка — сухого, нервного, полного сарказма. — А за измену ты извиниться не хочешь? Сокджин приподнял бровь. На лице его не дрогнул ни один мускул. — Я ждал твоего совершеннолетия, Гук. Это вполне обычная практика для альфы моего возраста. Ничего не было после того, как тебе исполнилось восемнадцать. Ну, разве что во время гона — и то, чтобы тебя не покалечить. Но ты понимаешь состояние организма в такой момент, правда? — его голос сочился едкостью. — И раз мы заговорили об измене… просто ответь на один вопрос, Чонгук. Почему Тэхён? Чонгук смотрел на альфу, пытаясь разглядеть в нём того, кого когда-то боготворил. И не мог. Внешность? Так Кимы все были, что называется, породистыми. Хорошее отношение? Но ведь Сокджин ему врал. Даже когда Чонгук напрямую спросил, даже сделал вид, что примет в оправдание — мол, потребности альф — причина уважительная. Значит, Сокджин изначально прекрасно понимал, что это неправильно, и просто играл роль хорошего жениха. Чонгук не мог вспомнить, что маленький он тогда нашёл именно в Джине. И почему так держался за эти отношения — ведь любовь не исчезла в тот злополучный вечер. Он не знал, когда именно это случилось. Но точно не в тот момент. Злость поднялась изнутри — глухая, тягучая, как кипящая смола. Он тоже потоптался по этим отношениям знатно. И заявлять «ты первый начал» было бы верхом глупости. Но и обнажать душу, говорить, как тяжело он переживал предательство — и Джина, и своё собственное, — он не собирался. Не перед таким, как Сокджин. Омега ухмыльнулся — и в этой ухмылке было больше желания причинить боль, чем веселья. — А чего далеко ходить? Не моя вина, что ты так был увлечён своим либидо, что упустил расцвет моего. Лицо Сокджина вытянулось. Альфа не привык, чтобы ему отвечали в таком тоне. — Но только одного не пойму, — Чонгук пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — У нас из аптек спиздили таблетки для периода гона? Я вот пил омежьи. Хотя тебя можно понять: когда я последнюю течку впервые провёл с альфой и ощутил весь спектр удовольствия на себе, быстро осознал, что не вернусь к колёсам. Но может, дело в Тэ. Я не задумывался. Феромоны Сокджина ударили в нос — горькие, тяжёлые, полные ярости. Альфа был взбешён. Чонгук чувствовал это каждой клеткой — и впервые его собственный омега не сжимался от страха, а, наоборот, довольно урчал. — Но было бы хуже, если б в тот момент ты был со мной, а я звал твоего брата, — оскалился Гук. — Уж прости, что не нашёл себе оправдания. Я думал, ты хотел услышать честный ответ. Он встал, собираясь уйти. Спокойно, даже не спеша — хотя внутри всё дрожало. — Наверное, ты чувствовал себя таким роковым, когда спал с нами двумя? — раздалось за спиной. — Только это называется «шлюха», Гуки. Чонгук обернулся. Сокджин сидел, не двигаясь, и смотрел на него с ледяной усмешкой. — Мы же сегодня откровенничаем? — невинно поинтересовался Джин. — И правда заключается в том, что теперь ты с обеих сторон никому не нужен. Потому что, насколько мне известно, Тэхён преспокойно живёт уже с каким-то омегой. А что ты? Жалкое зрелище. Если бы Сокджин не упомянул Тэхёна, Чонгук, наверное, в очередной раз почувствовал бы себя грязным. Захлебнулся бы той липкой мерзостью, которую альфа пытался на него вылить. Но Гук только улыбнулся с толикой любопытства. — Я типо сейчас должен расстроиться, какой я ужасный и никому не нужный? — спросил он, склонив голову набок. — Если да, то тогда я с твоего позволения пойду горевать. Окей? Он подмигнул — легко, почти игриво — и вышел из аудитории, не закрывая за собой дверь. Спиной он чувствовал тяжёлый взгляд Сокджина, но не обернулся. Плевать. Всё это — его жизнь, его ошибки, его боль — осталось позади. Вместе с запахом кедра, который больше никогда не покажется родным.

***

Чонгук и Тэхён ехали в машине вдвоём. Чимина они оставили у универа — тот заверил, что сам доберётся до работы, а оттуда до дома. Спорить с ним было бесполезно, когда он смотрел таким отчаянно-спокойным взглядом. В салоне повисла тишина. Уютная, почти домашняя. Чонгук смотрел в окно на проплывающие здания и вдруг вспомнил их вчерашний разговор с Чимином: о тайнах, которые разрушают отношения, о честности, которая держит отношения на плаву. А уже вечером Чимин расстался с Юнги — по большей части именно из-за тайн, которые тот утаил. Чонгук вздохнул, набираясь смелости. Сердце колотилось где-то в горле, но он знал: если смолчит сейчас — потом будет поздно. — Тэ, — начал он, не глядя на альфу. — Мне нужно кое-что рассказать. — Я слушаю, — Тэхён покосился на него, заметив напряжение омеги. — Вчера я столкнулся с Сокджином в университете. Руки Тэхёна на руле дрогнули, но он промолчал. — Он хотел поговорить, — продолжил Чонгук, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я отказался. Сказал, что живу другой жизнью и не хочу вспоминать прошлое. — Понятно. — голос Тэхёна был ровным, но Чонгук знал его слишком хорошо, чтобы не услышать сталь, пробивающуюся сквозь это спокойствие. — А сегодня… — Чонгук выдохнул. — Сегодня он затащил меня в пустую аудиторию. Запах таёжного чая стал тяжелеть, наливаться горечью. — Я упал, когда отскочил, — Чонгук говорил быстро, боясь, что если остановится — не сможет продолжить. — Он хотел помочь встать, но я поднялся сам. Сказал, что нам не о чем говорить. А он… он извинился за то, что я видел тогда, в малой гостиной. За измену извиняться не стал — сказал, что ждал моего совершеннолетия, что это обычная практика. — Голос Чонгука дрогнул. — И спросил, почему из всех в мире альф я решил наставить ему рога с тобой. — И что ты ответил? — Тэхён смотрел прямо на дорогу, но его пальцы побелели, сжимая руль. — Всякое… — в начале уклончиво ответил Чонгук, но затем тяжело вздохнул, — Сказал, что мое либидо не собиралось ждать, пока он там настроится и поэтому решил далеко не ходить. — Чонгуку было стыдно говорить такое своему альфе. — Еще сказал, что когда впервые провёл течку с альфой, то понял, что не вернусь к таблеткам. Но не задумывался из-за крепкого узла или что это был твой узел. — Чонгук готов был сдохнуть от неловкости из-за откровений. Тэхён молчал, но запах стал удушающим — тяжёлым, едким, почти невыносимым. — А потом он назвал меня шлюхой, — Чонгук выдохнул это слово, будто выплёвывал жвачку. — Сказал, что я с обеих сторон никому не нужен. Что ты, мол, живёшь с каким-то омегой. — Я убью его, — голос Тэхёна был тихим, почти беззвучным, и от этого становилось страшно. — Нет! — Чонгук резко повернулся к нему. — Я рассказал тебе не для этого. Для того, чтобы между нами не было тайн. И ты не убьёшь его, потому что сядешь в тюрьму! — Этот сраный альфач трогал моего омегу, — Тэхён повысил голос, и в нём звенела такая ярость, что стекла, казалось, задрожали. — И назвал шлюхой! И почему вообще ты не сказал, что мы вместе? А?! Или что любишь меня, например? — Вот я ещё со всякими мудаками не разговаривал о личной жизни! — Чонгук вспылил в ответ. — Смысл мне ему что-то доказывать или рассказывать, а уж, тем более, оправдываться? Это мое! То, во что я не собираюсь посвящать его! Может, мне ещё позвонить перед тем, как мы поставим друг другу метки, и похвастаться? Или предложить быть крёстным наших детей?! Тэхён притих. На несколько секунд в машине воцарилась тишина — такая плотная, что слышно было, как бьётся сердце Чонгука. — Метки? — переспросил Тэхён, и голос его вдруг стал хрипловатым, низким. — Да, любимый, метки! — Чонгук почувствовал, как краснеет, но отступать было поздно. — Или у тебя сомнения на мой счёт?! — И наши запахи будут друг на друге навсегда? — Тэхён говорил медленно, будто пробовал каждое слово на вкус. Запах альфы изменился. Горечь ушла, сменившись чем-то другим — интригующим, завлекающим, обещающим. Чонгук поерзал на сиденье: между ягодиц стало влажно, и он поджал бёдра, чтобы не выдать себя. — И мы сможем каждую твою течку и мой гон обновлять метки, — Тэхён глубоко вздохнул, втягивая запах своего сладкого омеги, — заделывая младших Кимов? — Тэ, — Чонгук вдохнул манящий феромон своего альфы. — Если ты сейчас не поторопишься, я тебе все сиденья залью. Тэхён сверкнул выступившими клыками — глаза его потемнели, зрачки расширились. — Поверь, детка, я выжимаю педаль в пол. — Родители нас убьют, — простонал Чонгук, чувствуя, как сладкая истома разливается ниже пояса, — если мы на следующий ужин придём с метками. Тэхён ухмыльнулся — обольстительно, хищно, так, что у Чонгука перехватило дыхание. — Мой сладкий любимый омега, — протянул он, — не хочет откладывать в дальний ящик наши метки? Хочет заявить права на своего альфу прям сегодня? Чонгук посмотрел на него с таким жаром, с такой откровенностью, что Тэхён шумно сглотнул. В его взгляде читалось всё — и желание, и нежность, и твёрдая уверенность. — Ты и так мой, — сказал Чонгук. — Только мой. Понятно? Тэхён бархатисто рассмеялся — низко, довольно, с хрипотцой. — Открою тебе тайну четырнадцатилетнего Ким Тэхёна. — Он повернулся к Чонгуку, и в его глазах плясали чёртики. — У нас с тобой ещё запахи не проявились, а я уже себе поклялся: если не твою — то ничью метку не буду носить. Так что ты прав. Я твой. И давно. Чонгук воспользовался тем, что загорелся красный, притянул Тэхёна за затылок и поцеловал. Не нежно — отчаянно, жадно, пытаясь передать всё, что копилось внутри: и страх, и любовь, и эту дурацкую уверенность, что они справятся. Тэхён ответил сразу — руками вжался в поясницу, языком скользнул в рот, и Чонгук почувствовал, как мир сузился до одних только губ и рук и тягучего запаха таёжного чая. Сзади засигналили. Чонгук оторвался с трудом — губы горели, дыхания не хватало, и он всем телом молил о том, чтобы быстрее добраться до дома. — А я, — сказал он, когда Тэхён тронулся с места, — когда ещё не понимал своих чувств и того, есть ли они у тебя… когда я чувствовал тревогу и не мог заснуть. То представлял, как ты ставишь мне метку на шее, как я чувствую твой запах на себе. И только тогда мне становилось спокойно, и я мог заснуть. Вот тебе тайна восемнадцатилетнего Чон Чонгука. Тэхён едва не врезался в машину спереди. Он резко затормозил прямо посреди оживлённой дороги, игнорируя возмущённые гудки, и повернулся к Чонгуку. В его глазах было что-то первобытное — такое сильное, что у омеги перехватило дыхание. — На сегодня — метки и секс с узлом, — сказал Тэхён, и голос его звучал как клятва. — На обозримое будущее — крёстными будут Хосок и Чимин. — И отмена убийства, — добавил Чонгук, с трудом возвращая себе способность говорить. Чонгук видел — Тэхён был в корне не согласен с корректировкой, но в отношениях иногда приходится договариваться. — Изобью мудака? — спросил Тэхён, вцепившись в руль. — Я обмолвлюсь о метке главному сплетнику университета о своей метке и кто мой альфа, — ответил Чонгук. Тэхён посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Идёт. Он снова нажал на газ, и машина рванула вперёд.

***

Дверь за ними захлопнулась, и мир перестал существовать. Чонгук прислонился спиной к стене прихожей, глядя на Тэхёна, который замер напротив — широкоплечий, темноволосый, с горящими глазами. Запах таёжного чая ударил в ноздри с такой силой, что у омеги подкосились ноги. Он не помнил, кто сделал первый шаг — они просто столкнулись, сплелись, вжались друг в друга так, будто боялись, что их разлучат. Поцелуй был голодным, диким, полным всего, что не высказали слова. Тэхён вжал его в стену, обхватил лицо ладонями и целовал так, словно хотел запомнить вкус навсегда. Чонгук отвечал с той же отчаянной страстью, пальцами зарываясь в волосы альфы, притягивая ближе, ещё ближе, чтобы не осталось ни миллиметра между ними. — Я хочу, — выдохнул Чонгук в его губы. — Хочу, Тэ. — Я тоже, моя любовь, — ответил Тэхён, и голос его дрожал от едва сдерживаемого желания. Они срывали одежду друг с друга, не в силах больше ждать ни секунды. Пуговицы рубашки Чонгука разлетелись в стороны, звякнув о кафельный пол. Тэхён стянул с себя футболку одним рывком, и Чонгук провёл ладонями по его обнажённой груди, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. Кожа альфы была горячей, будто он сам горел изнутри. Тэхён целовал его шею, ключицы, грудь — медленно, со вкусом, заставляя Чонгука выгибаться и хватать ртом воздух. Пальцы скользили по бёдрам, сжимали ягодицы, раздвигали. Чонгук чувствовал, как смазка выступает сама собой, пропитывая кожу, делая всё влажным и податливым. — Ты уже готов, — прошептал Тэхён, проводя пальцами по влажной ложбинке. — Для тебя — всегда, — ответил Чонгук. Тэхён подхватил его на руки — Чонгук обвил его ногами, вцепился в плечи — и понёс в спальню. Тэхён опустил его на кровать, навис сверху, опираясь на локти, и замер, глядя в глаза. — Ты уверен, что хочешь сделать это сегодня? — спросил он, и в его взгляде плескалось что-то первобытное, но сдерживаемое огромным усилием воли. — Я никогда не был так уверен ни в чём, — Чонгук провёл пальцами по его щеке. — Хочу тебя. Хочу твою метку. Хочу, чтобы ты оставил на мне след, который никто не сможет стереть. Тэхён наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствовал. Язык скользнул внутрь, встретился с языком Чонгука, и они сплелись в тягучем, неторопливом танце. Чонгук чувствовал, как внутри всё загорается, как сердце бьётся где-то в горле, как каждая клетка тела тянется к альфе. А потом Тэхён перевернулся на спину и потянул Чонгука на себя. — Садись, — сказал он хрипло, и в голосе его звенело желание. — Хочу видеть твоё лицо, когда ты будешь метить меня. Хочу смотреть, как ты двигаешься, как кончаешь, как ставишь на мне метку. Чонгук почувствовал, как внутри всё сжимается от этих слов. Он сел на Тэхёна верхом, чувствуя член альфы — твёрдый, горячий, пульсирующий. Приподнялся, навёл, замер на секунду — и медленно опустился. Головка вошла легко — смазки было так много, что член скользнул внутрь почти без сопротивления. Чонгук застонал, чувствуя, как альфа заполняет его, как внутри становится горячо и тесно. Опускался дальше, сантиметр за сантиметром, пока Тэхён не вошёл до конца. — Бля, — выдохнул Тэхён, запрокидывая голову. — Ты такой тугой. Такой горячий. Я чувствую, как ты сжимаешь меня. — Я чувствую тебя всего, — прошептал Чонгук. — Каждую венку, каждый миллиметр. Он наклонился, припал губами к запаховой железе Тэхёна — там, где бился пульс, где воздух пах таёжным чаем особенно остро, пряно, пьяняще. Провёл языком, чувствуя, как под языком бьётся жилка. Втянул кожу, пососал, ощущая, как альфа вздрагивает под ним, как его пальцы впиваются в бёдра, оставляя синяки. — Сделай это, — прошептал Тэхён, и голос его сорвался. — Сделай меня своим. Навсегда. Чонгук впился клыками в запаховую железу — глубоко, ощутимо, до первой капли крови. Тэхён выгнулся дугой, застонал — низко, гортанно, — и его член дёрнулся внутри Чонгука, ещё глубже входя в него. Чонгук почувствовал металлический привкус на языке и вдруг осознал, что это — вкус Тэхёна, его кровь, его суть. И в этот момент его собственный омега внутри взорвался удовольствием — таким острым, таким полным, что перед глазами поплыли белые круги. Он начал медленно двигаться — плавно, ритмично, облизывая метку, которую только что поставил, заживляя ранку языком. Каждое движение отзывалось в пояснице, заставляло его стонать и сжиматься вокруг члена Тэхёна. Из груди Чонгука вырвалось низкое, утробное урчание — довольное, собственническое, первобытное. Он чувствовал, как их запахи смешиваются в Тэхене — карамель и таёжный чай, сладкий и терпкий, создавая что-то новое, не существовавшее раньше. — Ты чувствуешь? — прошептал Чонгук, не переставая двигаться. — Наши запахи теперь вместе. Никто не сможет их разделить. Нас, Тэ… — Чувствую, — выдохнул Тэхён, и глаза его закатились от удовольствия. — Это так… я не могу даже описать. Ты внутри меня, на мне, вокруг меня. Ты везде. Чонгук ускорился. Он двигался сверху, чувствуя, как узел Тэхёна начинает набухать, распирать его изнутри. Каждое движение задевало простату, заставляло его стонать в голос и сжиматься вокруг альфы. Тэхён помогал ему — приподнимал бёдра, вбиваясь глубже, и Чонгук чувствовал, как близко, как тело напрягается в предвкушении. — Я сейчас… — простонал он. — Давай, — выдохнул Тэхён, вцепившись в его бёдра так, что побелели костяшки. — Кончай для меня. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Хочу видеть, как ты кончаешь на моём члене. Чонгук кончил первым — с громким, сдавленным стоном, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг члена Тэхёна так сильно, что у того потемнело в глазах. И в тот же миг узел альфы сцепил их — полностью, до конца, распирая изнутри. Тэхён кончил следом, наполняя его горячим, щедрым потоком. Чонгук почувствовал, как сперма заливает его изнутри, и от этого ощущения кончил снова — коротко, судорожно, теряя связь с реальностью. Он упал на грудь Тэхёна, тяжело дыша, чувствуя, как узел пульсирует внутри, как они всё ещё соединены. — Теперь ты, — прошептал он, откидывая голову назад и обнажая шею. — Поставь свою метку. Хочу чувствовать твои клыки на себе. Хочу полностью принадлежать тебе. Тэхён смотрел на него — с восхищением, с благоговением, с таким желанием, что у Чонгука перехватило дыхание. На шее омеги билась жилка, кожа была такой тонкой, почти прозрачной, и Тэхён видел, как под ней пульсирует кровь. — Ты точно в этом уверен? — спросил он, хотя знал ответ. — Более чем. Я хочу этого. Хочу тебя. Хочу, чтобы ты оставил на мне след, который никто не сможет стереть. Тэхён наклонился и поцеловал его шею — сначала легонько, едва касаясь губами, потом втянул кожу, поиграл с ней языком. Чонгук выгнулся, чувствуя, как внутри всё замирает в ожидании. Язык Тэхёна скользил по его коже, оставляя влажные дорожки, и Чонгук чувствовал, как от этого простого прикосновения по телу разливается жар. — Я люблю тебя, — сказал Тэхён. — И я люблю тебя. Всегда любил. Всегда буду. Тэхён впился клыками в запаховую железу Чонгука — глубоко, ощутимо, до крови. Чонгук вскрикнул — от боли, от наслаждения, от того, что его омега впервые запел от счастья. Он чувствовал, как клыки альфы пронзают кожу, как их запахи смешиваются в крови, соединяясь в одно целое. Боль была острой, но короткой. А следом пришло такое наслаждение, что Чонгук забыл, как дышать. Тэхён зализал ранку — нежно, трепетно, будто прося прощения за боль. Его язык скользил по коже, заживляя рану, разнося по телу Чонгука волны удовольствия. Чонгук чувствовал, как эндорфины заливают его тело с головы до ног, как каждая клетка поёт от счастья. А потом Тэхён начал двигать бёдрами. Узел был внутри — тугой, распирающий, — и каждое движение Тэхёна попадало по простате, заставляя Чонгука выгибаться и стонать в голос. Он потерялся во времени, потерялся в ощущениях — была только его шея, где пульсировала свежая метка, и член альфы внутри, который двигался в каком-то невероятном, блаженном ритме. — Тэ… Тэ… я не могу… это слишком… — Можешь, — прошептал Тэхён, не переставая двигаться. — Ты можешь всё. Ты мой сильный омега. Моя карамелька. Чонгук чувствовал, как их запахи окончательно смешиваются — карамель вплетается в таёжный чай, а таёжный чай — в карамель. Теперь их невозможно разделить. Теперь они — одно целое. Он потянулся к Тэхёну и поцеловал его — грязно, без стеснения, с языком, со слюной, чувствуя, как альфа отвечает с той же дикой страстью. Поцелуй был долгим, мокрым, полным вкуса их меток — крови, слёз, счастья. — Теперь мы навечно вместе, — прошептал Чонгук, отрываясь от его губ. — Навечно, — ответил Тэхён. Они лежали, сцепленные узлом, и Чонгук чувствовал, как пульсация внутри постепенно затихает, сменяясь теплом и покоем. Он уткнулся носом в шею Тэхёна, вдохнул поглубже и закрыл глаза. Их запахи больше не были отдельными — карамель и таёжный чай сплелись воедино, создавая что-то новое, не существовавшее раньше. Сладкое и терпкое. Нежное и сильное. Их. Чонгук провёл пальцами по свежей метке на своей шее — кожа была горячей, слегка припухшей. Он чувствовал, как оттуда исходит запах Тэхёна, такой сильный, такой родной, что хотелось плакать от счастья. — Теперь весь мир будет знать, что я твой, — прошептал он. — И что я — твой, — ответил Тэхён, целуя его в макушку. Они лежали в темноте, слушая, как бьются их сердца — сначала в разнобой, потом всё чаще в унисон, пока не слились в один ритм.

***

Чимин меланхолично протирал десертные бокалы. Тонкое стекло звенело под пальцами, отражая тусклый свет кофейни, но перед глазами было не полированная поверхность — перед глазами было лицо Юнги. Его улыбка. Его взгляд, полный надежды и боли. Тот самый взгляд, от которого у Чимина перехватывало дыхание, даже когда альфы не было рядом. Сложно было думать о чём-то другом, когда даже на работе проклятый запах кофе. Пусть не настолько манящий, как у альфы, но глупо врать самому себе — кофе больше не ассоциировался у него с работой. Он ассоциировался с Юнги. С его губами. С его руками. С тем, как он смотрел на Чимина, будто тот был единственным светом в этом мире. Посетителей сегодня было не слишком много — в основном постоянные гости, которые предпочитали работать за ноутбуком не дома, а в каком-нибудь тихом заведении. Люди пили свои латте, листали соцсети, строчили отчёты, и никто из них не знал, что внутри омеги за барной стойкой всё гориз и рушится одновременно. Оглядевшись и поняв, что в ближайшие десять минут никто ничего не будет заказывать, Чимин вышел на улицу с чёрного хода. Сырой воздух ударил в лицо, освежил, но не прогнал мысли. Достал из толстовки сигареты. Поднёс пламя зажигалки к кончику. Никотин приятно защекотал гортань. Омега прикрыл глаза, расслабляясь. Он давно не курил — наверное, в последний раз ещё во Франции, в те беззаботные дни, когда жизнь казалась хоть и не простой, но зато понятной. Однако сейчас просто хотелось. Хотелось выдохнуть этот дым вместе с болью, выпустить её из себя, чтобы она растворилась в воздухе. Он делал это медленно, с наслаждением, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. В ноздрях стоял запах табака, а не кофе. Не напоминающий о Юнги. Не разрывающий сердце на куски. Когда пальцы уже стало немного поджигать, Чимин кинул окурок на землю, затушил его носком кроссовка и вернулся внутрь. Посетители всё так же тихо сидели, не обращая на него внимания. Кроме одного. — Да блять… — прошептал он себе под нос, чувствуя, как внутри всё обрывается. Юнги сидел за барной стойкой. Прямо напротив того места, где Чимин обычно стоял. Как послушный ученик — разве что руки на стол не положил, только сжимал край столешницы так, что побелели костяшки. Смотрел на Чимина с огромной надеждой в глазах — такой отчаянной, такой голодной, будто омега сейчас объявит, что изобрёл лекарство от всех болезней мира. Будто одно его слово может воскресить мёртвых. Чимин взял себя в руки. Взял — и сжал так, что внутри всё заскрипело. — Добрый день, — голос его был ровным, натренированным, профессиональным. — Готовы сделать заказ? — А что бы ты мне посоветовал? — голос Юнги был тихим, почти робким. — Я бы посоветовал тебе кофейню через пару кварталов отсюда, — отрезал Чимин. Слова резанули по губам, как осколки стекла. — Юнги, зачем ты пришёл? — Проводить тебя до дома, — ответил Юнги, и в его голосе была такая простота, будто это было самое очевидное дело на свете. Будто он не понимал, что между ними пропасть. Чимин скептично посмотрел на него. Устало. Беспомощно. — Я всё ещё живу через дорогу. А ты всё ещё… — он не договорил, проглотив слово «семнадцатилетний», потому что оно обожгло горло. — Мне ещё шесть часов работать. — Я тогда посижу и подожду, — Чимин отвернулся, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессилия. — Юнги, — сказал он, не глядя на альфу, — ты правда не понимаешь? Это всё. Ничего не будет как прежде, никогда. Ты просто причиняешь боль нам обоим. Зачем? Зачем ты это делаешь? Альфа медленно, почти благоговейно, обхватил его кисть обеими руками. Пальцы Чимина были холодными, а ладони Юнги — горячими, как угли, в которых ещё теплится жизнь. Юнги поднёс их к своим губам и поцеловал. Прикрыл глаза — длинные ресницы дрогнули, лицо стало таким беззащитным, таким открытым, что у омеги защемило сердце. Чимина пробила дрожь. От пальцев — к запястьям, от запястий — к локтям, к плечам, к самому сердцу. Хотелось прижаться к этому раздражающему альфе и больше никогда не отпускать. Хотелось зарыться лицом в его плечо, вдохнуть запах кофе, забыть обо всём на свете. Забыть, что сам он взрослый, в отличие от альфы, что он должен быть умным, что хороший конец бывает только в сказках. — Не будет, — подтвердил Юнги тихо, но твёрдо. Преданно. Отчаянно. Не отпуская его руку. — Но это не значит, что всё кончено. Чимин вырвал свою ладонь — резко, будто обжёгся, — отступил на пару шагов и вжался спиной в шкафчик со специями. Пряности звякнули, но он не обратил внимания. — Вообще-то, это именно это и значит! — прошипел он громко, но не настолько, чтобы привлечь внимание посетителей. Голос дрожал, срывался, но он держался из последних сил. — И если ты считаешь, что тебе должно доставаться всё по щелчку пальцев, альфа, то ты заблуждаешься. Я сказал — я не буду бороться за эти отношения. Слова упали между ними, как раскалённые угли. Юнги долго молчал. Внутри него всё оборвалось, рассыпалось, потеряло опору в один миг. Он знал, что омега имеет право на злость. Знал, что заслужил каждое слово, каждое ударение, каждую дрожь в этом голосе. Но знать и слышать — разные вещи. Слышать, как голос того, кого ты любишь больше жизни, произносит «не буду бороться», — это было как удар под дых. Как обещание, что завтра его не станет. Что Чимин уйдёт, исчезнет, вычеркнет его из своей жизни. Что все их ночи, все их разговоры, вся его любовь — всё превратится в прах, рассыплется, как старая бумага. Боль поднялась где-то в груди и потекла по венам, горячая, липкая, невыносимая. Юнги почувствовал, как глаза застилает влагой, но он не позволил слезам пролиться — не здесь, не сейчас. Он поднял голову. Посмотрел на омегу твёрдо, стирая с лица всю боль, оставляя только решимость — ту самую, которую Чимин когда-то назвал «взрослой». Может, в этом и была ирония — сейчас он выглядел взрослее, чем когда-либо. — А я сказал тебе, — голос его не дрогнул, хотя внутри всё кричало и рвалось наружу, — что буду бороться за двоих. Чимин фыркнул — скорее от бессилия, чем от презрения. Отвернулся. Щёки горели, на глаза наворачивались слёзы, но он не мог — не имел права — показать Юнги, как сильно его слова задели. Молча сделал обычный американо — он готовился быстрее всего, — и поставил на барную стойку. Юнги взял кофе. Пальцы его дрожали — чуть-чуть, едва заметно, — когда он достал из рюкзака учебники и пересел за столик у окна. Он разложил конспекты, открыл ноутбук, но глаза смотрели не в экран — они смотрели на Чимина. Чимин, пользуясь тем, что выдалась свободная минута, сел за стойку делать домашнее задание. Но то и дело бросал взгляды на альфу. Ловил себя на том, что ищет его глазами в отражении стекла. Дурак, — думал Чимин. Какой же дурак. Зачем ты это делаешь? Зачем мучаешь себя и меня? И тут же отвечал сам себе — потому что, если бы они не мучались, это не было бы любовью. А это любовь. Глупая, безнадёжная, невозможная. Но самая настоящая.

***

Омега опустошенно провёл рукой по стойке — пора готовиться к закрытию кофейни. Пальцы скользили по гладкому дереву, и он почувствовал, как внутри всё обрывается. В пустом зале стоял один Юнги — тихий, несломленный, смотрящий на него так, будто Чимин был единственным, ради кого он готов дышать. — Ты всё ещё здесь, — тихо сказал Чимин, и это был не вопрос — скорее беспомощное утверждение. — Я обещал проводить тебя до дома, — Юнги говорил спокойно, но в его голосе звенела такая усталая решимость, что у омеги защемило сердце. Чимин не ответил. Вместо этого он начал поднимать стулья на столы — один за другим, без лишних слов. Юнги подошёл, молча взял следующий стул, поднял, поставил. Они работали синхронно, будто уже делали это сотни раз, будто между ними никогда не было пропасти. — Я помогу, — сказал Юнги, когда Чимин достал из подсобки ведро и швабру. Чимин замер. Поднял бровь — скептично, почти насмешливо. — Ты хоть в руках держал что-нибудь тяжелее члена? — спросил он, и в голосе его сквозила усталая ирония. Юнги посмотрел на него в упор — и в его взгляде было что-то такое, от чего у Чимина перехватило дыхание. — Тебя, — сказал он просто. Чимин возмущённо вскинул голову. Щёки вспыхнули — он прекрасно помнил, при каких обстоятельствах находился в руках альфы. В памяти всплыли тёплые ладони, крепкие объятия, бережные прикосновения — и от этих воспоминаний стало только больнее. — Щас как дам половой тряпкой по роже! — выпалил он, пытаясь скрыть смущение за напускной злостью. — Я, по-твоему, тяжёлый?! Юнги не ответил. Он сделал шаг, другой — и мягко, но настойчиво забрал швабру из рук Чимина, отставил её в сторону. А потом — прежде чем омега успел опомниться — подхватил его на руки и усадил на стойку. Чимин думал, что сдохнет от тахикардии. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, в пальцах, в каждой клетке тела. Юнги стоял так близко, что его запах — кофе, горечь, что-то родное и невозможное — заполнял всё вокруг, не оставляя места для воздуха. — Ты… — начал Чимин, но голос сорвался. Юнги взял тряпку, опустил её в ведро, отжал кое-как — слишком неумело — и начал елозить по полу, размазывая грязь вместо того, чтобы убирать. Чимин смотрел на эти старания, и внутри всё сжималось от какой-то невыносимой, разрывающей нежности. — Дай сюда, — вздохнул он, спрыгивая на пол и забирая швабру. Он быстро, умело прошёлся по полу — движения отточенные, привычные, сотни раз повторённые. Юнги стоял рядом, смотрел, и в его глазах было неловкое, почти детское смущение. — Прости, я научусь, — сказал он тихо. Чимин замер на секунду, потом продолжил мыть. Голос его был глухим, когда он ответил: — У тебя нет нужды этому учиться. Как и готовке. Как и езде на метро. Как и… — Я сегодня научился на метро, — перебил Юнги. Чимин поднял голову. — Сбежал от водителя, который должен был забрать меня из университета. Чтобы приехать к тебе. — Ещё скажи, что расплачивался наличными и отключил телефон, — Чимин попытался улыбнуться, но губы не слушались. Юнги посмотрел на него — серьёзно, почти торжественно. — Это ты меня проверяешь? Я купил в магазине карту для поездок, потом снял наличные в банкомате и положил на эту карту. Ну… в ютубе так писали, может, можно проще. А в телефоне я проложил маршрут до кофейни, а потом выключил звук, чтобы звонки не отвлекали. Чимин хотел сказать что-то едкое. Назвать его папиным помощником, пообещать, что купит самый крутой конструктор, чтобы в садике все дети обзавидовались. Хотел оттолкнуть, защититься, спрятаться за колючей проволокой насмешки. Но сердце щемило. От этих стараний — неловких, почти беспомощных, но таких искренних. От того, что этот мальчишка — богатый, из другого мира, не знающий жизни — бросил всё и приехал на метро, чтобы просто быть рядом. Чимин домыл полы, прополоскал тряпку. Хотел взять ведро, но Юнги уже подхватил его и понёс выливать. Омега смотрел ему вслед, и в горле стоял ком. Он отвернулся, ушёл в подсобку, поставил швабру на место. Натянул толстовку, глубоко вдохнул — и вышел. Они стояли на тёмной улице вдвоём. Чимин запер дверь кофейни, повернулся — и замер. К ним приближался господин Мин. Высокий, в строгом пальто, с лицом, которое ничего не выражало — но этот холод был страшнее любой злости. Юнги стоял к отцу спиной. Он не видел — он смотрел только на Чимина. С такой надеждой, с такой тоской, что у омеги разрывалось сердце. — Можно, я просто обниму тебя? — попросил Юнги тихо. Чимин зажмурился. Слёзы подкатывали к глазам, жгли, требовали выхода. Он кивнул. И обнял первым. Они вцепились друг в друга — будто тонули, будто их разлучали навсегда. Юнги крепко прижал омегу к себе, уткнулся носом в запаховую железу, вдохнул — и Чимин почувствовал, как дрожит его тело. Пломбир кислил. Кофе горчил, как полынь. — Я люблю тебя, Чимини, — прошептал Юнги, и голос его срывался. — Я всё сделаю, слышишь? Для тебя. Ради тебя. Чимин всхлипнул. В голове билась одна мысль — десять секунд. Дай себе десять секунд. Ещё десять секунд в его объятиях — а потом хватит, потом будет легче. Они стояли гораздо дольше. И никто не знал, как найти в себе силы разомкнуть руки. — Юнги, — голос господина Мина прозвучал как приговор. Юнги вздрогнул. Но не отпустил. Наоборот — встал плотнее, заслоняя Чимина собой. — Я сам пришёл! — выкрикнул он, и в голосе его слышалось отчаяние. — Чимин не виноват! Оставьте нас в покое! Чимин положил руку на плечо альфы. Пальцы дрожали, но он заставил себя говорить — спокойно, ровно, как учили годы выживания. — Тебе пора домой, Юнги, — сказал он. — Не приходи больше. Пожалуйста. Пак перевёл взгляд на его отца. Твёрдо. С вызовом. — Следите лучше за своим сыном, господин Мин. Юнги смотрел на него — неверяще, с такой болью, что у Чимина перехватило дыхание. — Чимини… — Я не смогу сказать ничего нового, Юнги, — Чимин не скрывал сожаления. Оно звучало в каждом слове, в каждом вздохе, в каждом предательском всхлипе, который он давил в горле. Он отступил на шаг. Потом на другой. Развернулся. И ушёл. Спиной он чувствовал взгляд Юнги — тяжёлый, молящий, не отпускающий. Чувствовал — каждой клеткой, каждым нервом, каждой частицей своей измученной души. — Чимин! — крикнул Юнги в спину. — Я не сдамся! Слышишь?! Я не сдамся! Чимин не обернулся. Он шёл — быстро, почти бегом, — и слёзы текли по щекам, не спрашивая разрешения. — Пожалуйста, — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста, хватит. Но сердце знало, что любовь, когда она настоящая, не заканчивается по приказу.