𝘍𝘰𝘶𝘳𝘵𝘦𝘦𝘯: 𝘛𝘩𝘦 𝘉𝘪𝘳𝘵𝘩 𝘰𝘧 𝘵𝘩𝘦 𝘛𝘸𝘪𝘯𝘴

После того как голову Лилит отделили от её амбициозного тела, в жизни Кэтрин Пирс наступило нечто, что в приличном обществе назвали бы затишьем, но в особняке Майклсонов это больше походило на затянувшееся ожидание казни. Если не считать прогрессирующей паранойи Клауса, который теперь видел в каждом пролетающем мимо почтовом голубе шпиона своих врагов, и её крайне запутанных отношений с Элайджей — о которых Кэтрин предпочитала не думать даже в моменты глубочайшей бессонницы, — последние месяцы пролетели в странном тумане. А что же Женевьева? О, рыжая ведьма оказалась куда проворнее, чем о ней думал Никлаус. Пока гибрид самозабвенно начищал свои клинки и следил, чтобы Кэтрин съедала положенную порцию кровавых стейков, Женевьева строила фундамент для своего великого возвращения. — Клаус нас найдет, — Моник Деверо произнесла это еще в тот памятный вечер, когда пепел Лилит еще не успел остыть. Она смотрела на Женевьеву своим фирменным взглядом, в котором сквозило подозрение и первобытная жажда крови. — Мы для него враги. А ты — в первой очереди на выбывание. Женевьева тогда лишь загадочно улыбнулась, качнув головой, и в этой улыбке было больше яда, чем во всех болотах Луизианы. — Возможно, — пауза была театральной. — К счастью, он найдет не меня. Он найдет другого человека... просто с моей внешностью. И Майклсоны повелись. О да, они проглотили эту наживку вместе с крючком. Женевьева продумала всё до мельчайших деталей: от сложнейшего заклинания подмены до самого его исполнения. Пока Клаус думал, что «устранил» рыжую угрозу, настоящая Женевьева вместе с тремя девочками Жатвы медленно мигрировала в сторону Мистик-Фоллс. Судьба Софи Деверо была решена быстро и без лишних сантиментов. Моник убила свою тетю, как только та стала «неудобным препятствием» на пути к великой цели предков. Жалость была роскошью, которую ведьмы Жатвы оставили в своих могилах. Август. Месяц, когда небо над Мистик-Фоллс становилось багровым от жары. Женевьева скрывалась в старом склепе, затерянном в лесах, подальше от любопытных глаз. Они меняли убежища каждую неделю, словно преступники в бегах, дабы ни Майклсоны, ни — упаси Господь — Сальваторе не почуяли неладное. Хотя, по правде говоря, в Мистик-Фоллс наконец-то воцарилась идиллия, от которой Кэтрин Пирс тянуло с души. Елена и Деймон нашли свое выстраданное счастье, наслаждаясь вечностью и друг другом. Бонни Беннет всё еще была где-то на периферии магических интересов, а Кэролайн Форбс... что ж, блондинка окончательно перебралась в особняк Майклсонов, став той самой силой, которая удерживала Клауса от массовых убийств по утрам. Стефан же, верный своей роли великомученика, наблюдал за счастьем брата со стороны, изредка заезжая навестить Кэролайн и тот самый беременный хаос по имени Кэтрин, который теперь занимал лучшую комнату в доме. Свечи в склепе зажглись одновременно, повинуясь короткому жесту Женевьевы. Пламя было неровным, дергающимся, словно оно тоже боялось того, что должно было произойти. Ведьма сидела в центре круга, скрестив ноги, её веки дрожали. Она пыталась связаться с предками, нырнуть в ту самую холодную бездну, где шептали голоса мертвецов. В её голове начался настоящий шторм. Шепот сотен ведьм сливался в один невыносимый гул, требующий, приказывающий, угрожающий. — Нет... — Женевьева покачала головой, её лицо исказилось от ментальной боли. — Не заставляйте меня... Мы можем найти другой выход. Я не могу... я не могу убить невинных детей. Голоса предков не знали слова «милосердие». Они требовали очищения, требовали уничтожения «мерзости», которую носила в себе Кэтрин Пирс. Женевьева почувствовала, как по её щекам потекли теплые струйки. Это не были слезы раскаяния. Это была кровь. Кровавые слезы заливали её лицо, пачкая светлую кожу. Ведьма зашлась в судорожном кашле, прикрывая рот ладонью, и на её пальцах остались густые, темные сгустки. Плечи её мелко дрожали под натиском ярости мертвых ведьм. Шепот в голове стал невыносимым, он превратился в крик, разрывающий сознание. — Я всё сделаю! — почти выкрикнула Женевьева, вскидывая голову вверх. Глаза её были залиты багровым. — Дайте мне еще немного времени! Ритуал будет завершен в срок! Словно удовлетворенные этим обещанием, голоса мгновенно затихли. Склеп погрузился в звенящую тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием ведьмы. Фестиваль Забытых Душ — праздник, в котором суеверия местных жителей сплетались с реальной, колючей магией Квартала. Горожане верили, что в этот день граница между мирами истончается настолько, что тени умерших могут на мгновение обрести плоть. Повсюду, словно траурные гирлянды, были развешаны черные ленты, а люди в костяных масках танцевали на улицах под звуки надрывного, пьяного джаза, создавая идеальный хаос, в котором так легко потеряться или... исчезнуть. В гостиной особняка атмосфера была наэлектризована не меньше, чем на площади Джексона. — Клаус, мне плевать на твою паранойю относительно Кэтрин! — Кэролайн Форбс резко обернулась, её светлые волосы хлестнули по плечам, а в глазах горел тот самый огонь, который обычно заставлял древних гибридов либо капитулировать, либо начинать войну. Они с Кэтрин только что закончили мучительный процесс выбора нарядов для фестиваля. Для Кэролайн это был вопрос стиля, для Кэтрин — вопрос выживания в условиях шестого месяца сверхъестественной беременности. Живот Катерины, плотный и тяжелый, больше нельзя было скрыть ни одним топом, ни самой свободной кожаной курткой. Он доминировал в её силуэте, превращая некогда неуловимую хищницу в монументальную мишень. — Это важный день, — продолжала Кэролайн, чеканя слова. — И раз уж мне довелось так часто бывать в твоем доме в роли няньки, пока вы её опекаете, то будь добр, разреши нам... — она на мгновение скользнула взглядом по животу Кэтрин, где под тканью одежды угадывалось движение близнецов. — Разреши нам вчетвером хоть раз нормально прогуляться без твоих вампиров и этой удушающей опеки! — Кое в чем она права, Никлаус, — подала голос Ребекка, грациозно опускаясь в глубокое кресло. Она подперла подбородок ладонью, наблюдая за братом с плохо скрываемым ехидством. — Лилит больше с нами нет, Женевьева мертва, а стены этого дома скоро начнут кровоточить от твоей подозрительности. — И Катерина на финальной стадии этой проклятой беременности! — Клаус не отступал ни на шаг. Его фигура казалась высеченной из камня, а пальцы, сжимавшие край дубового стола, побелели. Для него этот «финальный месяц» — по меркам их ускоренного магического времени — был периодом максимальной уязвимости его детей, ну или волчат, как он любил придумывать прозвища у себя в голове. Клаус видел в детях не инструмент власти и не армию гибридов. Для него это был единственный шанс оставить в этом мире что-то, что не было бы пропитано кровью врагов и пеплом сожженных городов. Свой след. Свою чистую историю. И мысль о том, что эта история может оборваться на шумной улице из-за глупого фестиваля, заставляла его внутренний зверь выть от ярости. — Клаус... — выдохнула Кэтрин. В её голосе не было привычного яда, только безграничная усталость женщины, чей позвоночник каждый день проверяется на прочность двумя маленькими Майклсонами. Никлаус мгновенно вскинул руку. Указательный палец замер в нескольких сантиметрах от лица Кэтрин, прерывая её на полуслове. — Нет, — твердо отрезал он, и этот тон не допускал возражений. — Элайджа будет согласен со мной. Не смей вмешиваться, Катерина. Этот разговор окончен, и ты никуда не выйдешь. Твоя безопасность — это не предмет для дискуссий в стиле девичника из Мистик-Фоллс. — Выйдет! — Кэролайн буквально вклинилась между ними, встав перед Клаусом. Она была ниже его, но в этот момент казалась выше самой колокольни собора святого Людовика. — И не думай, что перед разговором с тобой я не подготовилась и не вынесла мозг Элайдже. Можешь быть уверен, что твой благородный брат сейчас полностью на моей стороне. Клаус замолчал. Тишина в комнате стала настолько плотной, что её можно было резать ножом. Он медленно перевел взгляд на Кэролайн, и в его глазах промелькнула искра опасного интереса. Ребекка коротко усмехнулась, не скрывая удовольствия от зрелища. — Да? И как же тебе удалось уговорить нашего самого упрямого моралиста? — спросила она, переводя взгляд с Форбс на брата. — Всего лишь сказала, что он пойдет с нами, — Кэролайн победно улыбнулась, сложив руки на груди. — В качестве личного телохранителя и символа семейного спокойствия. Клаус, казалось, разозлился еще сильнее. Желваки на его скулах заходили ходуном. Мысль о том, что Элайджа поддался на уговоры этой блондинки, задела его гордость. Он бросил быстрый, почти неуловимый взгляд на Кэтрин. Его глаза на мгновение задержались на её животе — там, где под ладонью Кэтрин, которую она невольно прижала к ткани, что-то толкнулось. В этот короткий момент в его взоре промелькнула такая пронзительная, несвойственная ему мягкость, что Катерина затаила дыхание. Он смотрел на плод своей крови не как на силу, а как на чудо, которое он обязан сберечь. — Как мило, — голос Клауса внезапно стал обманчиво спокойным. От этого тона у Кэтрин вскинулись брови в явном недоумении. Она ожидала криков, битой посуды или хотя бы одного вырванного сердца, но не этой вкрадчивой покорности. — Раз Элайджа был так любезен, что согласился на роль няньки, то ладно. Пусть будет так. Он сделал паузу, и на его губах расплылась та самая довольная, хищная улыбка, которая никогда не предвещала ничего хорошего для спокойствия окружающих. — Только вот мне придется присмотреть себе костюм, всё-таки. Бросать брата одного в толпе костлявых масок — это крайне неприлично, Кэролайн. Мы пойдем все вместе. Ребекка громко фыркнула, закатив глаза. Для неё это было очевидно: Клаус никогда не выпустил бы Катерину из вида, даже если бы для этого ему пришлось нарядиться в костюм шута или сжечь весь Новый Орлеан. Клаус развернулся и вышел из гостиной своей стремительной, хищной походкой, оставив трех девушек в полосе солнечного света, который упрямо пробивался сквозь тяжелые шторы, высвечивая пылинки в застывшем воздухе. — Ну что же, — Кэтрин осторожно опустилась на диван, чувствуя, как дети внутри неё устроили настоящую чечетку. — Похоже, наш «девичник» превращается в семейный выезд Майклсонов. Кэролайн, напомни мне прихватить кинжал. Если Клаус еще раз назовет меня «опекаемой», я вонжу его ему в печень прямо между выступлениями джаз-бандов. Солнце, не знающее жалости в этот августовский день, заливало город ослепительным, почти агрессивным светом, выбеливая костяные маски участников шествия и заставляя черные ленты, развешанные на кованых балконах, выглядеть обугленными шрамами на теле города. Кэтрин Пирс стояла перед зеркалом в холле, критически осматривая свой новый образ. Выбор платья был продиктован не только эстетикой, но и элементарным физическим выживанием: джинсы давно стали её персональным орудием пытки, а любая попытка втиснуться в привычные кожаные брюки заканчивалась рычанием и проклятиями на болгарском. Её выбор пал на черное платье, которое идеально балансировало на грани готического шика леди де Винтер и практичности женщины, вынашивающей наследников древнего рода. Верхняя часть платья из плотного черного джерси с рукавами до локтя облегала плечи и грудь, где вырез каре был акцентирован тяжелым, перекрученным узлом. Это была единственная часть наряда, которая еще напоминала о прежней, точеной фигуре Катерины. Ниже, сразу под лифом, начиналось безумие из жатого шифона. Ткань ложилась множеством вертикальных ярусов и асимметричных воланов, которые при каждом движении колыхались, создавая иллюзию текучей тени. Рваный, неровный подол придавал ей вид романтичной утопленницы, решившей вернуться с того света, чтобы устроить пару скандалов. Но даже этот каскад ткани не мог скрыть правду: живот Кэтрин на шестом месяце сверхъестественной беременности был монументален. Он выдавался вперед, диктуя новую осанку — чуть отклоненную назад, с ладонью, почти всегда покоящейся на изгибе плода. — Итак, — Кэтрин величественно выплыла из коридора, заставляя подол платья танцевать вокруг щиколоток. Она остановилась перед Кэролайн, вскинув подбородок. — Как я выгляжу по меркам бывшей мисс Мистик Фоллс? Только попробуй сказать что-то о «сиянии материнства», и я найду способ скормить тебя вербеновым кустам... точнее.. Кэролайн Форбс, которая сама выглядела как воплощение летнего праздника, медленно оглядела её взглядом эксперта, задержавшись на том месте, где платье натягивалось сильнее всего. — Здоровой... — Кэролайн тут же осеклась, заметив, как сузились глаза Кэтрин. — Вернее, ты по-прежнему в хорошей форме, Кэтрин, но... скажем так, масштаб впечатляет. — Хорошо, хватит! — раздраженно бросила Кэтрин, поправляя узел на груди. — Попробуй сама скрыть такой живот, когда внутри тебя круглосуточно проводят спарринги два маленьких Майклсона. Я чувствую себя так, будто проглотила пушечное ядро, обернутое в шелк. Кэролайн вздохнула, сочувственно покачав голвой. — Ты беременна, Кэтрин. Это нормально, что ты немного... прибавила в объеме. Твое тело сейчас занято созданием жизни, а не позированием для обложек. Это биология. — Кэролайн! — голос Кэтрин стал на октаву выше, а в глазах сверкнул опасный огонек. — Молчу! — Форбс вскинула ладони в защитном жесте. — Просто молчу. Идем, пока Клаус не решил, что выход в свет отменяется из-за повышенной облачности или его плохого настроения. На улице праздник уже вошел в ту стадию, когда радость граничит с истерией. Процессия Майклсонов двигалась сквозь толпу, словно ледокол сквозь рыхлый лед. Клаус шел по правую руку от Кэтрин, и его присутствие ощущалось как физическое давление. Он не просто шел рядом — он патрулировал пространство вокруг неё. Элайджа, безупречный в своем костюме даже в такую жару, занял позицию слева, его взгляд постоянно сканировал крыши и переулки. Кэролайн шла рядом с Клаусом, время от времени бросая на него многозначительные взгляды, которые тот упорно игнорировал. — Фестивали, — начал Клаус, и его голос, низкий и хриплый, перекрыл шум толпы. — Никогда не считал их чем-то важным и полным скрытого смысла. Куча людей в нелепых масках, празднующих собственное невежество. — По легенде в этот день души умерших обретают плоть, брат, — отозвался Элайджа. Он на мгновение посмотрел на Кэтрин, замечая капельку пота на её виске. Его рука едва заметно дернулась, словно он хотел предложить ей поддержку, но он вовремя сдержался. — Это день памяти и возвращения. — Души умерших, — Клаус коротко, зло усмехнулся, глядя на проходящую мимо женщину в маске черепа. — Какая чушь. Если бы мертвые могли возвращаться так просто, этот город давно бы превратился в одну большую братскую могилу. Хотя, учитывая нашу родословную, это не так уж далеко от истины. — Оставь свое недовольство где-то подальше, Клаус, — недовольно отозвалась Кэтрин. Ей было жарко, ноги начали отекать, а постоянное внимание двух Первородных начинало действовать на нервы. — Если ты собираешься ворчать всё время, я найду ближайший склеп и закроюсь там до сентября. — Конечно, — Клаус бросил на неё быстрый взгляд. В его глазах на мгновение отразилось солнце, делая их почти золотыми. Он вдруг замедлил шаг и приобнял её за плечо, чуть наклонившись к её уху, но так, чтобы рука ненавязчиво касалась верхней части её живота. — Хорошо, я могу сыграть роль слишком злого Майклсона, который прямо сейчас решит, что Катерине достаточно гулять по этой жаре, и моментально отправит её в стены нашего уютного особняка под замок. Кэтрин фыркнула, демонстративно закатив глаза, но не отстранилась. Она чувствовала тепло его ладони даже сквозь ткань платья, хотя шутка, его пальцы касались еле еле. Близнецы внутри, словно почувствовав близость отца, на мгновение затихли. — Катерине нужен свежий воздух, Никлаус, — вставил Элайджа, сохраняя невозмутимый вид. — Особенно на таком сроке. Постоянное нахождение в четырех стенах не способствует здоровому развитию. — А еще ей важно вести себя крайне осторожно! — раздражение Клауса вспыхнуло с новой силой. — А не шляться по раскаленному солнцу Нового Орлеана, от которого спасает только кольцо света и  мое терпение! Каждая тень в этом городе может прятать нож ведьмы, Элайджа. — Как всегда, — Кэролайн скрестила руки на груди, едва не столкнувшись с танцующим участником фестиваля. — Клаус зол, Кэтрин зла на Клауса, Элайджа... ну, по Элайдже, как обычно, ничего не понятно, кроме того, что он очень благороден. Всё в духе Майклсонов. Даже самый безобидный фестиваль для вас — зона боевых действий. — Угроза? — Клаус резко повернул голову к Кэролайн, и его ухмылка стала хищной. — Не так давно мать моих нерожденных детей пыталась убить чокнутая ведьма, которая считала себя умнее всех. Мой гнев более чем оправдан, дорогуша. Я не параноик, я просто единственный в этой компании, кто осознает цену ошибки. Солнце продолжало заливать Ройал-стрит беспощадным светом, выжигая тени, но для Никлауса Майклсона мир внезапно сузился до одной единственной точки в вибрирующей толпе. Его зрачки сузились, превращаясь в две вертикальные щели хищника, а на скулах заиграли желваки. — Майкл... — это имя сорвалось с его губ едва слышным, но ледяным шепотом, который заставил Элайджу мгновенно подобраться. Благородный Майклсон никогда не позволял себе расслабляться, но сейчас его спина стала прямой, как клинок, готовый к удару. — Никлаус? — короткий, резкий вопрос Элайджи повис в воздухе, полном шума и смеха. — Кэролайн, проследи за ней! — Клаус не просил, он отдавал приказ, который не подразумевал обсуждений. Его рука, еще секунду назад почти нежно касавшаяся плеча Кэтрин, теперь жестко толкнула её в сторону блондинки. В этом жесте была вся его суть: защитить свое наследие любой ценой, даже если цена — грубость. — Что там? — Кэролайн едва успела подхватить Кэтрин за плечо, удерживая её на ногах. Её глаза округлились, когда она увидела выражение лица гибрида. Это было не просто раздражение — это был первобытный ужас, замаскированный под ярость. — Элайджа, за мной! — Клаус сорвался с места, не оборачиваясь. Его фигура мгновенно размылась в толпе, и Элайджа, бросив лишь мимолетный, полный невысказанной тревоги взгляд на Кэтрин и её подчеркнутый черным шифоном живот, метнулся следом за братом. — Прекрасно! — Кэролайн выдала улыбку, полную чистейшего сарказма, плотнее перехватывая Кэтрин под локоть. — Чуть что — и сразу всё на мои хрупкие плечи. Добро пожаловать в семейный подряд Майклсонов, Кэтрин. Сначала они обещают нам вечность, а потом сбегают за призраками, оставляя нас разгребать этот карнавальный мусор. Кэтрин же, вопреки ожиданиям, не ответила колкостью. Она замерла, став подозрительно тихой. Её пальцы, впившиеся в предплечье Кэролайн, мелко дрожали. Она прислушивалась. Не к музыке, не к крикам зазывал, а к тому странному, липкому ощущению внизу живота, которое начало пульсировать в такт барабанам. Клаус скрылся, уводя за собой единственную реальную защиту, и в этот момент Кэтрин почувствовала себя так, словно с неё заживо содрали кожу. Хаос фестиваля внезапно стал плотным. Группа людей в костяных масках окружила их, закружив в нелепом, пугающем танце. — Кэролайн, мне это не нравится... — начала было Кэтрин, но фраза оборвалась на полуслове. Произошло это мгновенно. Кэролайн, со всей её вампирской скоростью и боевым задором, просто... исчезла. Кто-то, обладающий силой, превосходящей воображение, выдернул блондинку из толпы так резко, что Кэтрин даже не успела заметить направление движения. Хватка на её локте разжалась, оставив лишь ощущение пустоты. — Кэролайн! — позвала Кэтрин, оборачиваясь вокруг своей оси. Но вокруг были только маски. Пустые глазницы черепов, раскрашенные лица и бесконечный, надрывный джаз, который теперь казался похоронным маршем. И тут пришла боль. Она была не похожа на обычные толчки близнецов. Это был резкий, раскаленный спазм, который ударил в основание позвоночника и разошелся по всему телу, заставляя Кэтрин согнуться пополам. Она пошатнулась, натыкаясь на прохожих, и с трудом добралась до ближайшего фонарного столба. Облокотившись о холодный металл, она вцепилась в него так, что ногти заскрежетали по краске. — Пожалуйста... только не сейчас... — прошипела Пирс сквозь стиснутые зубы, прижимая ладонь к животу под слоями шифона. — Маленькие дьяволята, подождите... еще не время... — Похоже, нам было суждено встретиться вновь, — этот голос, медовый и ядовитый, разрезал шум толпы. Перед Кэтрин, словно соткавшись из праздничного марева, возникла Женевьева. На ней не было маски, и её рыжие волосы горели на солнце, как свежая кровь. На губах ведьмы играла торжествующая, почти сочувственная улыбка. — Не будем устраивать концерты прилюдно, дорогая, — Женевьева сделала шаг вперед, и Кэтрин почувствовала, как воздух вокруг неё застыл, становясь магической тюрьмой. — Твои дети слишком ценны, чтобы рождаться на грязной мостовой под звуки дешевого оркестра. Прежде чем Кэтрин успела хотя бы обнажить клыки, она почувствовала резкий укол в шею. Шприц с концентрированной вербеной опустошился мгновенно. Глаза леди Пирс закатились, её пальцы разжались, выпуская холодный металл столба. Церковь святой Анны — место, которое должно было дарить спасение, но превратилось в монументальный склеп для надежд Кэтрин Пирс. Каменные своды, когда-то видевшие смиренные молитвы, теперь отражали лишь глухие удары каблуков и тяжелое, рваное дыхание женщины, чье тело стало для нее одновременно и храмом, и темницей. Кэтрин очнулась от резкого толчка. Сознание возвращалось кусками, как битое зеркало, в котором отражалась лишь собственная беспомощность. Её тащили к каменной стойке — массивному алтарю, где раньше теплились лампады и стояли стройные ряды свечей. Теперь там было пусто. Только холодный, безразличный гранит, готовый впитать любую жидкость, будь то святая вода или кровь древнего двойника. — Нет... — голос Кэтрин прозвучал как надтреснутый шепот. Она попыталась рвануться, вызвать ту самую вампирскую искру, что пятьсот лет помогала ей выходить сухой из воды, но внутри была лишь вата. Вербена, влитая в её вены, действовала как жидкий свинец, парализуя мышцы и блокируя регенерацию. Но хуже всего была магия — она ощущалась как невидимые тиски, сжимающие кости. Твила когда-то рассказывала ей о заклинаниях подавления, превращающих хищника в беззащитную человеческую оболочку. Сейчас Кэтрин чувствовала каждое лишнее движение, каждую тяжелую унцию своего веса. — Катерина, это необходимо, — Женевьева шла впереди, её голос был лишен злобы, в нем сквозила фаталистическая уверенность фанатика. Моник и Эбигейл, юные ведьмы Жатвы с лицами, застывшими в масках праведного гнева, тащили Кэтрин по маленьким каменным ступеням алтаря. Их пальцы впивались в её кожу, оставляя темные пятна, которые не заживали. — Отпустите! Зачем вам это?! Нет! — Кэтрин брыкалась с отчаянием загнанного зверя. Она двигала ногами, пытаясь ударить Моник, извивалась всем телом, но живот — этот огромный, тяжелый плод союза с монстром — мешал ей. Она чувствовала себя перевернутой на спину черепахой. Гордость леди Пирс крошилась под натиском физической немощи. Под черным шифоном платья дети устроили настоящую бурю, словно чувствуя, что воздух вокруг пропитан смертью. — Твои дети — это проклятие, которое нельзя призывать в этот мир! — Женевьева обернулась, её рыжие волосы полыхнули в полумраке церкви. — Они — аномалия, Катерина. Ошибка природы, которую предки приказали исправить. Прости меня. Ведьма покачала головой, и в этом жесте было столько притворного сочувствия, что Кэтрин захотелось выплюнуть свои легкие ей в лицо. Кэтрин тяжело дышала, глядя в высокий сводчатый потолок. Впервые за века она не знала, как бороться. Её обычный арсенал — соблазнение, предательство, ложь — здесь был бесполезен. Кэролайн наверняка лежала где-то в сточной канаве с перерезанным горлом, а Клаус... Клаус и Элайджа были слишком далеко, увлеченные призраками прошлого. — Пожалуйста... — её голос дрогнул, и Кэтрин с ужасом почувствовала, как по щекам катятся горячие слезы. Она ненавидела себя за эту слабость. Но страх был не за свою жизнь — к смерти она привыкла. Она боялась за тех двоих, что толкались внутри, за это «продолжение», которое Клаус научился лелеять в редкие минуты тишины. Она помнила его взгляд, когда он смотрел на её живот — в нем не было жажды власти, только тихая, почти человеческая нежность. — Нет! — закричала она, когда Моник и Эбигейл рывком уложили её на алтарь и начали раздвигать её ноги, готовясь к ритуальному вмешательству. — Не смейте! В паре миль от церкви, в лабиринте переулков Французского квартала, Никлаус Майклсон замер, глядя на пустую стену, где только что видел фигуру своего отца. — Это иллюзия, — выплюнул он, и его голос был похож на хруст ломающихся костей. — Элайджа. Благородный Майклсон, чье лицо превратилось в маску из застывшего мрамора, кивнул. Его глаза сканировали пространство. Он чувствовал, как нить, связывающая их с Катериной, натянулась до предела. — Катерина, — произнес он, и в этом одном слове было больше тревоги, чем в томах поэзии. Клаус не стал тратить время на проклятия. Он исчез в размытом пятне вампирской скорости, и Элайджа не отставал ни на дюйм. Они двигались синхронно, как два карающих меча. — Церковь святой Анны, — прошипел Клаус сквозь стиснутые зубы, когда они вылетели на открытую площадь. — Я чувствую её кровь. Магия Женевьевы фонит на весь квартал, как дешевый бордель. — Увы, вам придется подождать, — голос раздался из тени колонн. Перед ними возникли несколько вампиров — отступники, наемники Марселя и просто те, кому Женевьева пообещала место под солнцем в новом мировом порядке ведьм. Они стояли плотной стеной, преграждая путь к дверям церкви. Лицо Клауса исказилось в гримасе такого первобытного гнева, что даже старые камни мостовой, казалось, вздрогнули. Рядом с ним Элайджа медленно снял пиджак, аккуратно сложив его — его гнев всегда был холодным, выверенным и от того еще более смертоносным. Глаза Никлауса вспыхнули ярко-желтым пламенем гибрида. Темные вены проступили под глазами, пульсируя от избытка силы. Он не видел перед собой препятствий, он видел только угрозу своему будущему. Своим двум волчатам. Своей любви, которую он так долго отрицал. — Уйдите с дороги, — начал Элайджа почти ласково, поправляя запонку. — Или я гарантирую вам вечность, проведенную в попытках собрать свои тела по кускам. Клаус не стал ждать ответа. С животным рыком он бросился вперед. Первый вампир потерял голову раньше, чем успел поднять руку. Под сводами святой Анны, где когда-то искали прощения, теперь царил первобытный ужас. Каменный алтарь, на котором растянули Кэтрин, казался ледяным даже сквозь слои черного шифона её платья. Кэтрин продолжала бороться. Даже лишенная своей сверхъестественной грации, даже пригвожденная к камню магией и вербеной, она оставалась хищником, зажатым в угол. Её пальцы скребли по граниту, оставляя белесые борозды, а в глазах полыхало то самое пламя, которое не смог потушить даже Клаус за пятьсот лет охоты. — Только попробуй тронуть меня, тупая сука! — выплюнула Кэтрин, и в её голосе было столько яда, что Женевьева невольно вздрогнула. В следующее мгновение, воспользовавшись тем, что ведьма наклонилась слишком близко, Кэтрин резко подалась вперед и с животной яростью вонзила зубы в запястье Женевьевы. Раздался хруст, и рыжая ведьма вскрикнула, отшатнувшись. Но триумф был недолгим. Моник Деверо, чье лицо напоминало застывшую посмертную маску, наотмашь ударила Кэтрин по лицу. Пощечина была такой силы, что голова Кэтрин мотнулась в сторону, а губа мгновенно лопнула, окрашивая подбородок алым. Моник не остановилась на этом: она жестко перехватила челюсть Кэтрин, вдавливая пальцы в кожу так, что та не могла даже вздохнуть. — Держите её крепче! — прошипела Женевьева, прижимая окровавленное запястье к груди. Её лицо, обычно сохранявшее маску холодного спокойствия, теперь исказилось от напряжения и плохо скрываемого страха. — Кэтрин, своим сопротивлением ты только мешаешь родиться детям! Ты убьешь их раньше, чем они увидят свет! Женевьева повысила тон, срываясь на крик, и властным жестом сжала руку Эбигейл, приказывая той удерживать ноги Кэтрин с удвоенной силой. Это было жалкое зрелище: три ведьмы против одной ослабленной женщины, но даже в таком состоянии Кэтрин внушала им трепет. Если бы к ней сейчас вернулась хотя бы капля той силы, что текла в её жилах веками, эти девчушки Жатвы разлетелись бы по стенам церкви кровавыми брызгами. — Клаус оторвет вам головы за меня! — прохрипела Кэтрин, едва Моник чуть ослабила хватку на её лице. Она откинула голову на холодный камень алтаря, и в этот момент новая волна боли, куда более мощная и сокрушительная, чем все предыдущие, разорвала её сознание. Кэтрин закричала — этот звук, полный первобытной муки, отразился от высоких сводов и унесся вверх, к безмолвным статуям святых. Схватка была невыносимой; казалось, всё её тело выворачивают наизнанку раскаленными щипцами. Память предательски подбросила фрагменты из 1490 года: та же беспомощность, те же крики и то же ледяное осознание, что её жизнь ей больше не принадлежит. Но тогда она была напуганной девочкой, а сейчас... сейчас внутри неё бились два наследника самого опасного существа на планете. И думать об этом — о том, как спасти их, как вырвать их из рук этих фанатичек — было последним, на чем она могла сконцентрироваться сквозь пелену агонии. Белоснежная ткань, которую Женевьева расстелила на колени Пирс в тот миг, когда Кэтрин оказалась в её власти, теперь стремительно меняла цвет. В нескольких зонах она была густо пропитана кровью, которая яркими пятнами проступала сквозь черный шифон разорванного платья. — Тужься! Еще сильнее! Кэтрин, постарайся, черт тебя дери! — Женевьева командовала процессом, её окровавленные руки лихорадочно двигались. Она больше не изображала милосердие; она была проводником ритуала, который должен был завершиться сегодня. Кэтрин хотелось плюнуть ей в лицо. Хотелось прокричать: «Я не первый раз рожаю, лицемерка чертова! Я выжила там, где ты бы сгорела за секунду!». Но слова застревали в горле вместе с хрипами. Пирс понимала — своим холодным, расчетливым разумом, который не покинул её даже в аду, — что если она продолжит сопротивляться сейчас, то проиграет главную битву в своей жизни. Дети могли погибнуть прямо здесь, на этом холодном алтаре, так и не узнав, что их отец готов был сжечь мир ради их первого крика. Свет, пробивающийся сквозь витражи, больше не казался божественным — он падал на алтарь грязными, кровавыми пятнами, выхватывая из темноты искаженное мукой лицо Кэтрин и торжествующий блеск в глазах Женевьевы. — Дыши глубже, давай, Кэтрин! — голос Женевьевы сорвался на резкий, почти истерический тон. Её глаза лихорадочно метались между широко разведенными коленями Кэтрин и её лицом, которое с каждой секундой всё больше напоминало посмертную маску, если бы не пылающий в глубине зрачков яростный огонь жизни. — Вдох... Тужься! Я вижу головку первого малыша! Сильнее! Кэтрин, еще раз! Кэтрин вскрикнула. Этот звук не был похож на человеческий голос — это был надрывный, гортанный хрип существа, которое разрывают изнутри. Она впилась ногтями в края каменного алтаря так сильно, что известковая пыль забилась под её идеальный маникюр, а костяшки пальцев побелели. Черный шифон её платья, безнадежно испорченный и пропитанный потом и кровью, каскадом свисал со стойки, напоминая крылья поверженного ворона. В этот самый момент дубовые двери церкви, укрепленные магией и веками истории, содрогнулись. Клаус и Элайджа, оставив позади гору обезображенных трупов, ворвались внутрь. Они двигались на пределе вампирской скорости — два размытых пятна, несущих смерть. — Катерина! — крик Клауса едва не обрушил старые своды. Он выглядел как истинный монстр из легенд: лицо забрызгано чужой кровью, глаза пылают золотом гибрида, а вены под глазами пульсируют, словно живые черви. Элайджа не отставал ни на шаг, его безупречный вид был окончательно принесен в жертву этой ночи — рубашка расстегнута, на лице — ледяная решимость человека, которому нечего терять. Но Женевьева была готова к их триумфальному возвращению. — Эбигейл! — резко скомандовала она, даже не оборачиваясь. Эбигейл вскинула руки, и мощнейшая волна магической энергии ударила Клауса в грудь. С глухим, костедробильным звуком гибрида впечатало в каменную стену. Он не успел даже рыкнуть, как невидимые путы пригвоздили его к поверхности, оставляя висеть в нескольких футах над полом под невыносимым напряжением магии Жатвы. Каждое его движение вызывало сноп искр и волну боли, от которой обычный вампир давно бы превратился в пепел. Моник в свою очередь действовала с хирургической точностью. Пока Элайджа готовился к прыжку, она резким жестом вырвала массивный кусок дерева из ближайшей колонны. Обломок, острый как копье, пронзил воздух и вонзился Элайдже точно в сердце. Благородный Майклсон замер, его глаза широко распахнулись, а пальцы судорожно вцепились в дерево. С тихим вздохом он осел на колени, его кожа начала стремительно покрываться серыми венами дессикации. — Элайджа! — прорычал Клаус сквозь стиснутые зубы. Его челюсть свело от ярости. Взгляд Клауса метнулся от брата к алтарю. Гнев, который он испытывал, был за пределами понимания — это была не просто жажда мести Женевьеве. Это было удушающее бессилие от того, что он, Первородный гибрид, стоит в десяти шагах и не может коснуться Кэтрин. Он видел её — растерзанную, слабую, на этом проклятом камне. Где-то в городе Реббека и Кэролайн лежали под действием вербены, и он знал, что над его сестрой ведьмы постарались особенно изощренно, чтобы она не смогла вмешаться. — Клаус! — Кэтрин выкрикнула его имя, и в этом крике было столько надежды и боли, что у Майклсона внутри что-то окончательно надломилось. Он видел, как она смотрит на него — не как на врага, а как на единственную опору в этом кошмаре. Женевьева же, игнорируя хаос за спиной, продолжала свое дело. — Почти! Кэтрин, тужься сильнее, ты должна! — голос ведьмы стал выше, она почти пела эти слова. Кэтрин издала финальный крик — долгий, пронзительный, затихающий под высокими куполами. И в этот миг тишину церкви разорвал другой звук. Тонкий, надрывный, полный жизни плач. Первый младенец появился на свет. На лице Женевьевы расцвела легкая, почти нежная улыбка, когда она подняла окровавленного, крошечного ребенка в своих руках, демонстрируя его залу, словно трофей. Глаза Клауса расширились. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Эбигейл, заметив его реакцию, еще сильнее впечатала его в стену для общей профилактики, так что камни за его спиной треснули. Но Клаус не чувствовал боли. Он смотрел на ребенка. Своего сына. Это не был «сосуд» или «гибрид» — это был крошечный комок жизни, его кровь, его черты. В этот миг Клаус готов был лелеять это хрупкое создание вечно, если бы только его руки не были прикованы к стене. — Поздравляю, Клаус, — отозвалась Женевьева, передавая младенца в руки Моник. Кэтрин сама на мгновение замерла. Её дыхание сбилось, она смотрела на малыша расширенными глазами, в которых стояли слезы. По её вискам тек пот, смешиваясь с кровью от пощечины. На долю секунды в этой проклятой церкви воцарился мир. — Первым у тебя родился сын, — Женевьева бросила быстрый взгляд на Клауса, но её триумф длился недолго. Кэтрин внезапно выгнулась дугой, и новый, еще более резкий вскрик сорвался с её губ. Боль нахлынула с удвоенной силой, вышибая из легких остатки воздуха. Кажется, Кэтрин на мгновение забыла в этом агонизирующем тумане, что она — мать близнецов, и второй наследник Майклсонов не собирался дожидаться, пока его родители закончат обмениваться драматичными взглядами. — Кэтрин, не расслабляйся! — закричала Женевьева, снова наклоняясь над ней. — Второй ребенок идет! Давай, Пирс, покажи, на что ты способна! Кэтрин вцепилась в руку Женевьевы, оставляя на её коже глубокие борозды от ногтей. Её внутренняя ирония на мгновение проснулась сквозь боль: «Конечно, давайте устроим из этого вечеринку. Кто еще хочет выйти из моего тела сегодня?». Но сарказм быстро сменился новой волной схватки, которая заставила её снова забыть, как дышать. Клаус наблюдал за этим, его пальцы судорожно скребли по стене, пытаясь вырваться. Он видел каждое движение Кэтрин, каждую каплю пота на её коже. Он любил этих детей еще до их рождения, но сейчас, увидев первого, он понял, что готов уничтожить саму реальность, лишь бы второй ребенок оказался в безопасности, а Кэтрин перестала кричать. — Давай, Катерина... — прошептал он одними губами, и в его взгляде была такая мягкость, адресованная её животу, что Женевьева на мгновение отвела глаза. — Давай, любовь моя. Еще немного. Женевьева суетилась у алтаря, её руки, облаченные в окровавленные перчатки, двигались с пугающей четкостью. Она то и дело бросала косые, лихорадочные взгляды на Кэтрин, чье состояние балансировало на грани жизни и окончательного забытья. Внутри рыжей ведьмы шла своя война: она прекрасно осознавала, что сценарий уже написан не ей. Ритуал требовал завершения — дети должны были родиться, чтобы тут же стать платой за магическое могущество, и эта мысль заставляла Женевьеву вздрагивать при каждом шорохе за спиной. Поэтому взволнованной, напряженной и почти безумной здесь была не только Кэтрин. Кэтрин вскрикнула в очередной раз, и этот звук, пропитанный первобытным ужасом и физическим истощением, отразился от каменных стен, заставляя Клауса на стене извиваться в путах с удвоенной силой. — Кэтрин, ну же! Ребенок уже на подходе... — отозвалась Женевьева, резким движением поправляя белую простынь на коленях Кэтрин. Ткань уже давно перестала быть белой; она превратилась в багровое знамя этой жуткой ночи, пропитавшись кровью древнего двойника. — Я... — Кэтрин начала фразу, жадно хватая ртом воздух в короткую передышку между схватками. Её лицо было бледным, как мрамор колонн вокруг, а губы — синими. — Вырву... тебе... сердце... — каждое слово давалось ей с трудом, словно она выплевывала камни, но яд в её голосе не исчез даже сейчас. Сразу после этой угрозы Кэтрин закричала снова, выгибаясь дугой на холодном граните. — Вот... вот он! — Женевьева почти торжествовала, её пальцы нащупали новую жизнь. — Головка есть... еще немного, Катерина! — ведьма повысила голос до крика, стараясь пробиться сквозь пелену боли, в которую была погружена Кэтрин. Последний, надрывный крик сошел с уст Кэтрин, переходя в сдавленный хрип. — Девочка... — выдохнула Женевьева с какой-то странной, болезненной улыбкой. В ту же секунду церковь наполнилась вторым плачем — более тонким, но таким же требовательным, как и первый. Второй младенец, наследница Майклсонов, заявила о своем существовании. Женевьева быстро, почти механически, замотала дитя в чистую белую ткань, точно так же, как она сделала это с первым мальчиком всего несколько мгновений назад. Взгляд Кэтрин, затуманенный и лихорадочный, метался между двумя свертками и лицом Женевьевы. В её голове не было места сарказму, только звериный инстинкт защиты того, что она вынашивала вопреки всему миру. Женевьева сделала осторожный шаг назад от алтаря, прижимая к себе новорожденную. — Дай... — Кэтрин едва шевелила губами, её дыхание было рваным и свистящим. — Дай мне подержать хотя бы её... Ладони Кэтрин, испачканные в собственной крови, дрожа поднялись навстречу ведьме. Это был жест такой обезоруживающей уязвимости, что в глазах Женевьевы на мгновение промелькнула тень сочувствия — редкая гостья в душе той, кто предал Первородных. Молча, словно подчиняясь высшему закону материнства, Женевьева подошла ближе и осторожно опустила девочку в руки Кэтрин. Когда Кэтрин почувствовала тепло этого маленького существа, её пальцы, привыкшие убивать и красть, сомкнулись на свертке с невероятной осторожностью. Она боялась даже дышать, чтобы не напугать этот хрупкий комок жизни. Кэтрин не могла вымолвить и слова. После пятисот лет вампирского всемогущества эта человеческая, предельная мука напомнила ей о том, кем она была когда-то — Катериной из Болгарии, у которой когда-то уже отнимали дитя. Сейчас всё её существо кричало о том, что вампиризм, её сила и бессмертие были лишь жалкой иллюзией по сравнению с этой реальностью. — Нет! — внезапный, разрывающий перепонки крик Клауса заставил всех вздрогнуть. Кэтрин замерла. Она не успела увидеть вспышку торжества на лице Моник, не успела почувствовать движение за своей спиной. Всё, что она ощутила — это чудовищный, тупой удар в области лопаток. Деревянный кол, грубо обтесанный и пропитанный магией, вонзился в её спину и с мерзким хрустом пробил сердце. Младенец на руках Кэтрин, который только начал успокаиваться, снова залился криком. Девочка надрывалась так, словно через касание чувствовала, как жизнь покидает её мать, как рвутся незримые узы. Странный, неразборчивый хрип сорвался с губ Кэтрин; её глаза, еще секунду назад полные нежности, остекленели. Она бессильно рухнула назад, откинув голову на каменную поверхность алтаря. Её руки безвольно разжались, и Женевьева резким движением перехватила девочку, не давая ей упасть вслед за мертвой матерью. Клаус на стене зашелся в безумном рыке, его лицо исказилось в такой гримасе горя и ярости, что Эбигейл пришлось усилить магическое давление, чтобы его тело просто не разорвало стену. Он смотрел на неподвижную Кэтрин, на её раскинутые руки и на то, как Женевьева уносит его детей прочь. В этот момент Клаус Майклсон перестал быть просто гибридом — он стал воплощением самой смерти. Ведьмы исчезли из церкви святой Анны так же стремительно, как и появились, оставив после себя лишь эхо младенческого плача и запах остывающей магии. Магия Эбигейл, державшая Клауса в невидимых тисках у стены, спала только тогда, когда ведьмы Жатвы ушли на достаточное расстояние, скрывшись в лабиринтах Французского квартала. Элайджа очнулся спустя неопределенное количество времени. Первое, что он почувствовал — это тупая, пульсирующая боль в груди, где еще недавно находился деревянный обломок. Движения его были медленными, рваными; он вырвал кол из собственного сердца с сухим, отвратительным звуком, и его кожа начала медленно восстанавливать свой естественный оттенок, избавляясь от серой сетки дессикации. Картина, представшая перед его глазами, была достойна лучших полотен Данте. Голова Кэтрин покоилась на коленях Клауса. Её темные волосы, спутанные и влажные от пота, рассыпались по его окровавленным джинсам. Руки Кэтрин безжизненно упали на холодный пол церкви, а пальцы, которые еще недавно с такой нежностью сжимали новорожденную дочь, теперь были полуоткрыты, словно в немой мольбе. Клаус сидел на том самом каменном полу, привалившись спиной к серому алтарю, на котором застыла кровь — смесь его наследия и её жизни. — Катерина... — сошло с губ Элайджи едва слышным, надломленным шепотом. Он рванулся к брату, буквально упав на колени с другой стороны от тела. Его безупречный костюм был безвозвратно испорчен, но Элайджа этого не замечал. Весь его мир сузился до бледного лица женщины, которую он любил вопреки логике, времени и здравому смыслу. — Они воткнули кол ей в спину, — начал Клаус, не поднимая взгляда на брата. Его голос был лишен эмоций, он звучал как скрежет металла по льду. — Прямо в сердце. У неё на руках была наша дочь... — Клаус произнес это в холодном, злом тоне, который не обещал ничего, кроме тотального уничтожения всего живого на пути Майклсонов. Его пальцы, дрожа, гладили Кэтрин по волосам, но в этом жесте было больше ярости, чем нежности. Элайджа не отрывал взгляда от Кэтрин. Его ладонь, всё еще хранящая следы магического ожога, потянулась к её щеке. Когда кончики его пальцев коснулись холодной, серой кожи, Элайджа почувствовал, как в его собственной груди сердце словно пронзили белым дубом повторно. Тишина церкви давила на перепонки, прерываясь лишь тяжелым, звериным дыханием Клауса. — Они убили её, Элайджа, — сказал Клаус, наконец подняв взгляд на брата. В его глазах полыхала такая концентрированная ненависть, что воздух вокруг них, казалось, начал вибрировать. — Они забрали детей и убили их мать на моих глазах. Клаус смотрел на Элайджу, и в этом взгляде не было места для сочувствия — только для пакта о мести. Он видел в детях свое чистое продолжение, свою возможность начать всё сначала, и сейчас эта возможность висела на волоске в руках Женевьевы. Именно в тот момент, когда более никакой надежды не должно было быть, когда законы природы и вампиризма окончательно подписали приговор, Кэтрин резко, с судорожным вдохом, распахнула глаза. Это было похоже на чудо и на кошмар одновременно. Её зрачки были расширены, а в глубине их на мгновение вспыхнуло то самое золото, которое обычно принадлежало только Клаусу. Серая кожа на лице и шее начала возвращаться в прежнее состояние с невероятной скоростью; вены наливались силой, а магическая рана в сердце затягивалась, выталкивая остатки древесины. — Катерина... — Элайджа отшатнулся на сантиметр, его лицо исказилось от смеси ужаса и безумного облегчения. Он прижал ладонь к её груди, помогая. — Дети, — твердо сказала Кэтрин, тяжело дыша и пытаясь сфокусировать взгляд на сводах церкви. Она приподнялась на локтях, её движения были резкими, лишенными прежней вампирской плавности — теперь в них была хищная мощь. — Меня спасли мои дети... — она сказала это, глядя прямо в глаза Элайдже. В её взгляде, обычно полном сарказма и недоверия, никогда не было столько искренней, почти религиозной благодарности. Кровь младенцев-гибридов, циркулировавшая в её системе, совершила невозможное: она вернула её из мертвых, сделав частью их темной стаи. — Женевьева, — Клаус мгновенно поднялся с пола, его фигура выпрямилась, как натянутая струна. С него словно спала пелена горя, уступив место ледяному расчету. Кэтрин последовала его примеру. Несмотря на то, что её тело только что перенесло роды и клиническую смерть, она поднялась, пошатываясь. Элайджа тут же оказался рядом, подхватив её под локоть, помогая обрести равновесие. Его пальцы бережно сжимали её руку, словно проверяя, не исчезнет ли она снова. — Я не могу позволить им умереть, Клаус, — Кэтрин отстранилась от Элайджи, расправляя плечи. Она посмотрела на свои руки, на разорванный черный шифон платья, залитый кровью. — Не после стольких чертовых мучений. Я прошла через пятьсот лет бегов и этот адский алтарь не для того, чтобы какая-то рыжая ведьма пустила моих детей на магические ингредиенты. Она развернулась и пошла к выходу из церкви. Её походка была уверенной, голова — высоко поднятой, а взгляд — устремленным вперед. Она шла мимо опрокинутых скамей и разбитых статуй как ни в чем не бывало, и эта демонстративная несокрушимость заставила Клауса невольно усмехнуться. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на истинное восхищение. — Теперь я узнаю настоящую Катерину, — отозвался Клаус, поплевшись за ней следом. Его шаги были тяжелыми, предвещающими бурю. — Добро пожаловать в семью, любовь моя. Пойдем заберем то, что принадлежит нам. Элайджа шел последним, его взгляд был прикован к спине Кэтрин. Он видел, как она поправляет волосы, как в её движениях просыпается та самая змеиная грация, дополненная новой, первобытной силой. Женевьева положила обоих младенцев на холодный, изъеденный временем камень плиты центрального склепа. Белые платья ведьм — Женевьевы, Эбигейл и Моник — ярко выделялись на фоне серых надгробий, словно три савана. Кинжал в руках Женевьевы, отточенный с хирургической точностью, ловил скудные отблески лунного света, обещая быструю, но необратимую развязку. — О, Великие Силы этого города, — голос Женевьевы зазвучал в гулкой тишине кладбища, переплетаясь с завыванием ветра в кронах деревьев. — Вы, чьи кости кормят эту землю, и чья ярость течет в наших венах! Женевьева вознесла кинжал над первым младенцем. Её руки заметно дрожали, выдавая внутренний надлом. В её глазах, обрамленных рыжими ресницами, горело не только фанатичное упорство, но и глубокое бессилие. Она знала: если не нанесет удар она, предки найдут способ сделать это еще более болезненно. — Я приношу вам первенцев из рода Майклсонов! Плод, оскверненный кровью монстра и ложью двойника! — Женевьева сделала глубокий вдох, её голос окреп, наполняясь вибрирующей магической силой, от которой воздух вокруг алтаря заискрился. — Пусть эти чистые души станут пламенем, которое выжжет скверну из Квартала. Пусть их дыхание, что не успело познать мир, вернет силу тем, кто был предан и забыт! В это же время у массивных кованых ворот кладбища раздался грохот. — Элайджа, я слышу её! — Кэтрин ворвалась на территорию Лафайет, её шаги были тяжелыми, а движения — по-прежнему резкими из-за неостывшей ярости и новой силы в венах. — Я чувствую их! Каждую клеточку! Кэтрин, не раздумывая, схватилась за кованую железную деталь одного из склепов и с оглушительным скрежетом вырвала её из камня, сжимая в руках как импровизированное оружие. Но город мертвых словно ожил против них. Мотая уже третий круг по узким тропинкам между склепами, они неизменно возвращались к одним и тем же воротам. Лабиринт, созданный магией ведьм, не выпускал их к цели. — Женевьева, — в холодном, вибрирующем гневе отозвался Элайджа. Его лицо было бледным, а челюсти сжаты так сильно, что на скулах перекатывались желваки. Каждое мгновение промедления ощущалось им как физический удар. — Как она достала меня этими иллюзиями! — Кэтрин бросила железную палку на землю с раздражением, которое едва не переходило в истерику. Её инстинкты кричали, что время на исходе. — Катерина, — начал Клаус, пытаясь остановить её хаотичные движения. Его взгляд был направлен в пустоту, он пытался учуять малейшее колебание энергии. — Что?! — взорвалась Кэтрин, оборачиваясь к нему. В её глазах плясали безумные искры. — Мою дочь и сына хотят принести в жертву чокнутые ведьмы, а мы не можем найти выход из этой дешевой иллюзии! — Впервые за пятьсот лет Пирс чувствовала себя настолько эмоционально обнаженной. Сарказм, который обычно служил ей щитом, сейчас трещал по швам под давлением материнского ужаса. — Они живы, — отрезал Элайджа, его голос прозвучал как удар колокола. — Я слышу биение их сердец. Совсем близко. Элайджа сделал еще несколько осторожных шагов, приближаясь к склепу, который на первый взгляд ничем не отличался от сотни других, но воздух рядом с ним дрожал, как над раскаленным асфальтом. Он дотронулся ладонью до серого камня, и пространство вокруг склепа пошло рябью. — Нет, это мираж! — Кэтрин словно зарядилась новой энергией, видя, как реальность поддается. Она шагнула вперед, проходя сквозь невидимую завесу. — Ведьмы обожают такие шутки для своих учеников, чтобы проверить их знания. Только вот я не ученица, я — их худший кошмар. Мираж окончательно рассеялся, открывая вид на центральную площадь кладбища. Клаус, Элайджа и Кэтрин метнулись вперед тяжелыми, синхронными шагами. Кэтрин шла посередине, чуть впереди мужчин, напоминая разъяренную волчицу, идущую по следу. — Только попробуй! — выкрикнула Кэтрин, завидев Женевьеву, которая уже занесла руку с кинжалом для финального рывка. Моник мгновенно среагировала. Она вскинула руку, и мощный поток телекинеза заставил Клауса и Элайджу отлететь на несколько метров, впечатывая их в стены соседних склепов. — Женевьева, быстрее! Не слушай их! — крикнула Моник, её глаза были полны фанатичного безумия. Кэтрин издала тяжелый, гортанный рык. Боль в голове от магии Моник была невыносимой, словно в виски вкручивали раскаленные сверла, но она не сдавалась. Она продолжала ползти вперед по земле, скребя ногтями камни. Ведьмы метали в них магические разряды, словно те были простым пушечным мясом, призванным отвлечь их от главного. Внезапно в самом эпицентре борьбы, прямо между склепами, возникла фигура. Марсель появился словно из ниоткуда. В его руках блеснула маленькая многолучевая железная звезда — артефакт, способный нанести тысячу ударов в мгновение ока. Марсель метнул её с ювелирной точностью. Звезда угодила прямо в грудь Женевьевы, заставив ведьму замереть на месте. Боль от тысяч невидимых порезов парализовала её тело, и кинжал с глухим звоном выпал из её дрожащих рук на землю. Марсель в ту же секунду оказался у алтарной плиты. Подхватив обоих младенцев, он с вампирской скоростью исчез в тенях кладбища, прежде чем ведьмы успели осознать потерю. Клаус и Элайджа, почувствовав, что давление магии ослабло, когда Женевьева вышла из строя, принялись завершать начатое. Это была не битва, а казнь. Клаус одним рывком сократил расстояние до Моник и, не давая ей произнести ни звука, вырвал её сердце, отбросив безжизненное тело в сторону. Элайджа в то же время расправился с Эбигейл: с сухим хрустом он сломал ей обе руки и, поддавшись первобытной ярости, вцепился в её глотку зубами, обрывая жизнь последней из помощниц. В конечном счете всё закончилось. На кладбище снова воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием троих выживших. Кэтрин стояла посреди этого побоища, пытаясь унять дрожь в руках. Её лицо было перепачкано грязью и кровью, а взгляд оставался отсутствующим. — Если я еще не сошла с ума... — начала Кэтрин, медленно подходя к Элайдже и опираясь на его плечо. — Марсель же... он разве не в гробу лежал? — она чуть нахмурилась, пытаясь собрать осколки логики в голове. — Вселенная любит сюрпризы, Катерина, — Клаус вытер кровь с подбородка, его глаза всё еще опасно светились. — Особенно в этом городе. Спустя час, когда солнце смеянялось ночной луной, они вернулись в особняк. Все трое выглядели как призраки, сошедшие с полей сражений — окровавленные, измотанные, но живые. Клаус первым вошел в детскую спальню. Марсель стоял в центре комнаты, прямо над массивной колыбелью из темного дерева. Оба младенца, уставшие от криков и магии, теперь тихо лежали в одной кроватке, тесно прижавшись друг к другу под теплым одеялом. — Отойди, — бросила Кэтрин. Она бесцеремонно оттолкнула Марселя плечом, пробираясь к кроватке. Её дыхание выровнялось только тогда, когда она увидела мерное вздымание их маленьких грудных клеток. Она выдохнула, прижимая ладонь к губам. — Как мило, — хмыкнул Марсель, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. — Ни «спасибо», ни «пожалуйста». Всегда в духе Майклсонов. — В его голосе звучала привычная язвительность, скрывавшая усталость. — Марселус, — Клаус сделал несколько медленных шагов, подходя к своему бывшему протеже. Он положил тяжелую ладонь ему на плечо, и в этом жесте было непривычно много веса. — Не думай, что у нас союз, Клаус, — Марсель резко повел плечом, но руку Клауса не сбросил. — Дети ни при чем в наших войнах. Я не мог позволить им умереть, даже если раньше хотел отнять их силу для своих целей. — Он сделал паузу, глядя на детей. — Ребенок — это святое. Даже твой. Клаус посмотрел на Марселя. В этом взгляде смешались благодарность, горечь прошлых предательств и то самое скрываемое напряжение, которое всегда было между ними. Это было признание равенства, которое Клаус так редко даровал кому-либо. — Спасибо, — просто сказал Клаус. Для него это слово стоило тысячи клятв. Марсель еще раз бросил взгляд на колыбель, словно удостоверяясь, что его миссия выполнена. — Марселус, — Клаус всё же не сдержался и, преодолевая собственную гордость, притянул Марселя к себе, коротко и крепко обняв. Тот помедлил, его тело на секунду окаменело, но затем он ответил на объятие, пусть и неохотно. В это время Элайджа подошел к колыбели, встав напротив Кэтрин. Он перехватил её взгляд в тот момент, когда она осторожно, почти невесомо поправляла край белой ткани на коже спящей дочери. — Ненавижу этот день, — отозвалась Кэтрин, резким жестом поправляя разорванный рукав своего платья. В её голосе еще дрожала та самая язвительность, которая помогала ей не сойти с ума последние пятьсот лет, но глаза выдавали усталость, которую не мог скрыть даже гибридный метаболизм. — Возможно, ты лжешь, — сказал Элайджа мягко, с еле заметной ухмылкой, которая едва коснулась его губ. Он стоял чуть поодаль, в тени, наблюдая за тем, как Кэтрин, несмотря на свои слова, не сводит взгляда с колыбели. Его рука потянулась к воротнику рубашки, поправляя галстук, словно он пытался вернуть себе привычный контроль над миром, который только что едва не разлетелся вдребезги. Клаус же, после ухода Марселя, словно избавился от необходимости играть роль сурового короля. Он подался ближе к кроватке, и его движения были непривычно медленными, почти осторожными. В его взгляде, устремленном на свертки, не было ни капли той жажды власти, которая обычно определяла его существование. — У них нет имен, — сказала Кэтрин со вздохом, в котором слышалась обреченность матери, осознавшей, что реальность наступила. Она наклонилась и бережно взяла на руки сына. Мальчик зашевелился, издавая тихий звук, и Кэтрин прижала его к себе, чувствуя, как его крошечное сердце бьется в унисон. Клаус помедлил, его пальцы судорожно сжались и разжались. Он выглядел так, словно боялся спросить разрешения войти на территорию, где он не был хозяином. — Можно? — спросил Клаус, переводя взгляд с Кэтрин на мальчика, а затем снова на неё. В этом коротком вопросе было больше уязвимости, чем во всех его исповедях за тысячу лет. Кэтрин помедлила. Отдавать недавно рожденного сына в руки его папаши-монстра, который столетиями был её персональным кошмаром, казалось верхом безумия. Она бросила быстрый, ищущий взгляд на Элайджу. Тот стоял неподвижно, но едва заметно кивнул, словно заверяя её, что в этот момент Клаус — не гибрид, а отец. С тихим, едва слышным вздохом, Кэтрин передала малыша в руки Клауса. Взгляд Клауса был полон благоговения, когда он принял сына. Его огромные ладони казались слишком грубыми для такой нежной ноши, но он держал мальчика с ювелирной точностью, аккуратно положив ладонь под голову младенца. Клаус сделал несколько шагов к окну, и холодный лунный свет упал на бледное лицо мальчика, высвечивая его черты, в которых уже угадывалась порода Майклсонов. — Миколас, — отозвался Клаус, и его голос вибрировал от скрытой гордости. Кэтрин чуть нахмурилась, в этот момент беря на руки дочь. — Что? — Кэтрин. — Его будут звать Миколас, — продолжил Клаус, не отрывая глаз от сына. Он коснулся своим указательным пальцем крошечной ладошки мальчика. — Победитель, Катерина. И лидер. Тот, кто никогда не будет бежать, как бежали мы когда-то. Тот, кто заставит этот город склониться не только из страха, а из уважения. Кэтрин бросила короткий взгляд на Элайджу, явно желая вставить какую-нибудь колкость о грандиозности амбиций Клауса, но только покачала сокрушенно головой. В её сознании пронеслась мысль: «Ну как же без очередной пафосной цитаты Клауса Майклсона, это ведь фамильное». Она снова посмотрела на дочь, которая теперь спокойно лежала в её руках, глядя на мир своими темными, глубокими глазами. — Тогда пусть девочку зовут Ариетта, — Кэтрин сделала паузу, словно пробуя имя на вкус. — Ариетта Вонсилия. Элайджа бросил на Кэтрин быстрый, изучающий взгляд, и та мгновенно вскинула брови в ответ на его немой вопрос. — Что? — сказала Кэтрин, и на её губах появилась та самая самодовольная ухмылка, которая всегда была её визитной карточкой. — Ария и триумф. Она прижала дочь к своей груди поближе, чуть покачивая её. — Победная песнь. Пусть она будет напоминанием о том, что мы выжили там, где должны были погибнуть. Она — мой триумф над всем, что пыталось меня убить. Клаус усмехнулся, полуобернувшись к ней, и в его глазах проскользнула искра искреннего одобрения. — Вероятно, я недооценил твои способности в выборе имен, Катерина, — отозвался Клаус, прижимая к себе сына. — Вонсилия... звучит достаточно величественно, чтобы ведьмы Квартала содрогались, слыша его. Клаус снова перевел взгляд на младенца, и его лицо смягчилось. Он смотрел на Миколаса с такой нежностью, словно видел в нем не только продолжение своего рода, но и искупление за все те зверства, что он совершил. Это не было любовью к «будущему солдату» — это была безусловная любовь отца к своему первенцу, к существу, которое он обещал лелеять и защищать до своего последнего вздоха. Элайджа подошел ближе к колыбели, встав между Клаусом и Кэтрин. Он смотрел на обоих детей, и в его сердце, обычно скованном жесткими рамками кодекса чести, начало медленно таять вековое напряжение. В особняке Майклсонов никогда не было по-настоящему спокойно. Здесь всегда пахло заговорами, предательством и старой кровью. Но за эти особенные шесть месяцев, приведшие к этой ночи, и теперь, когда два маленьких существа тихо сопели в своих пеленках, здесь стало на удивление тепло.