Глава 2 : Pas de Deux

Джоэл поднимает Тесс в воздух, словно она ничего не весит. Элли задыхается, наблюдая за этим. Она понимает, что это балансирование на грани, когда Джоэл делает все правильно, чтобы Тесс могла без усилий забраться наверх, дотянуться до опоры или взобраться на полуразрушенную стену.  Это утилитарно. Совсем не похоже на то, чем раньше занималась Элли. Это подъем грузов, а не полеты, но Элли все равно этого хочет. Она хочет быть полезной, быть частью негласной команды. Джоэл говорит Элли перейти по деревянной доске и делает вид, что боится потерять равновесие. Она не теряла равновесие уже много лет. Она переходит с уверенностью, которая, однако, быстро угасает по мере того, как она находится на улице и переживает всё больше событий. Земля в зоне QZ была неровной, но это ничто по сравнению с осколками городских руин или извилистыми корнями лесного подлеска, по которым Элли пробирается после смерти Тесс. Элли несколько раз спотыкается. Ее движения и реакции рассчитаны на музыкальные сигналы, которые никогда не прозвучат, и на истории, которые никому не помогут. Здесь нет отшлифованных сцен, нет полированных мраморных полов. Они вдвоем прибывают в Канзас-Сити, когда Джоэл впервые пытается поднять Элли. Это чертовски неловко, какая же это неудача. Ее лицо краснеет, и она рада, что может списать это на перенапряжение, потому что чувствует себя посмешищем. Все эти годы она училась грациозности и совершенству, но для чего? Для того, чтобы ее поднимали так неуклюже, как пятидесятикилограммовый мешок муки? Она решает, что в следующий раз сделает это лучше. Они теряют машину, теряют Сэма и Генри, и начинается долгий пеший путь. Элли привыкла к боли в ногах. Это почти утешение: ноющая боль в пальцах ног после долгого дня. Они пульсируют в такт биению сердца. Но в дороге у нее болит вся стопа. Ноги распухают, чтобы влезть в зимние ботинки. Она теряет еще один ноготь на пальце ноги, и чувствует себя почти преданной, ведь это произошло не для того, чтобы отточить новый навык, а просто для того, чтобы бесконечно брести по стране. Джоэл не сдаётся. Джоэл никогда не жалуется, его ноги и кулаки — словно железные. Элли во второй раз в жизни хочет быть похожей на кого-то, но если Хелен была воплощением всего, что сохранилось из прошлого, то Джоэл кажется ей настоящим.  Она пытается убедить себя, что ему будет на нее наплевать. Он бросит ее, как это сделала Хелен, как это сделала Райли, но, может быть, на этот раз, если она достаточно постарается, она сможет остаться. Время от времени Джоэл находит ей новые сапоги, когда она изнашивает подошвы старых. Его лицо искажается, когда он понимает, что она всё ещё детского размера. Элли пока не умеет читать микровыражения на его лице, хотя с каждым днём у неё это получается всё лучше. Ему удаётся избегать всего слишком яркого. Ей нравятся тёмно-коричневые сапоги, которые он находит. В них она чувствует себя взрослой. Они кажутся ей полной отстранённостью от её прежней, неудавшейся цели и шагом к новой, где она спасает мир. Возможно, её нельзя желать за то, что она умеет, но её можно желать за то, чем является её тело: лекарство в её венах, а это ничуть не хуже. Джоэл пытается бросить её, но возвращается. Только Райли приложила усилия, чтобы вернуться к Элли. Она решает, что не позволит, чтобы с ним случилось что-то плохое, как это случилось с ней. Поскольку весь мир ненавидит её, Джоэл сразу же страдает, и настолько сильно, что начинает сомневаться, не конец ли это. Затем появляется Дэвид, который хочет Элли совершенно новым и отвратительным образом. Он прикасается к её руке и смотрит на неё с голодом. Это не тот голод, который испытывали посетители, глядя на неё: голод по гламуру и образу, который она могла бы создать. Это извращённое желание. Он хочет поглотить её любым способом, плотью и душой. Всё заканчивается кроваво. Всё заканчивается тем, что Элли погружается в более счастливые воспоминания, пока тёплые улыбки Джоэла и то, как он окружает её, защищая, не возвращают её к реальности. Снова только она и Джоэл, только на этот раз он ведет себя так, будто ему не все равно. Она хочет, чтобы все было по-настоящему. Кажется, что все и есть по-настоящему, когда они смеются над каламбурами, он показывает полевые цветы, они прижимаются друг к другу у костра, он обнимает ее за плечо, она непринужденно прижимается к нему, и ей кажется, что быть маленькой — это наконец-то хорошо.  По мере того, как он становится более открытым для разговора, он начинает определять, что должны знать нормальные люди. Она подбрасывает ему обрывки информации, чтобы посмотреть, что запомнится. Работают ли нормальные дети? (Очевидно, чертовски нет. Абсолютно незаконно.) Едят ли нормальные люди сахарную вату и рахат-лукум, как в книгах? (Некоторые, но не все уважающие себя техасцы. И какие книги она читала, чтобы получить эти идеи?) Она обходит стороной балет, словно заживающую рану. И все же не может удержаться от вопросов. Лицо Джоэла искажается от недоумения при упоминании некоторых балетов, но он знает «Щелкунчика» и еще несколько других: настоящие хиты публики. «Сара хотела хотя бы раз попробовать балет. В её начальной школе большое внимание уделялось развитию творческих способностей. Она взглянула на ярко-розовую пачку и сразу захотела её». Сердце Элли никогда еще не билось так быстро. «О?» — небрежно, чертовски небрежно спрашивает она. — «Ей понравилось?» Элли не думает, что сможет это выдержать, если Сара будет хорошо танцевать, как и во всем остальном, чего Элли не умеет. Все, что есть у Элли, — это ее иммунитет, ее навыки стрельбы, ее прошлое. Она не может соревноваться с призраком мертвой девушки, она и не хочет, но она хочет, чтобы это стало ее, хотя от Джоэла у нее осталась лишь часть. Джоэл пристально смотрит на неё. Видимо, она была не так уж и небрежна, как думала. Впрочем, её настроение в последнее время такое переменчивое, что он не обращает на это внимания и отвечает ей тем же. У них обоих это плохо получается. «Она взяла один урок и ей это ужасно надоело. В балете было много правил. В тот же год она попробовала себя в футболе и ей очень понравилось. У вас обеих это общее: любовь к беготне на улице, как у маленькой проказницы, и то, что я добавляю седину в свои волосы». Он улыбается ей. Теперь это происходит так легко. Каждый раз у Элли перехватывает дыхание, даже когда она настолько погружена в свои мысли, что не может заставить свое лицо реагировать так же, как его. Он так нежен с ней. Он всегда был осторожен, и это заставляло ее чувствовать себя в безопасности, даже вначале, но теперь кажется, что он действительно заботится о ней. Это заставляет ее чувствовать, что все может быть в порядке. Только потом они попадают в больницу, и всё идёт наперекосяк.  Она просыпается и не может двигаться или видеть, только слышать и чувствовать, как медсестры раздевают ее, волосы на ее теле встают дыбом, когда они запихивают ее в шуршащую, зудящую одежду, а затем таскают ее по дому. Их прикосновения холодные и формальные. Она чувствует себя так же плохо, как и Дэвид. «Какая бедняжка», — нежно произносит один из них, словно имеет право на нее смотреть. Как, черт возьми, они смеют ей сочувствовать? «По крайней мере, ей больше не придется страдать». Марлен подходит и трогает волосы Элли. Она что-то шепчет про «Анну», даже не произнося имени Элли.  Ещё несколько голосов: спорят о том, что это не сработает, что Андерсон слишком зазнался, но стоит позволить ему попробовать, лишь бы он заткнулся со своим чудодейственным лекарством. Элли хочется кричать и кусаться на голоса над собой, посмеиваясь над «мученическим лицом Андерсона», когда его чудодейственное лекарство не срабатывает. Они хотят вырвать ей мозг и выбросить тело, как оболочку. Это возмутительно. Это ошеломляет. Элли не истекала кровью, не плакала и не потела годами, оттачивая свое мастерство, а они просто проигнорировали ее тело, посчитав его бесполезным.  Она не смеялась с Джоэлом, не плакала из-за Райли, чтобы потом они тратили ее мозги на какой-то чертов спор с коллегой. Подходит еще одна медсестра, что-то напевая. Рука Элли мокрая – значит, чувствуется резкое покалывающее ощущение. Больно. Больно. ЧЁРТОВСКИ БОЛЬНО! ПРЕКРАТИ! Это укус, — медсестра делает надрезы на месте укуса острыми, холодными лезвиями. Элли слышит собственное дыхание, медленное и глубокое, хотя должно быть коротким, прерывистым, прерывистым от боли. С бодрым мурлыканьем медсестра заканчивает. На кожу Элли наклеивается пластырь, отрывая волоски на руке. Это лишь тихий шепот боли по сравнению с невыносимой агонией ее руки. Раздается звон стекла, пока медсестра разбирает образец, а затем она выбегает из комнаты, словно Элли — всего лишь кусок мяса на столе. Ее кожа влажная и горячая от крови. Время идёт. Ей так сильно хочется прижать руку к груди.  Она не может. Она хочет Джоэла. Его здесь нет. Она хочет домой. Но дом — это танцевальная студия, которая не хочет видеть её, девушку, лежащую мёртвой в торговом центре, и мужчину, которого здесь нет. Она беззвучно кричит, когда её тело переносят в другую комнату. Она так сильно хочет, чтобы с Джоэлом всё было в порядке. Хотя бы пусть он выживет. Слышен укол иглы. Туман в голове усиливается. Она полностью теряет сознание от звука выстрелов. Элли просыпается практически голой в движущейся машине, а Джоэл придумывает историю, которая тоньше, чем её больничная рубашка. «Там были налетчики», — запинается он, крепко сжимая руль. — «Нет никаких шансов на выздоровление». Она злится. Он лжет, поэтому она, очевидно, злится, но это похоже на ту же самую ложь, что и когда они разрезают банку фасоли «посередине», и почему-то его порция оказывается меньше.  «Он рассказывает ей сказку, чтобы обеспечить ей безопасность», — задумчиво думает Элли. «Что такое гнев перед лицом такого?» Она похлопывает по спинке его сиденья, все еще находясь под действием успокоительных. «Ты чертовски лжешь», — торжественно произносит она, половина слогов теряется в ее тумане. Он выглядит испуганным. Элли хочет оглядеться, чтобы понять, что же так пугает, но её кости словно сделаны из грустных резинок, поэтому она не может. «Всё в порядке». Она на мгновение сглотнула, пытаясь контролировать язык, который казался ей слишком толстым для рта. «Они были ублюдками. Но! Не. Ври». Она снова тыкает пальцем в его сиденье, после чего теряет сознание. Когда она просыпается, ей уже лучше. Машина стоит на месте, а Джоэл внимательно стоит рядом с бутылкой воды, которую она залпом выпивает. «Элли…» — говорит он, прежде чем замолкнуть. Они обмениваются взглядами. Проходит как минимум минута. Теперь она точно знает, что любовь Джоэла не условна, как у Хелен. Что он не бросит её ни за какие причины, как это сделал Райли. «Хорошо, что мы вовремя сбежали от этих налетчиков. Жаль, что с «Светлячками» случилось то же самое», — говорит она. На лице Джоэла появляется какое-то сложное выражение. Прежде чем Элли успевает что-либо понять, он обнимает её. Они обнимаются, покачиваясь взад и вперед. Элли удивляется, как легко двигается ее тело по сравнению с тем, что было у нее в венах, словно в бетоне. Она бы умерла, прижатая к столу, если бы не он. В конце концов, они расстаются после своего странного медленного танца. Элли вытирает глаза и списывает повышенную активность слезных желез на успокоительные. «Я всё ещё зол». «Всё в порядке», — говорит он. На его лице — растерянная улыбка. «Я буду злиться ещё долгое время. Каламбуры пока воздержусь». «О нет, какая трагедия», — говорит Джоэл своим самым хамским голосом, с бесстрастным лицом, но глаза его все еще блестят от невысказанных эмоций. — Они прибывают в Джексон. Это похоже на сон. Или, по крайней мере, так было бы, если бы охранник у ворот не заставил их первым делом посетить клинику. Джоэл весь в поту, его взгляд бегает по сторонам, пока Элли не показывает ему повязку на руке, уже пропитанную кровью. «Светлячки нам здесь очень помогли». Джоэл хмурится. Его руки тянутся, словно пытаясь залечить рану, но он успокаивается. Она больше не кусается. Она снова может быть нормальной. Нормальной неудачницей во всех отношениях. Они заходят в «клинику», которая выглядит как переоборудованное офисное здание, забитое медицинскими принадлежностями. Элли замечает медицинские весы и приборы для измерения роста. Она невольно отступает на шаг назад. Они собираются её измерить. Они обнаружат, что у неё есть дефект, и тогда Джоэл больше не захочет её видеть. «Элли?» Теплая рука поглаживает ее плечо. Джоэл наклоняется над ней, скрывая ее лицо и то, что на нем написано, от всех остальных в комнате. «Это чертовски нелепо. Мы только что сбежали из медицинского учреждения, а теперь они хотят нас здесь трогать». Он думает, что она расстроена из-за «Светлячков».  Она согласно кряхтит, затем отводит взгляд и заставляет себя двинуться дальше. Им проводят базовый медицинский осмотр. В итоге её взвешивают и измеряют, но всё, что говорит Джоэл, увидев цифры, это то, что её нужно откормить. Она отпускает неубедительную шутку о том, что он ведьма, которая хочет откормить её, чтобы съесть. Шутка не удаётся. Настоящий каннибализм портит удовольствие от многих вещей. Они выходят на солнце, и он нежно обнимает её за руку, так, как она хотела бы, чтобы он обнял её тогда, когда она была каменной и лежала за тем столом. Следующие несколько дней проходят легче, их не окутывает туман. Они обустраиваются в доме всего в нескольких домах от дома Томми и Марии (которая, по-видимому, была беременна, спасибо, что НЕ СКАЗАЛИ ЕЙ, Джоэл!). По словам Джоэла, у Элли есть кузина. Ее зовут Мейзи, она миниатюрная, идеальная и второй самый любимый человек Элли на свете. «Я бы за тебя умерла», — заявляет она, поднимая Мейзи над головой и лениво кружа её. Она наблюдает за Мейзи в гостиной у других Миллеров, прежде чем все пятеро поужинают вместе, что стало традицией выходных. «Я бы за тебя убила». «Интересно, откуда у неё это взялось, Джоэл?» — говорит Томми. Джоэл сильно хлопает брата по колену, и через полчаса Томми, хромая, добирается до обеденного стола. — Они спят в чистых постелях. Элли каждый вечер проводит блаженные полчаса в горячем душе, растирая уставшие ноги. Она пристает к Джоэлу с каламбурами, и он всегда слушает. Жизнь никогда не бывает такой прекрасной. Элли ей не доверяет, поэтому она чертовски крепко за неё держится. Она беспокойна. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как она могла так долго сидеть спокойно. Спустя несколько недель, когда Элли, ерзая на диване, смотрит фильм, Джоэл небрежно, словно Элли не видит, как крепко он держит пульт, упоминает гитару, на которой, как он обещал, она научится играть. «Только если вы хотите учиться». «Джоэл», — торжественно говорит Элли. — «Я собираюсь научиться играть на гитаре и буду намного лучше тебя». Он смотрит на неё в ответ, тоже с серьёзным выражением лица, пока не бьёт её подушкой от дивана. С этого момента всё и начинается. Гитара казалась несбыточной мечтой всего лишь на один день, пока Джоэл не упомянул об этом Томми, и Томми расплылся в широкой улыбке. «Ого! У меня есть кое-что, что я хочу вам обоим показать. Это вас просто поразит!» Элли не убеждена, по крайней мере, до тех пор, пока они не следуют за ним за пределы основных жилых районов города и не доходят до большого складского помещения. Оно пустует. Томми заглядывает в крошечную кабинку, которая служит ему приемной, и хватает планшет с бумагами и связку ключей. «Когда Джексон только начинал свою работу, они понимали, что нужно сохранить как можно больше вещей. В конце концов, достаточно одной сильной метели и плесени, чтобы испортить весь склад: обувь, одежду, да что там, инструменты. Поэтому, когда они строили основные здания, они выделили это место и еще несколько других для хранения всего, что может понадобиться кому-либо из жителей общины в будущем». Они проходят мимо отдельных складских помещений, двери которых идеально запечатаны. К каждой двери приклеена бумажная рукописная табличка. Элли молча читает их, проходя мимо: стулья (деревянные и металлические), садовые зонты, дождевики (женские). И так далее. И она, и Джоэл, кажется, замерли от изумления, увидев огромное количество сохранившихся вещей — более чем достаточно для всех вдвое. Наконец Томми останавливается перед дверью с надписью: музыка и искусство, разное… «Очень конкретно», — говорит Джоэл. Томми теребит клавиши. «Ну да. Видимо, они разом освободили несколько танцевальных студий и музыкальных магазинов и просто всё туда запихнули. А где же... Ах, вот оно что». Дверь с грохотом поднимается, свет автоматически включается, открывая взору сокровищницу воспоминаний о прошлом Элли. Там всё забито до отказа, узкий проход посередине едва протиснулся бы человек размером с Элли, не говоря уже о Джоэле. Полки с музыкальными инструментами. Коробки с тюлем, явно предназначенным для костюмов. Туфли для чечетки, нераскрытые упаковки колготок и... — Элли замирает на месте.  Пуанты. Коробки с прекрасными пуантами. Конечно, они не сшиты на заказ по индивидуальным меркам, но пар подходящего ей размера предостаточно.  Она дышит чаще. Это не помогает. Воздух пропитан канифолью, используемой для скрипичных смычков, — порошком, которым хранят костюмы, когда они не используются. В тусклом свете, в окружении безделушек, она чувствует себя почти настолько юной, чтобы плакать в костюмерной в полном одиночестве. Следующий голос, который она услышит, будет голосом Хелен. «Что люди вообще делают со всем этим?» Голос: мужской, не резкий, определенно не с тем британским акцентом, которого ожидает Элли. «В прошлом году некоторые дети нарядились в костюмы и прочее на Хэллоуин. Каждую весну совет достает музыкальные инструменты. В прошлом году была неудачная попытка устроить парад. Не знаю, будут ли они пытаться сделать это в этом году». В ответ раздается другой голос, менее знакомый, но тоже любимый. Она в Джексоне. Это её семья. Она здесь сейчас. Джоэл фыркает. «Парад в городе такого размера?» «Да уж, они всегда стараются повысить вовлеченность местного сообщества. Подождите и увидите, что они придумают для фестиваля "Конец лета"». «Уверен, мы с Элли будем с нетерпением ждать этого». Джоэл делает паузу. Должно быть, она слишком долго сидела неподвижно. Он снова произносит ее имя мягким тоном, словно спрашивая, где она. Она пытается исправить ситуацию. «Просто смотрю на всю эту ерунду. Потом ты мне всё объяснишь». Джоэл добродушно стонет, но это не скрывает его облегчения от того, что она ведёт себя нормально. Они продолжают свой диалог, пока Джоэл не находит гитару, которая, по его мнению, подойдёт. Затем они уходят. Элли возвращается одна несколько дней спустя, пока Джоэл занят разговором с Томми о включении в патрульный график, а Мария отвлекается на ребенка. Она берет пару туфель и прячет их под кровать. Она клянется, что чувствует их под собой, когда засыпает.  — Какое-то время Элли не позволяет себе думать о шелковистых туфлях под кроватью или о сокровищнице других пар в кладовке. Вместо этого она знакомится со сверстниками. Она заводит дружбу с Джесси, который невероятно обаятелен и добр, а также с Диной и Кэт, из-за которых ей хочется выучить больше пикап-фраз и меньше каламбуров (как будто им вообще интересна такая неудачница, как она). Она ест до отвала. Она читает Джоэлу все свои каламбуры, а потом читает их снова за один присест, чтобы посмотреть, не сломается ли он когда-нибудь и не рассердится ли на нее.  Он никогда так не делает. Вместо этого он обнимает её своими огромными руками. Они кажутся стальными балками, которые всегда будут её защищать. Он улыбается и закатывает глаза на её шутки. Он играет с ней в «Скрэббл» и говорит, что она умная, чего никто, чёрт возьми, никогда в её жизни в ней не ценил. Когда Джоэл начинает давать уроки игры на гитаре, Элли начинает ныть, что ей никогда не было безопасно делать это, когда она училась танцевать. В консерватории любая жалоба означала слабость. Это означало потерять свое место и снова стать просто еще одним куском мусора без цели. Здесь же Джоэл готов терпеть что угодно. «У меня руки не так сильно вытягиваются», — жалуется Элли. «Трудно брать аккорды». Она вспоминает, как часами безропотно переходила из одной позы в другую, как разминала ступни, в каких позах оставалась, как однажды ее партнер по подъему уронил ее, и ей пришлось пройтись пешком, даже не жалуясь. Джоэл нежно обрабатывает ее мозоли на пальцах и успокаивающим тихим голосом говорит, что они скоро затвердеют. Он показывает ей песни, которые ей подходят, и помогает освоить более простые приемы игры на струнных инструментах. Она позволяет себя баловать. Это приятно. Это согревает что-то глубоко в ее груди, что, как она и не подозревала, было холодным. Чем лучше она себя чувствует, тем меньше ей страшно доставать коробку из-под кровати ночью, когда в комнате светит только луна. Туфли прохладные на ощупь. Неразношенные.  Она так давно не танцевала, что ноги совсем онемели. Она прижимает туфли к груди, прежде чем вернуться в постель. — Когда Джоэла наконец назначают в патрульную службу, у Элли внезапно появляется куча свободного времени, совершенно не контролируемого. Ну, не совсем. Технически она должна ходить на занятия большую часть дней, когда Джоэл работает, но Элли пропускает занятия несколько дней подряд. Ей нравятся новые друзья, но общение с ними напоминает практику испанского с Джоэлом или язык жестов в общественном центре Джексона. Через некоторое время её мозг перестаёт справляться со всеми этими новыми правилами, и ей нужен перерыв. Она оказывается в бесплатной части общественного центра: там множество больших конференц-залов, пустых и доступных для бронирования. Один из них раньше был бальным залом или чем-то подобным, Элли не уверена, но там прочные деревянные полы и всего несколько предметов мебели, которые легко можно отодвинуть в сторону. Там есть окна, но их можно занавесить темно-красными шторами. Он почти всегда пуст. Она начинает записываться в очередь на это место. Сначала она просто делает разминку, а потом расстраивается из-за своих джинсов. В следующий раз у неё уже большие спортивные штаны. А ещё через раз она достаёт из кладовки комплект колготок. Она надевает наушники и запирает дверь. Это абсолютно уединённое место. Немного грустно, в каком-то смысле, упражняться в движениях, которые мне знакомы с детства, но в то же время это кажется легким. Это намного проще, чем пытаться общаться с людьми и стараться не смотреть с тоской на Дину или Кэт, или учиться этикету за столом у Томми и Марии, или учиться ждать чего-то приятного. Пока Элли разминает мышцы, она наконец-то разнашивает пуанты. Все воспоминания возвращаются. Она стала лучше, чем раньше. Слова мадам Алины (ненавидели или любили, Элли не уверена, но они были правдой) возвращаются к ней: что она вырастет и сможет танцевать. И это правда. Она не стала выше, но ее кости окрепли, мышцы стали плотнее. Она лучше кружится. Она может двигаться дольше, высвобождая чистую кинетическую энергию. Это приятно. Ощущение, будто летишь. Джоэл узнает, что она прогуливает, что она зарезервировала общественное место (чертовы нарциссы, которые управляют этим заведением, ему об этом говорят), но, к его удивлению, ему все равно. Они стоят вместе на крыльце, прислонившись к перилам, и слушают пение утренних птиц, пока он пьет кофе, а она – горячий лимонный напиток с медом. «Сара бегала по всему городу. Она ездила на автобусе куда хотела в Остине». Он долго смотрит на свою чашку. «Она была такой хорошей девочкой, и я хотел дать ей свободу, чтобы она могла стать тем человеком, которым хочет быть. Я старался обеспечить ей все необходимое для этого. Деньги в ящике, которые ей всегда могли пригодиться, и тому подобное. Я не могу сделать это для тебя, но ты тоже хорошая девочка. Замечательная девочка». У Элли начинает гореть горло. Она заглатывает огромный кусок лимонного меда и чуть не задыхается. Прелестно. Но Джоэл продолжает, несмотря ни на что. «Я могу дать тебе немного личного пространства, потому что знаю, что если что-то не так, ты мне расскажешь. Верно?» Она кивает. Они молча склоняются друг к другу. «Это личное», — говорит она, ненавидя тихий тембр своего голоса. — «Но в этом нет ничего плохого. Это как с нежеланием петь на публике. Я тебе скажу. Позже». Джоэл кивает в знак согласия. Он уверенно играет на гитаре, но у него хриплый голос, словно он расстроен лет на двадцать. Хотя он может напевать Элли несколько песен, когда есть настроение, он не любит делать это где-либо ещё, даже для Мэйзи. В глубине души Элли даже нравится, что это только для неё. В тот вечер она раздумывала, стоит ли рассказывать Джоэлу. Она знала, почему не рассказывала. Если она скажет Джоэлу, что училась в Бостонской консерватории, ей также придется рассказать, как ее там не приняли, как она провалилась. Она и близко не на уровне Хелен, и теперь никогда не будет на этом уровне.  Элли знает, что он не бросит её за то, что она неудачница, она уже достаточно ему доверяет, чтобы это понять, но всё равно ей стыдно. Он заслуживает идеальную дочь. («Ты мне не дочь», — говорит он в её воспоминаниях, в её снах.) У него была идеальная дочь, которая выигрывала первые места в футболе и получала одни пятёрки по всем предметам. Теперь у него есть Элли. Между ними существует относительно лёгкое перемирие.  Возможно, так будет всегда. Затем в общественном центре появляется плакат. — «Ты собираешься участвовать в конкурсе талантов?» — спрашивает Дина. Прекрасный день подходит к концу: последние остатки летней жары еще витают в воздухе, приближается настоящая осень. Листья уже пожелтели по краям. «Может быть, будет весело». "Я не знаю." «Ну же, Элли». Джесси легонько толкает её в плечо. Он заметил, как несколько месяцев назад она избегала неожиданных прикосновений, поэтому теперь он всегда предугадывает каждое её движение. Ей приятно, что новый друг может так заботиться о ней. «Я буду вести мероприятие. Мне разрешат быть ведущей, у меня есть микрофон и всё необходимое». Дина закатила глаза, услышав вмешательство своего вроде как парня. «Но никакого давления, если не хочешь. Это должно быть просто для развлечения, для сплочения коллектива, чтобы растопить лед, и все в таком духе. Я слышала, что Филип собирается прорыгать гимн США». «Фу!» — улыбается Элли. Джесси наклоняется вперед. «И это еще не все. Как главный ведущий, я вижу, кто и с какими номерами выступает. Инструктор Руис будет жонглировать ножами. Как это круто!» Обычно он спокоен, но от волнения перед чем-то новым в его глазах загорается искорка. Ох, уж эти ребята. Элли раздумывает, позволит ли ей Джоэл жонглировать ножами на сцене. Она вздыхает. Ответ определенно будет отрицательным, и хотя формально он ей не начальник, между ними есть странный взаимный обмен мнениями, когда она пытается его больше слушать. Не стоит доводить старика до сердечного приступа. «Если хочешь, мы могли бы войти вместе», — неуверенно говорит Дина. Она наклоняется к Элли, чтобы та не мешала ей. Элли старается не замечать, как приятно от неё пахнет, и напоминает себе, что Дина и Джесси вроде как встречаются. То расстаются, то снова сходятся, но всё же. «Я люблю потанцевать? Мы могли бы что-нибудь сделать вдвоем». «О, э-э». «Первый приз — целый торт, испеченный Алисой». Черт возьми. Элис, по сути, управляет общими кухнями. До начала эпидемии она была профессиональным пекарем. Элли знала, что патруль на прошлой неделе принес кое-что хорошее, что будет использовано на фестивале «Конец лета», но торт? Целый торт? У нее чуть слюнки не текут, когда она об этом думает. Она принимает решение мгновенно. «Думаю, я мог бы что-нибудь сделать сам. Это такой глупый старый талант, но он просто для развлечения, верно?» Она поднимает взгляд от рук, которые сжимали в кулаки, и видит, как ее друзья ободряюще смотрят на нее. Она знает, что им любопытно узнать о ее прошлом. Черт возьми, всем, блин, было любопытно. Причина, по которой эти люди до сих пор ее друзья, заключается в том, что у них хватает такта не спрашивать, когда Элли не хочет делиться, поэтому она знает, чего им стоит молчать.  Она немного расслабляется. Джесси прижимается к ней. «Хорошо, ничего страшного». — К тому времени, как наступают выходные и она сидит за столом со своей семьей, у нее начинают возникать сомнения. Мысль о семье еще свежа, она только-только позволяет себе о ней думать. Слишком страшно и масштабно, чтобы зацикливаться на этом слишком долго. Она оглядывается на своих коллег.  Томми мягко уговаривает Мэйзи съесть гороховое пюре. Половина пюре попадает ему в волосы. Джоэл очень незаметно накладывает ложкой еще одну порцию овощей на тарелку Элли. Она в отместку запихивает ему на тарелку еще больше салата. Ешь капусту, ублюдок! Мария хорошо прикрывает его, защищая идею с конкурсом талантов от легких подколок братьев Миллер. «Это не глупо, спасибо за такое прекрасное описание, Томми. Всё дело в сплочении команды. Конечно, мы все достаточно доверяем друг другу в Джексоне, чтобы вместе выходить на патрулирование и объединять ресурсы, но действительно ли мы все друг друга любим? Не то чтобы всё должно быть идеально, но люди не всегда так хорошо ладят и общаются, как могли бы, даже на общественных мероприятиях. Шоу талантов поможет сделать людей более открытыми. Конечно, мы все знаем Джоэла, бесстрашного патрульного, но разве люди не будут чувствовать себя в большей безопасности, подходя к Джоэлу, который играет испанские любовные песни на гитаре?» Джоэл бросает на Томми многозначительный взгляд. «Я ничего подобного не делал со старшей школы. Кто-то уже давно об этом рассказывает. И нет. Хорошая попытка, но я на это чертово дело записываться не буду». Томми делает вид, что шокирован, и закрывает дочери уши, чтобы она не услышала ругательство.  Мария вздыхает и потирает виски. «На прошлой неделе ты прошла по главной улице вся в крови. Я просто говорю, это может помочь тебе решить проблемы с имиджем». «Я только что вернулся с патрулирования и направлялся домой переодеться!» — протестует Джоэл. Он опускает взгляд и наконец замечает гору салата, которую Элли выложила ему на тарелку. «Черт». «Нужно есть то, что лежит на тарелке. Таковы правила», — говорит Томми, указывая рукой Мэйзи на Джоэла. «Это даже не первый раз, Джоэл! Ты сделал то же самое дважды в прошлом месяце», — продолжает Мари, полностью игнорируя Томми. «Не вините меня, вините Гибсона и этот проклятый указ об экономии боеприпасов. Вы отправляете меня с некомпетентным напарником. Он видит хорошего оленя и сходит с ума, тратит все свои пули и все равно не убивает животное. Так что теперь мне приходится экономить боеприпасы и добивать его ножом. Гибсон тоже ленится всякий раз, когда мы видим хотя бы намек на зараженного». В разговоре наступает пауза. Обычно к этому моменту Элли уже вмешалась бы и попыталась убедить их, что она может заменить Гибсона и отправиться в патруль с Джоэлом. Вместо этого она молча размышляет о своей жареной моркови. Хаос, сопровождавшийся их перебиванием друг друга, стих. «Элли?» — тихо спрашивает Джоэл. — «Ты как-то тихо себя ведешь. Все в порядке?» «Да, я просто…» — она делает паузу. Напряжение в комнате заметно нарастает. — «Я как раз подумала, что могла бы поучаствовать в конкурсе талантов». Джоэл несколько раз моргает, пытаясь мысленно перестроиться.  Элли, наверное, должна радоваться, ведь на этот раз она рассказывает ему о проблеме, которая вполне могла бы появиться в эпизоде ​​сериала «Оставь это Бобру» (в библиотеке был полный комплект сериала, Элли обожает над ним подшучивать). Обычно её проблемы больше похожи на «у меня болит шрам от скальпеля» или «я не могу спать, потому что постоянно чувствую запах дыма и жареных людей». Но сейчас её проблема кажется просто незрелой. «Это глупо». «Нет!» — Джоэл кладёт руку на спинку её стула. — «Это не глупо. Я думаю, это будет здорово. У тебя всё получится идеально». «Ты даже не представляешь, что я собираюсь делать! К тому же, ты должна это сказать, потому что ты моя…» Она замолкает и запихивает в рот кусочек моркови, чтобы не заканчивать фразу. У Джоэла немного наворачиваются слезы, и она делает вид, что не замечает. «Черт возьми, да! Элли: представляет семью Миллеров и жертвует собой ради команды», — говорит Томми с улыбкой, разряжая обстановку. «Знаешь что? Что бы ни случилось на сцене, мы будем болеть за тебя громче всех. Включая Мэйзи. А потом мы все выпьем слишком много сидра и отлично проведем время». «Безалкогольный сидр», — напоминает им Мария. Элли закатывает глаза. Хаос возобновляется. Элли пытается заполнить пустоту в желудке, вызванную нервным напряжением, овощами. Вот и всё. Она действительно этим занимается. — В детстве Элли ненавидела сюжет «Жизели». Он казался ей таким скучным. Хелен назвала его сексистским. Рене (чертов узурпатор Рене) вздохнул и назвал его романтичным, поэтому, конечно же, Элли встала на сторону Хелен. Есть девушка, Жизель. Она девственная, невинная крестьянка с больным сердцем. Очень скромная. Очень трагичная. Она встречает парня, Альбрехта, который на самом деле дворянин, но притворяется бедняком ради охоты или чего-то подобного. Элли никогда не понимала, почему. Ему нравилось притворяться бедным? Мадам Алина много говорила о «свободе ожиданий» или что-то в этом роде, но это казалось просто нелепым. Короче говоря: они влюбляются. Жизель так безумно влюблена, что ей все равно, что ей плохо. Она танцует от абсолютной радости. Затем, конечно же, появляется настоящая невеста Альбрехта: дворянка. Жизель предана. Убитая горем, она танцует до смерти. Затем начинается второй акт. Появляются злые призраки, чистота Жизель спасает Альбрехта от них. Он жив, она умирает, так трагично, и так далее. В десять лет Элли это ужасно раздражало. Почему Жизель была такой глупой? Ей следовало бы врезать Альбрехту за обман, ей следовало бы объединиться с (очень элегантным и крутым) женихом и показать ему, какой он был идиот. Теперь Элли уже не так уверена.  Она не может не думать о Райли. А что, если предательство Альбрехта было похоже на предательство Райли? Райли, которую Элли считала такой же, как она: брошенная всеми, они нашли друг друга. Две крестьянки, как Жизель и Альбрехт. Но Райли всегда была той, кого все ждали, кто собирался уйти, чтобы снова стать желанной. Райли была тайно благородной, желанной, оставив крестьянку Элли совсем одну.  Возможно, Элли сможет использовать это в своем танце. Это ее шанс показать им, на что она способна, что она действительно умеет. «В музыке интерпретация написанных нот называется интонацией. Это душа произведения!» — сказала мадам Алина. («Это называется актёрским мастерством, — равнодушно ответила Хелен. — А у тебя это плохо получается.») В отдельной комнате общественного центра Элли разучивает движения из балета «Жизель». Она смутно помнит большинство из них и находит нечеткую запись балета, которую смотрит, пока Джоэл патрулирует территорию.  Меняя позиции и пытаясь выполнить более сложные вращательные движения, она думает о том, кем станет на сцене. Не просто техничной исполнительницей, а той, кто умеет правильно интерпретировать движения. Правильно интонировать. По крайней мере, она хочет, чтобы ее чувства были понятны. В этом танце Жизель безмерно влюблена. Она еще не знает, что близка гибель и разлука с возлюбленным. Вместо этого она охвачена эйфорией от того, что ее хотят. Все плохое в мире не имеет значения, потому что Райли освещена неоновым светом игрового зала, а губы Райли неуклюже прижаты к ее губам, возвышаясь над всем этим. Жизель была избрана, особенная.  Это её танец: Жизель перед падением. Перед предательством и смертью. Воспевание юной любви. Ее пальцы ног с громким стуком ударились о деревянный пол репетиционной комнаты. Она тренируется снова и снова. Эмоции не всплывают каждый раз. Вместо этого она сосредотачивается на технических аспектах. Это ужасно волнительно. Она выступает не просто перед кучей богатых покровителей, которые ничего не значат и которые с таким же успехом могли бы быть инопланетянами. Она выступает перед соседями, одноклассниками, своей семьей .  Большинство жителей Джексона достаточно взрослые, чтобы помнить времена до начала эпидемии, а это значит, что её будут сравнивать с настоящими балеринами. Мадам Алина любила напоминать ученикам QZ, что они не очень хороши. Что раньше она тренировалась лучше, и ничто из того, что они могли бы сделать, никогда не будет достаточно хорошим. Хелен закатывала глаза и говорила, что Алина преувеличивает. «Мы работаем больше часов, чем кто-либо раньше. Мы практически идеальны. А ей просто нравится нас унижать». Раньше Элли находила утешение в её словах, но теперь она помнит, как легко Хелен изменила своё мнение о том, чтобы Элли оставалась с ней. К тому же Элли исключили из программы. Она была недостаточно хороша, чтобы её оставили. Поэтому ей нужно тренироваться достаточно, чтобы все, Джоэл , могли ею гордиться. — Наступает ночь фестиваля «Конец лета», ясная и прекрасная. Звезды заглушаются, кажется, миллионом маленьких гирлянд. В центре площади установлена ​​сцена, на том же месте, где через пару месяцев, с приближением зимы, будет стоять большая рождественская елка. Джоэл был в бригаде, которая строила сцену, поэтому Элли знает, что она сделана качественно. Расставлено множество складных стульев, которых хватит почти на всех жителей города. На стене осталась небольшая бригада: люди, которых бы наградили собственным тортом за то, что они пропустили праздник. На какое-то время Элли отмахивается от предконцертного волнения. Ее друзья ходят вокруг целой компанией, приставая ко всем подряд, пока Джесси не отводят в сторону, чтобы он начал возиться с акустическим оборудованием. Они рассаживаются по местам, Элли оказывается зажатой между Джоэлом и Марией, когда гирлянды гаснут, а сцена освещается. Все одобрительно ахают и смеются над их реакцией. Мария была права: кажется, что вся напряженность в городе спадает, пока все готовятся к концерту. «Итак, Джексон, первым выступает наш собственный выдающийся пастух, это Кейси Райт на тромбоне!» — Через час у них антракт. Элли уходит в небольшое здание, обустроенное как своего рода закулисная зона. Дорожная сумка, в которую она положила платье и туфли, остается нетронутой. Переодеваться в этот костюм непросто. Она собирает волосы в аккуратный пучок, закрепляя его шелковым цветком, и вспоминает, как Хелен научила ее закалывать непослушные пряди невидимками. Мятая ткань – это лишь малая часть идеального образа Хелен, который Элли помнит, но сценический свет и расстояние скрывают большинство недостатков.  Она делает растяжку и разминается. Ощущение юбки переключает её мысли в другое русло. Брюки — для бега, лазания и борьбы. Юбки — для танцев. Это униформа, призванная передать идею, и Элли станет этой идеей. Традиционно Жизель носит европейскую крестьянскую блузку с полупрозрачной юбкой, которая практически развевается вокруг неё. Она должна выглядеть молодой и невинной, как «воплощение девичества», согласно некоторым прочитанным ею книгам. Глядя в зеркало на свои уродливые шрамы и мешки под глазами, она совсем не похожа на девочку. И всё же, она думает о Райли, и её лицо смягчается. Немного макияжа делает её глаза ещё больше, губы — бледно-розовыми. Если уж она собирается это делать, то сделает это чертовски правильно. Пришло время. В воздухе витает ледяной холод, который возвращает её к реальности, когда она открывает дверь и выходит в ночь. Она напоминает себе, что в темноте её никто не видит, и, прокрадываясь за кулисы, наблюдает за предыдущим номером: каким-то стендап-выступлением, над которым люди игриво насмехаются. Они аплодируют, когда сцена опустеет. Она выходит на сцену, и в свете ярких прожекторов невозможно разглядеть толпу. Хотя сцена покрыта мелкими царапинами, дерево кажется прочным под пуантами. По толпе, словно рябь, разносится шепот. Элли не позволяет ему повлиять на себя. «Когда ты на сцене, ты на сцене. Ты больше не ты, ты — твой персонаж. Даже до и после начала выступления ты в образе», — наставляла мадам Алина. «Ты можешь быть не Кларой или Джульеттой, но ты все равно играешь роль балерины: уверенной в своем мастерстве». Элли объясняет странное беспокойство в толпе тем, как иначе она выглядит. Обычно на ней два слоя фланелевой рубашки и, по словам Джоэла, самые грязные в мире кеды Converse. Здесь же она хрупкая. Она — девушка: яркая и совершенная. На сцене уже стоят колонки. Она подходит, достает свой CD-диск с записью балета и начинает его устанавливать. Руки у нее вспотели. Она слышит детский визг из зала и успокаивается.  У Мейзи есть маленькая музыкальная шкатулка с балериной, которая вращается. В крайнем случае, Элли тоже может ею быть. Джесси наконец вспоминает, что он ведущий, и микрофон включается со щелчком статического шума. «Ух ты. То есть.» Он выключает и снова включает микрофон. Очевидно, он вернулся к сценарию. «Следующая у нас Элли Миллер-Уильямс, которая исполнит "Газель". Или. Извините. "Жизель"!» Элли откладывает в сторону напоминание о том, что позже посмеется над Джесси из-за его произношения. Затем она нажимает кнопку воспроизведения и спешит занять позицию справа от сцены, чтобы подготовиться к своему выходу. В голове у нее все пустеет. Она танцует. Она улыбается. Конечно, улыбается: она будет со своей любовью навсегда, и весь мир узнает, что после всего, что пережила Жизель, она наконец-то счастлива. Ее руки изящно взметнулись вверх. Юбка развевается вокруг нее, словно живое воплощение ее безудержной радости. Она подпрыгивает на одном пальце ноги. Она кружится, кружится с дикой, но в то же время идеально выверенной непринужденностью. Она падает на землю, вытянув руки, кланяясь и демонстрируя то, что может предложить. Трасса заканчивается. Здесь тихо. Она ждет еще секунду. Может, они думают, что это пауза в танце? Но песня закончилась. Воцарилась мертвая тишина. Что за хрень ? Она осторожно поднимается с колен, наконец опуская руки, вытянутые в мольбе. Она спешит к колонкам и останавливает воспроизведение компакт-диска, прежде чем тот успевает перейти к следующему треку. В толпе слишком темно, чтобы что-либо разглядеть, кроме первого ряда, где одна женщина открыто рыдает. Все остальные выглядят совершенно потрясенными. Черт. Насколько плохо она себя вела ?