𝘕𝘪𝘯𝘦: 𝘛𝘩𝘦 𝘈𝘱𝘱𝘦𝘢𝘳𝘢𝘯𝘤𝘦 𝘰𝘧 𝘈𝘥𝘢𝘮’𝘴 𝘞𝘪𝘧𝘦

Sepulcrum Primae Matris. Гробница Первой Матери. Затопленный собор, этот костяной остов готической архитектуры, веками спал под толщей зловонной воды болот. Это место было проклято самой землей. Здесь не пели птицы, а аллигаторы обходили черные шпили стороной, повинуясь древнему инстинкту самосохранения. Собор ушел под воду по самые своды, как титанический грешник, придавленный тяжестью собственного позора. Легенда гласила, что вход в него открывается лишь в безлунную полночь, когда луна прячется за горизонтом, стыдясь смотреть на то, что скрыто в глубине. Согласно древним, почти истлевшим апокрифам, Лилит была первой. Не Ева, созданная из податливого ребра, а Лилит, вылепленная из той же «грязной», непокорной земли, что и Адам. Она не знала слова «покорность». «Мы оба равны, ибо оба созданы из праха», — эти слова стали её приговором и её триумфом. Когда первый мужчина попытался принудить её к власти силой, она не склонила голову. Она произнесла Шемхамфораш — тайное, запретное имя Бога, от которого содрогнулись небеса, обрела крылья и улетела прочь из Эдема, выбрав пустыню свободы вместо золотой клетки рая. За ней послали ангелов — Сеноя, Сансеноя и Самангелофа. Они нашли её у Красного моря и поставили ультиматум: вернись или каждый день будут умирать сто твоих детей. Лилит посмотрела в лицо небесному воинству и выбрала кару. Она предпочла видеть смерть своих младенцев, чем снова стать рабыней. С тех пор она стала Кадимон — Древнейшей. Матерью демонов Лилин, ночным кошмаром для рожениц и вечной угрозой для каждого младенца, чей крик оглашает этот мир. Она мстила за своих мертвых, уничтожая чужих. Сон Лилит Кадимон длился тысячу двести двадцать один год. Для существа, видевшего рассвет человечества, это было лишь кратким мгновением, полуденным отдыхом. Но Пустота, в которой она была заперта с первого века, удерживала её крепче любых цепей. В каждую безлунную ночь она оставалась там, в почерневшей от сырости гробнице, пока мир наверху менялся, строился и разрушался. Но Жатва в Новом Орлеане всё изменила. Освящение костей Эстер Майклсон — ведьмы, чей род был пропитан магией и кровью — вызвало такой мощный выброс энергии, что резонанс прошел сквозь все слои реальности. Преграды, воздвигнутые ангелами и временем, треснули. Вода в болотах начала отступать с оглушительным хрипом, обнажая черные, скользкие камни собора. Шпили пронзали ночное небо, словно когти утопленника. Каменная плита гробницы, тяжелая, как само проклятие, вдруг сорвалась с места и с грохотом отлетела в потолок, разбившись в пыль. Но собор даже не вздрогнул. Он приветствовал свою хозяйку. Лилит лежала в камне неподвижно. В мифах говорилось, что её положили туда нагой, в знак её окончательного горя. Но Пустота, эта безликая бездна, за века сна прониклась к ней странным, темным уважением. Сама тьма соткала для неё наряд — платье из черного, как смола, шёлка, которое струилось по её телу, словно живая вода. Длинные рукава скрывали руки, видевшие сотворение мира, а ткань обнимала алебастровую кожу, подчеркивая смертоносную красоту. Она села. Её идеально черные волосы, густые и прохладные, рассыпались по плечам, закрывая скулы, четкость которых могла бы поспорить с лезвием бритвы. Лилит сделала первый вздох — глубокий, жадный, наполненный запахом тины, старой магии и скорой грозы. Её серо-голубые глаза, созданные для того, чтобы сводить мужчин с ума и заставлять их бросаться в костры ради одного её взгляда, медленно осмотрели черное пространство вокруг. Она чувствовала Новый Орлеан. Она чувствовала Жатву. Она чувствовала Кэтрин Пирс и ту жизнь, что пульсировала в её чреве. — Они не понимают, кого призвали на этот свет, — прошептала она. Голос был подобен шелесту сухого камыша на ветру, но в нем вибрировала мощь, способная обрушить стены Иерихона. Ночь была душной, когда Лилит вышла на твердую землю. Мир изменился. Вместо бесконечных лесов и диких троп — ровный асфальт, пахнущий химией и смертью. Она шла босиком, но черная ткань её платья не пачкалась, словно сама грязь боялась осквернить её. Впереди замерцали огни. Круглосуточный магазинчик при заправке выглядел как яркое, нелепое пятно посреди ночного безмолвия. Лилит вошла внутрь. Звук колокольчика над дверью показался ей оглушительным криком. Внутри пахло дешевым кофе, пластиком и тоской. За кассой сидел парень. Его лицо было бледным от усталости, а под глазами залегли тени. Он листал какой-то глянцевый журнал, но когда Лилит подошла ближе, он замер. Он смотрел на неё так, будто перед ним явилась сама Смерть, решившая надеть свое лучшее платье. — Прошу прощения... — Лилит остановилась у стойки. Её голос, мягкий и тягучий, заставил парня вздрогнуть. — Да, мэм? — он сглотнул, не в силах отвести взгляд от её лица. Её кожа была настолько белой, что казалась прозрачной под флуоресцентным светом ламп. — Чем могу... помочь? — А... какой сейчас год? — спросила Лилит. В её интонации не было безумия, только искреннее, холодное любопытство. Парень на секунду замялся, его взгляд скользнул по её серо-голубым глазам, в которых, казалось, отражалось само небо перед апокалипсисом. Он тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение. — 2011, красотка, — он выдавил из себя кривую усмешку, пытаясь казаться дерзким. — Выглядишь так, будто из сериала сбежала. — Сериала? — Лилит чуть нахмурилась. Слово было новым, колючим. Она почувствовала в нем отголосок притворства и лицедейства. — Да... из сериала. Благодарю, что сказали. Она чуть склонила голову — величественный жест, неуместный в магазине, где продают чипсы и колу. Перед тем как выйти, она бросила последний взгляд на стеллажи. Столько мусора. Мир стал переполнен вещами, но лишился смысла. — Эй, мэм! — голос парня догнал её уже на улице. Он выбежал за ней, забыв про кассу. Его лицо было смущенным, а в глазах читалось то самое древнее желание, которое Лилит видела миллионы раз. Она обернулась. Черный шёлк платья затрепетал на ветру. — Да? — Я... — он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Я Адам. Пауза затянулась. Лилит почувствовала, как внутри неё что-то шевельнулось. Адам. Какая ирония. Пустота имела извращенное чувство юмора, подсунув ей человека с этим именем в первую же ночь её свободы. — Может... подвезти? — он вздохнул, стараясь выглядеть храбрым. — Такой красавице грех бродить у трассы, мало ли. Ещё бабайка в лес утащит. — Подвезти? — Лилит повторила слово, пробуя его на вкус. Она видела металлические коробки, проносившиеся мимо, и понимала, что это повозки без лошадей. Сон длиною в тысячу лет заставил её чувствовать себя чужестранкой в собственном мире. Что такое «бабайка»? Вероятно, какая-то мелкая нечисть, которой пугают детей. — Конечно... да... спасибо, — она произносила слова, которые слышала от редких прохожих, пока шла от болот. — Будет круто. Последняя фраза прозвучала из её уст странно, почти механически, но Адам этого не заметил. Он сиял. Достав ключи, он нажал на кнопку, и машина издала резкий «бип-бип», мигнув фарами. Лилит непроизвольно вздрогнула, её пальцы на мгновение сжались в кулаки, а в глазах вспыхнул опасный огонек. Но она быстро взяла себя в руки. Она пошла следом за ним к машине, её походка была бесшумной и хищной. Адам открыл ей дверь, и Лилит села внутрь, чувствуя запах бензина и старого освежителя воздуха. Она смотрела на его профиль и думала о том, что этот Адам так же слаб, как и первый. Это была не просто поездка в «металлической коробке», как окрестила про себя машину Лилит, это был первый акт в её новой пьесе выживания. Адам вел машину уверенно, одной рукой придерживая руль, а другой пытаясь нащупать колено своей спутницы. Лилит позволяла это, глядя в окно на пролетающие мимо неоновые вывески и пластиковые джунгли придорожных закусочных. Её молчание он принимал за робость или шок от «сериальной» славы, не подозревая, что рядом с ним сидит та, кто видела, как остывает глина, из которой слепили его предка. — Расскажи, Адам, — голос Лилит прозвучал низко, почти с хрипотцой, когда она с трудом заставила себя произнести это имя. Оно жгло язык, отдавая горечью древнего предательства. — Этот город... он всегда был таким? — Новый Орлеан? — Адам усмехнулся, прибавляя скорость. — О, детка, этот город — шлюха. Он продаст тебе джаз, выпивку и вуду-куклу за пару баксов, а потом обчистит карманы, пока ты спишь. Но ночью он по-настоящему живет. Это место для тех, кто не боится грешить. Лилит едва заметно дернула уголком губ. Грех. Эти смертные так любят это слово, будто оно придает их никчемному существованию хоть какой-то вес. Машина свернула в типичный пригородный район, где дома стояли тесно, как зубы в перекошенной челюсти. Адам припарковался у небольшого двухэтажного строения. — Приехали, — Адам поспешно выскочил из машины, оббежал её и с наигранной галантностью открыл дверь перед Лилит. — Можем поговорить у меня дома? Если хочешь, конечно. Он прищурился, в его взгляде читалось нетерпение самца, почуявшего легкую добычу. Лилит медленно повернула голову, её серо-голубые глаза в свете уличного фонаря казались двумя ледяными озерами. Она улыбнулась — не той улыбкой, что согревает, а той, что предвещает бурю. — Конечно, — выдохнула она, вкладывая свою холодную, алебастровую ладонь в его горячую руку. Адам победно сжал её пальцы и потянул за собой, почти ведя на буксире в дом. Он не заметил, как за его спиной черная ткань её платья скользнула по порогу, не оставив ни пылинки. Внутри дом пах дешевым пивом и нестиранным бельем. Лилит осматривала стены с таким видом, будто изучала наскальную живопись деградировавшего племени. Следующие часы превратились в сюрреалистичный танец. Адам включил музыку — ритмичный, тяжелый шум, который он называл «роком», — и достал бутылку дешевого виски. Лилит пила, имитируя человеческие жесты, и позволяла ему учить её «современности». Она впитывала информацию, как губка: как работают выключатели, зачем нужен телевизор, почему люди носят так мало одежды. Их близость на постели Адама была для неё лишь экспериментом, способом прощупать плоть этого времени. Пока он захлебывался от восторга, Лилит оставалась внутри ледяным монолитом, анализируя каждое его движение с холодным любопытством энтомолога, препарирующего редкого, но глупого жука. Когда всё закончилось, Адам оставил последний, влажный поцелуй на её щеке, самодовольно развалившись на подушках. — Адам... — Лилит приподнялась на локте, прикрывая наготу краем одеяла. Её черные волосы разметались по плечам, создавая ореол тьмы вокруг лица. Она улыбалась, глядя на него снизу вверх. — Ты стольким научил меня за эту ночь... — Искусству секса? — Адам хохотнул, закидывая руки за голову. — Да ты еще более крутая, чем я думал. Трахаешься как профильная куртизанка. Где ты так научилась, в своем театре? Лилит издала тихий смешок, больше похожий на шипение змеи. Её ладонь незаметно скользнула за спину, нащупывая холодную сталь кинжала, который она стащила с его кухни, пока он вел её в спальню, отвлекаясь на поцелуи. Адам на секунду отвернулся, чтобы посмотреть на время на светящемся циферблате будильника. Его спина была такой беззащитной, такой человеческой. — Да... — голос Лилит внезапно утратил мягкость, став жестким и сухим. — Ты прав. Улыбка мгновенно стерлась с её лица, обнажая скулы, острые, как бритвы. Она резко вскинулась на постели, оказываясь верхом на бедрах парня прежде, чем он успел осознать перемену. Одним точным, мощным движением Лилит вогнала кинжал ему прямо в грудь, в то самое место, где под кожей билось его самонадеянное сердце. Адам хрипнул, его глаза расширились от шока и боли. Он попытался схватить её за руки, но силы покидали его быстрее, чем кровь пропитывала простыни. — Адам... какое безвкусное имя, — выплюнула Лилит с такой концентрированной ненавистью, что воздух, казалось, зазвенел. — Моего мужа так звали... И он был еще тем последним мудаком. Она вырвала кинжал с влажным звуком и снова вогнала его в податливое тело. Она не просто убивала его — она вымещала ярость двенадцати веков заточения на этом случайном носителе проклятого имени. Когда Адам затих, Лилит встала с кровати, глядя на свои окровавленные руки с холодным удовлетворением. — Первое подношение себе любимой, — прошептала она, направляясь в ванную, чтобы смыть следы этой нелепой ночи. Новый Орлеан. Особняк Майклсонов. Кэтрин Пирс чувствовала себя так, будто её заперли в золотой клетке, где вместо корма давали вербену и нотации о семейных ценностях. Теперь её даже выпускали на прогулки — великое одолжение, — но под конвоем двух вампиров-охранников. Клаус отобрал самых угрюмых и исполнительных, тех, чьи лица напоминали гранитные надгробия. — Когда же вы отстанете от бедной дамы... — ядовито думала Кэтрин, меряя шагами небольшой сад во внутреннем дворике. Каждый раз, когда к горлу подступала тошнота — а это случалось теперь пугающе часто, — ей приходилось чуть ли не на коленях умолять этих громил подождать за дверью уборной. — Олухи. Была бы я в форме, я бы скормила ваши печенки аллигаторам еще до рассвета. Шла шестая неделя. Живот Кэтрин едва заметно округлился, придавая её фигуре мягкость, которую она ненавидела. В облегающих топах, которые она упорно продолжала носить, беременность была видна невооруженным глазом, но она умело прикрывала её свободными кардиганами во время «выходов в свет». Ребекка превратилась в ходячий календарь, отмечая каждый день и пытаясь всучить Кэтрин то витамины, то книги по воспитанию. Но хуже всего были кошмары. Четвертые сутки Кэтрин просыпалась от одного и того же видения: бездонная черная вода, в которой тонули двое младенцев, и чьи-то ледяные руки, тянущиеся к её чреву. — Элайджа! — Кэтрин резко села на постели, срываясь на крик. Её майка прилипла к телу от холодного пота, а дыхание сбилось, превратившись в рваные всхлипы. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Но это был не Элайджа. В дверном проеме замер Клаус. Он выглядел раздраженным, его рубашка была расстегнута у ворота, а в глазах еще плясали искры недавней ярости. Его только недавно выпустили из «заточения», и он до сих пор не мог простить себе, что позволил какой-то Лемурии водить себя за нос. — В чем дело? — рыкнул он, скрещивая руки на груди и опираясь плечом о косяк. Кэтрин молчала, пытаясь унять дрожь в руках. Она выглядела так, будто действительно видела призраков прошлого. — Ты кричала двадцать минут, — Клаус прищурился, в его голосе прозвучала опасная нотка. — Сначала ты звала Ребекку, потом выла моё имя, теперь переключилась на Элайджу. Кто следующий в твоем списке спасителей? Может, Марсель? Кэтрин глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе привычную маску безразличия. — Меня четвертые сутки мучают кошмары, Клаус. И если мне станет легче от того, что я буду орать на весь квартал, то будь добр — засунь себе ватку в уши и молчи в тряпочку. Я, между прочим, ношу твоих детей, и поверь, им твои капризы нравятся еще меньше, чем мне. Клаус театрально закатил глаза, но от косяка не отошел. — И ты не перестанешь мне это напоминать, не так ли? Каждое утро начинается с оды твоему животу. — Если понадобится, я запишу это на диктофон и попрошу Ребекку транслировать через радиоколонки на весь особняк, — Кэтрин встала с кровати, пошатываясь. — Где Элайджа? Ухмылка Клауса стала шире, приобретая хищный оттенок. — Занимается «крепким сном» нашего дорогого Марселя. После того, как он отведал семени Слезы Персефоны, он будет спать еще минимум двое суток. Тишина и покой — лучший подарок для нашего города. Кэтрин вскинула брови, игнорируя колкость. — А что с девочками Жатвы? Софи Деверо клялась, что как только кости Эстер будут освящены, все четверо воскреснут. — Произошел резонанс, — Клаус сделал шаг в комнату, его лицо стало серьезным. — Магический выброс был такой силы, что что-то пошло не так. Четыре «спящие красавицы» так и остались лежать в своих гробницах. Так что пусть Марсель побудет пятым и поспит, пока Давина не соизволит вернуться и избавить нас от своих нотаций о том, какой я плохой отец и правитель. — Ты сказал, он проспит двое суток, — заметила Кэтрин, присаживаясь на край туалетного столика. — Если Никлаус сказал «двое суток», это вовсе не означает, что он не решит продлить этот отпуск, накачав Марселя вербеной и заперев в одном из семейных гробов, — раздался голос Ребекки. Она вошла в комнату, выглядя, как всегда, безупречно, несмотря на ранний час. — Наш брат обожает стабильность, когда речь идет о его врагах. Клаус лишь хмыкнул, не оборачиваясь. — Марсель нам еще понадобится. Он побудет в трауре по Давине, я его успокою, как делал это сотни раз, и мы продолжим заниматься нашей главной задачей — защитой одной очень вредной беременной вампирши. Он оттолкнулся от двери и вышел, оставив за собой шлейф невысказанных угроз и тяжелого напряжения. Ребекка вздохнула, глядя ему вслед. — Типичный Никлаус в самом расцвете своих сил и паранойи, — она перевела взгляд на Кэтрин и её лицо смягчилось. — Слушай, Пирс, у нас есть немного времени, пока братья заняты дележкой власти и пытками. Давай проведем его с пользой. — Ты собираешься научить меня вышивать крестиком? — Кэтрин скептически выгнула бровь. — Еще чего. Мы пойдем выбирать гардероб для твоих малышей. И не смей говорить «нет». Если я собираюсь стать тетей, мои племянники не будут ходить в обносках из секонд-хенда. Собирайся. — Как приятно ты умеешь «успокаивать», Ребекка, — Кэтрин хмыкнула, провожая взглядом уходящую Майклсон. Она осталась одна в комнате, глядя на свое отражение в зеркале. Кошмар всё еще стоял перед глазами. Пыльные коридоры заброшенного санатория «Флёр-де-Лис» помнили слишком много. Стены этого места, некогда выкрашенные в стерильный белый цвет, теперь обросли грибком и лишаями, словно застарелыми струпьями на теле умирающего. Женевьева шла по битому стеклу, и каждый хруст под её каблуками отзывался эхом в пустоте операционных залов. Она выбрала это место не из сентиментальности — ведьмы её уровня редко страдают приступами ностальгии, — а из практического соображения: здесь смерть была хозяйкой слишком долго, чтобы жизнь могла когда-нибудь вернуться в эти палаты. Она помнила 1919 год. Испанский грипп, «испанка», или, как шептались в переулках Нового Орлеана, «чихотка». Люди кашляли кровью, захлебываясь собственными легкими, и Женевьева, будучи тогда сестрой милосердия, закрывала глаза тем, кого не могла спасти магия. Именно здесь она встретила Ребекку Майклсон. Именно здесь она узнала вкус предательства Древних, когда её собственная жизнь оборвалась в этих палатах, превратив её в одну из бесплотных теней предков. Но ночь Жатвы изменила всё. Резонанс, вызванный освящением костей Эстер, пробил брешь в завесе, и Женевьева вернулась. Но она была не одна. Рядом с ней, в дрожащем мареве свечей, стояли те, кого она знала лишь по легендам и шепотам на той стороне. Бастиана Натали, чье лицо напоминало потрескавшуюся маску из пергамента, и Папа Тунде — ведьмак, чье само присутствие заставляло тени на стенах извиваться в агонии. И была четвертая. Женщина, назвавшаяся Никтой Тенебрис, стояла в центре заброшенного холла, и черная ткань её платья казалась дырой в пространстве. Лилит Кадимон, скрытая под личиной «погибшей тети Селесты», разглядывала собравшихся с выражением бесконечной, скучающей брезгливости. Она создала себе легенду — двоюродная сестра матери Селесты, мощная ведьма, чья кровь вскипела в жилах после ритуала. Магия Лилит была настолько древней и тяжелой, что ведьмы Квартала приняли её за родственную силу, не в силах осознать, что перед ними стоит первоисточник всего их колдовства. — Какая мне будет польза иметь с вами дело? — Лилит лениво повернула голову, и её серо-голубые глаза скользнули по Папе Тунде. Это имя, «Папа Тунде», вызывало у неё рвотный рефлекс. Для неё, видевшей падение империй, эти современные титулы звучали как детский лепет в песочнице. — Ты хочешь быть сильна, — голос Женевьевы звучал уверенно, но в глубине зрачков пряталась настороженность. — Предки были милостивы, раз смогли вернуть такую ведьму, как ты, к жизни. Мы все здесь — должники тех, кто правит из тени. Лилит едва заметно вскинула бровь. Никта Тенебрис. Ночь и Тьма. Она сама выбрала это имя, забавляясь тем, как легко эти самопровозглашенные «старейшины» заглатывают наживку. Ей было весело играть в «родственницу», наблюдая за тем, как Бастиана и Женевьева пытаются просчитать её ценность. — Четверо девочек Жатвы, в том числе и Женевьева, должны будут принести в жертву детей Кэтрин Пирс, когда те родятся, — вступила в разговор Бастиана. Её голос скрипел, как несмазанные петли гроба. — Это единственный способ предотвратить неизбежное и вернуть силу в русло предков. Эти дети — аномалия, их кровь может либо спасти нас, либо уничтожить Квартал. Бастиана сделала шаг вперед, и её четки глухо стукнули по сухому бедру. — В этом ты будешь полезна Женевьеве. С Папой Тунде мы здесь ненадолго, у него свои счеты с Майклсонами. Но вы обе — Никта и Женевьева — с помощью объединения своих сил и ума будете участвовать в жертвоприношении. Если ритуал пройдет успешно, предки даруют тебе силу, о которой ты не смела и думать. О которой даже Селеста могла только мечтать. Лилит почти физически подавила желание расхохотаться. Сила, о которой она не смела думать? Они предлагали океану чашку дождевой воды. Предки, эти жалкие призраки, запертые в пределах одного города, обещали мощь той, чье имя заставляло ангелов дрожать в Эдеме. Однако идея «жертвоприношения» детей Кэтрин Пирс пришлась ей по душе. Она и так собиралась их уничтожить, но почему бы не сделать это чужими руками, попутно изучив ресурсы местных колдунов? К тому же, новый мир требовал адаптации. Словарный запас, который она почерпнула у того несчастного Адама и из обрывков чужих разговоров, делал её дерзкой. Она чувствовала себя по-настоящему «крутой», используя их обороты речи против них же самих. — Ладно, — Лилит наклонила голову набок, и прядь черных волос скользнула по её бледной щеке. В её взгляде на мгновение вспыхнул тот самый хищный блеск, который заставлял первого Адама пятиться к выходу из райского сада. — Я принимаю предложение сотрудничества. Будет забавно посмотреть, на что способны ваши «предки». Женевьева удовлетворенно кивнула, не замечая тени насмешки на губах своей новой союзницы. Детский отдел элитного бутика в Садовом районе Нового Орлеана выглядел так, словно здесь взорвалась пастельная радуга. Ребекка Майклсон с энтузиазмом, достойным полководца перед решающим сражением, перебирала вешалки с крошечными кашемировыми комбинезонами. В её движениях сквозила странная, почти пугающая нежность. Она выудила комплект глубокого темно-синего цвета, расшитый серебряными нитями, и приложила его к груди, будто примеряя на невидимого младенца. — Что ж, я думаю, это тебе точно подойдёт, — произнесла Ребекка, и в её голосе прозвучали нотки, которые обычно предназначались только самым близким. Она уже вела диалог с племянницей, которая существовала пока лишь в виде ритмичных толчков под кожей Кэтрин. Которые даже она ещё не чувствовала из-за маленького вида плода внутри. — А это — тебе. Вторая вещь была нежно-голубой, мягкой, как облако. Ребекка сияла. Кэтрин Пирс, стоявшая чуть поодаль, издала звук, средний между фырканьем и приступом удушья. Она скрестила руки на груди, пытаясь игнорировать тот факт, что её некогда идеальный плоский живот теперь отчетливо выпирал под тонкой тканью топа. Да, его можно было скрыть объемным пиджаком, но здесь, в полумраке примерочных, она чувствовала себя громоздкой и уязвимой. В руках она крутила яркий кубик Рубик, снятый с полки, — пальцы двигались механически, собирая и разбирая грани, пока мысли метались в поиске выхода из этой семейной идиллии. — И сколько мы ещё будем здесь торчать? — Кэтрин бросила кубик на столик. — Если ты планируешь скупить весь ассортимент до того, как у них прорежутся зубы, то нам понадобится грузовик и еще пара сотен лет. Ребекка медленно обернулась. В её глазах на мгновение промелькнула тоска, которую не под силу скрыть даже самой дорогой туши. — Ты не понимаешь всего счастья беременности, Катерина, — голос блондинки стал тише. — Я бы отдала всё, буквально всё, чтобы оказаться на твоем месте. Чтобы иметь возможность носить в себе жизнь, а не просто вечный голод. Кэтрин снова фыркнула, её губы искривились в привычной язвительной ухмылке. — Поздравляю. Могу посоветовать ту самую ведьму, из-за которой я теперь хожу с этим «счастьем», которое скоро начнет пинать меня в печень. Если хочешь, я даже напишу ей рекомендательное письмо. — Вероятно, эта ведьма уже где-то в Мексике прячется от твоего гнева, — с ледяным сарказмом отозвалась Ребекка, возвращаясь к выбору чепчиков. — Или она уже мертва, что более вероятно, зная твой характер. Кэтрин покачала говой. Она взяла с полки плюшевого зайца с длинными ушами и посмотрела ему в стеклянные глаза. В этот момент она выглядела почти человечной, если не считать хищного блеска в зрачках. — У твоих братьев паранойя и чрезмерная тяга к защите, которая больше напоминает домашний арест, а у Барби Майклсон, видимо, на фоне гормонов вырабатывается материнский маразм, — Кэтрин подбросила игрушку в воздух и поймала её за ухо. — Нам нужно уходить. Мне кажется, охранники снаружи уже начали пускать корни в асфальт. — Говори-говори, — Ребекка даже не обернулась. — Я посмотрю на твое лицо и вдоволь посмеюсь, когда ты будешь изо всех сил стараться уложить спать двух мини-Майклсонов, у которых будет темперамент Клауса и терпение Элайджи. Это будет твой личный ад, дорогая. Кэтрин открыла рот, чтобы ответить очередной колкостью, но слова застряли в горле. — Должно быть, это не случится. Мир вокруг них взорвался. Массивные витрины магазина, отделявшие их от улицы, внезапно разлетелись на миллионы сверкающих острых брызг. Звук бьющегося стекла был подобен раскату грома. Мощная ударная волна, пропитанная древней, тяжелой магией, подхватила обеих женщин. Кэтрин и Ребекка, не успев даже выставить руки, отлетели к задней стене бутика. Удар был такой силы, что штукатурка посыпалась дождем. Они рухнули на пол среди разбросанных пинеток и разорванных шелковых лент. В проеме, где только что была витрина, стояла Лилит. Она перешагнула через груду осколков с изяществом хищника. На ней было то самое черное платье, которое казалось живой тенью, поглощающей свет ламп. Лилит передумала. Зачем ждать? Зачем следовать планам Бастианы и этих никчемных ведьм из Флёр-де-Лис? Два дня в этом новом, шумном мире убедили её: лучшие блюда нужно съедать горячими. — Какой ужас, — Лилит подняла с пола крошечный костюмчик, который только что выбрала Ребекка, и с гримасой глубочайшего отвращения отбросила его в сторону. — Столько усилий ради того, чтобы одеть то, что не должно существовать. Единственная вкусность здесь — это твои младенцы, Кэтрин. Лилит ухмыльнулась, и эта улыбка была страшнее любого оскала. За её спиной, на улице, продолжалась обычная жизнь. Люди проходили мимо, машины сигналили, кто-то смеялся. Лилит заранее наложила завесу — магический купол, который отрезал магазин от реальности. Для всех снаружи бутик просто стоял закрытым, а внутри разворачивалась сцена из забытого кошмара. — Кто ты... черт возьми... — Ребекка прошептала, пытаясь опереться на локти. Её лицо было бледным, по лбу стекала тонкая струйка крови. Темная сила удара Лилит временно парализовала её вампирскую регенерацию, сбивая с ног так, как не под силу ни одному рядовому колдуну. Кэтрин уже была на коленях. Она инстинктивно, почти животным жестом, обхватила живот обеими руками. Ладони были изрезаны стеклом, но она не замечала боли. Её кожа затягивалась на глазах, но внутренний трепет — холодный, липкий страх — не проходил. — Какая я некультурная, — Лилит наклонила голову набок, её идеально черные волосы скользнули по плечу. Она изящно присела в глубоком реверансе, глядя на них сверху вниз. — Никта Тенебрис для тех жалких ведьм в подворотнях, но вы... вы можете звать меня Лилит Кадимон. — Кадимон? — выдохнула Ребекка, и в её голосе впервые за долгое время прозвучал настоящий, неприкрытый ужас. Она знала это имя из старых архивов истории христианской мифологии. — Кто-кто? — Кэтрин нахмурилась, вскинув бровь. В этот момент её лицо, искаженное злостью и непониманием, удивительно напоминало физиономию Деймона Сальваторе в его лучшие моменты безрассудства. — Жена всеми известного Адама, которую кличут изгнанницей... Почти оскорбление для той, кто была создана равной, — Лилит улыбнулась, обнажая зубы. — Что ж, Майклсонам пора спать, пока девочки играют с малышами. Лилит едва шевельнула губами, произнося короткое, шипящее заклинание. Ребекка, собиравшаяся броситься в атаку, внезапно обмякла. Её глаза закатились, и она тяжело рухнула на пол, погруженная в беспробудный магический сон. Кэтрин наконец удалось встать. Она тяжело дышала, глядя на Лилит. Между ними было всего несколько метров, заваленных обломками мебели и разорванными нарядами. Лилит сделала медленный шаг вперед, её босые ноги мягко ступали по острому стеклу, не оставляя порезов. — Чертовка... — прошипела Кэтрин. Она не стала ждать. Включив вампирскую скорость, она рванула не к выходу, который перекрывала Лилит, а вглубь магазина, к служебному ходу. Её единственной целью было спасти то, что пульсировало внутри. — Беги, Катерина! — голос Лилит зазвенел под сводами бутика, наполняясь торжествующей яростью. — Посмотрим, кто быстрее — пятисотлетняя беглянка или та, кто бежала от самого Бога! Кэтрин вылетела в коридор, снося дверь с петель. Она слышала за спиной неторопливый, пугающий смех Лилит. Охота началась. Лесная чаща на окраине Нового Орлеана превратилась в полосу препятствий, где призом была жизнь, а охотником — сама первобытная тьма. Кэтрин Пирс неслась сквозь переплетенные ветви, и её движения, обычно полные кошачьей грации, теперь казались рваными. Тяжесть внутри, та самая шестая неделя, о которой она старалась не думать, теперь заявляла о себе каждым ударом сердца. Живот, заметный под натянутой тканью топа, мешал маневрировать, но страх гнал её вперед быстрее любого адреналина. Позади нее, словно черная буря, двигалась Лилит. Она не просто преследовала — она играла. Вспышки её магии разрезали мрак, вонзаясь в стволы деревьев в сантиметрах от плеча Кэтрин. Лилит бросала заклинания не для того, чтобы убить сразу, а чтобы выпить этот страх до капли, насладиться агонией выжившей. — Какая ты милашка, Кэтрин! — звенящий, издевательский голос Лилит разносился над лесом, перекрывая хруст веток. — Прямо-таки Пирс из 1492-го! Бежишь так же отчаянно, только теперь багаж потяжелее, не так ли? Напомни мне свою историю с Никлаусом! Исторических записей из Болгарии слишком мало, я хочу услышать версию из первых уст, пока твои легкие еще работают! Лилит закинула голову и расхохоталась. Для Кэтрин этот смех звучал как бред сумасшедшего, вырвавшегося из викторианской лечебницы, но в нем была мощь, от которой вибрировали кости. Лилит делала это намеренно: она вскрывала старые раны Катерины, напоминая ей, что сколько бы веков ни прошло, она всё та же испуганная девочка, убегающая от монстров. Погоня завершилась внезапно. Кэтрин вылетела на каменистое плато, зажатое между отвесными скалами. Тупик. Она резко развернулась, тяжело дыша, и прижалась спиной к холодному камню. Лилит возникла перед ней мгновенно, словно соткалась из теней. Её серо-голубые глаза горели торжеством, а черное шелковое платье даже не помялось после бега. — Попрощайся со своими малышами! — Лилит шагнула вперед, протягивая руку к животу Кэтрин. В её глазах не было жалости, только голод и желание вернуть себе то, что она считала своим по праву первой матери. Она уже представляла, как потянет Пирс в свое логово, в тот самый затопленный собор, чтобы завершить начатое. — Нет! — крик Кэтрин был не просто звуком, это был вопль отчаяния и ярости. В этот момент произошло то, чего Лилит не могла предвидеть. Внутри Кэтрин что-то отозвалось. Неродившиеся дети, защищая свой единственный мир, создали мощнейший ультразвуковой импульс магии. Это был коллективный выброс сырой, необузданной силы Майклсонов и выживаемости Петровой. Воздух вокруг Кэтрин задрожал, и невидимая волна ударила Лилит прямо в лицо. После двенадцати веков абсолютной тишины в пустоте слух Лилит был сверхъестественно чувствительным. Она вскрикнула, хватаясь за уши, её лицо исказилось от внезапной боли, а концентрация на мгновение рассыпалась. Кэтрин, не веря своему везению, рванулась мимо неё. — Никогда не была так рада вашему существованию... — прохрипела она, прижимая ладонь к животу. Каждый шаг отдавался пульсацией, вампирская скорость подводила её, тело требовало отдыха, но она продолжала бежать, спотыкаясь о корни. Лилит издала гневный рык, который больше походил на звук разрываемой плоти. Её раздражали эти кошки-мышки. Она была Кадимон, она была первой, и какая-то пятисотлетняя девчонка не имела права давать ей отпор. — Ты уверена, что это та Катерина? — холодный, ироничный голос раздался прямо за спиной Лилит, заставив ту резко затормозить. Из тени деревьев вышла фигура. Это была Кэтрин Пирс. Точно такая же: те же черные кудри, тот же надменный изгиб бровей и — что самое странное — точно такой же живот, обтянутый одеждой. Оригинальная Кэтрин, замершая в нескольких метрах, обернулась и застыла в шоке, глядя на свою копию. — Нормальная Кэтрин Пирс не пойдет выбирать детям одежду, — «вторая» Кэтрин усмехнулась, делая шаг вперед. Она двигалась плавно, словно хищная пантера, игнорируя тяжесть беременности. Её взгляд был прикован к Лилит. — Если тебя обманывают? Что, если ты гонишься за пустышкой, пока самое ценное уходит у тебя из-под носа? Лилит прищурилась, переводя взгляд с одной Кэтрин на другую. В её древнем разуме на секунду возникло замешательство — магия копии была настолько искусной, что даже она не сразу распознала подвох. Этого мгновения было достаточно. Элайджа Майклсон, чей костюм оставался безупречным даже в дебрях Луизианы, вышел из-за скал с той невозмутимостью, которая пугала больше, чем ярость его брата. Он не тратил время на угрозы. Одним резким движением он бросил тяжелое железное кольцо прямо под ноги Лилит. Артефакт, освященный тайным именем Бога — тем самым Шемхамфораш, которым Лилит когда-то купила себе свободу, — ударился о землю. В ту же секунду вокруг Лилит вырвался столб ослепительно белого света, превратившийся в непроницаемый магический барьер. Лилит вздрогнула, попытавшись сделать шаг, но её тело наткнулось на невидимую стену. Она яростно хлопнула ладонями по преграде, и по лесу разнесся гулкий звук эха, похожий на удар колокола. — Какая ирония, — Женевьева вышла вперед, хлопая в ладоши с искренним наслаждением. Её рыжие волосы полыхали в свете магического барьера. Ведьма предвидела, что Лилит — это стихия, которую невозможно контролировать. Как только первая мать исчезла с её глаз в магазине, Женевьева поняла: пора менять сторону. Она знала тайны гробницы Лилит лучше, чем кто-либо, и именно она нашла это кольцо-печать, способное удержать изгнанницу. Приняв облик Кэтрин, Женевьева отвлекла Лилит, дав Элайдже шанс для броска. — Катерина, — Элайджа лишь едва заметно повернул голову в сторону Пирс. Его взгляд был тяжелым, полным скрытого беспокойства, которое он позволял себе только в исключительных случаях. Кэтрин подошла ближе, опираясь на ствол дерева. Её била крупная дрожь. — На несколько часов ты можешь забыть о Лилит. Барьер удержит её, пока мы не решим, что делать дальше. — Что это за чертовщина? — Кэтрин тяжело дышала, её лицо было бледным, а на щеке красовалась царапина. — И... как вы вообще... — Тебе здесь не место, Пирс, — перебила её Женевьева, вернув себе свой прежний облик. Иллюзия растаяла, обнажая ведьму Квартала. Она посмотрела на Кэтрин с нескрываемым пренебрежением. — Элайджа, уведи её. Оставь Лилит мне. Я найду способ окончательно запечатать эту древнюю проблему, пока она не разнесла ваш драгоценный город. Женевьева кивнула Элайдже. Майклсон ответил коротким, почти формальным кивком, но в его глазах Женевьева прочитала явное предупреждение: он не верил ей ни на секунду. Он помнил, кто она такая, и только присутствие Лилит заставило его пойти на этот временный союз. Но сейчас приоритетом была Кэтрин. Элайджа подошел к Пирс и осторожно, но крепко взял её за локоть. — Пойдем, Катерина. Нам нужно вернуться в особняк. Никлаус уже в ярости из-за того, что произошло в магазине, и поверь, ты не хочешь видеть его, когда он в таком настроении. Кэтрин бросила последний взгляд на Лилит, которая продолжала биться о барьер, беззвучно крича от ярости. Первая мать выглядела поверженной, но Пирс знала — это затишье перед бурей. — Пошли уже, — проворчала Кэтрин, пытаясь скрыть облегчение за маской привычной грубости. — И скажи Ребекке, что если она еще раз потащит меня за покупками, я сама запечатаю её в какой-нибудь гробнице. Элайджа ничего не ответил, лишь слегка сжал её руку, уводя прочь из леса, пока Женевьева оставалась один на один с плененной легендой, чей шепот уже начал просачиваться сквозь магические стены кольца.