𝘍𝘪𝘧𝘵𝘦𝘦𝘯: 𝘉𝘢𝘳𝘤𝘦𝘭𝘰𝘯𝘢 𝘢𝘯𝘥 𝘌𝘴𝘵𝘩𝘦𝘳

Кэтрин долго не могла собраться, стоя над детской кроваткой своего сына. Её взгляд, обычно острый и режущий, как бритва, теперь переменчиво и нервно скользил от личика спящего мальчика к Ариетте. На тумбочке неподалеку, прямо в пятне приглушенного света, лежала обычная медицинская игла. Металл блестел холодно и отстраненно. Если бы год назад, до всей этой бесконечной «Санта-Барбары» с проклятиями, беременностью от гибрида и магическими родами, кто-то сказал ей, что Кэтрин Пирс будет стоять в нерешительности, боясь уколоть палец младенцу, чтобы завершить собственное обращение и не рассыпаться прахом — она бы дерзко усмехнулась. Вероятно, она бы добавила какую-нибудь колкость про то, что материнство — это болезнь для слабых, и выставила бы шутника за дверь. Но сейчас её пальцы, привыкшие ломать шеи без тени сомнения, мелко дрожали. — Ты должна жить, — отозвался Элайджа, бесшумно заходя в детскую комнату. Его появление не вызвало у Кэтрин привычного желания выставить защиту; он двигался как тень, органично вписываясь в полумрак особняка. Элайджа подошел к кроватке Миколаса, глядя на безмятежное, почти фарфоровое лицо своего племянника. Затем он поднял взгляд на Кэтрин, и в его глазах читалось то самое благородное упрямство, которое она одновременно ненавидела и ценила. — Одна капля крови, и ты будешь жить дальше. Не просто как вампир — как гибрид. Кэтрин вздохнула, пытаясь отогнать нахлынувшее чувство беспомощности. На её лице появилась та самая ухмылка, которую она всегда держала в списке своих фаворитов сарказма — идеальная маска, чтобы скрыть страх. — Не просто как вампир? — Кэтрин вскинула бровь, глядя на него свысока, насколько позволял её рост. — Разве что как еретичка, раз уж дети спасли меня своей магией при родах. Это была бы ирония в высшей степени, не находишь, Элайджа? Я, ставшая кошмаром для ведьм, превращаюсь в нечто, что питается их же сутью через собственную кровь. Элайджа не стал вступать в теологические споры о природе её нового состояния. Он аккуратно, с почти религиозным трепетом, взял Миколаса на руки. Мальчик был теплым, живым воплощением всего того, что Майклсоны считали невозможным для себя. — Больше одной капли не потребуется, ты их мать. Ты — часть их, а они — часть тебя, — сказал Элайджа, протягивая руку и бережно беря иглу с тумбочки. Он протянул её Кэтрин, удерживая мальчика так, чтобы его крошечная ручка была доступна. — И ты не дашь мне умереть, впрочем, как и я себе, — Кэтрин взяла иголку из ладони Элайджи. Металл уколол её холодком, возвращая привычную жесткость мыслей. — Кэтрин Пирс всегда выживает... это уже даже не девиз, это какая-то проклятая константа вселенной. Она пробормотала это себе под нос и подошла ближе. Миколас, почувствовав движение, приоткрыл глаза и с внезапным, не по-детски серьезным интересом посмотрел на мать. Кэтрин аккуратно убрала его маленькую ладонь от рта и взяла его безымянный палец. Секунда колебания показалась вечностью. Игла проткнула нежную кожу. Миколас тут же залился плачем — резким, громким, возмущенным. Кэтрин мгновенно прижалась губами к его пальцу, глотая единственную, обжигающую каплю крови. Это было самым сложным действием в её жизни: причинять боль существу, которое она только что вырвала из рук Женевьевы. Сразу после того, как достаточное количество крови попало в её организм, Кэтрин отстранилась. Она почувствовала, как по венам разливается жидкий огонь. Жжение в горле, которое преследовало её с момента «воскрешения» на алтаре, начало стихать, сменяясь новой, тяжелой и глубокой силой. — Такой же крикливый, как и его папаша, — сказала Кэтрин с долей раздражения, которое было лишь прикрытием для облегчения. Для Кэтрин ирония и гнев всегда соседствовали на одном листе, и сейчас это был единственный способ не расплакаться. Она решительно забрала Миколаса из рук Элайджи и начала покачивать его, стараясь унять его плач. — И не надо на меня так смотреть, — бросила она, поймав мягкий, полный невыразимой теплоты взгляд Элайджи. — Или, по-твоему, я должна оставить его кричать на весь дом, чтобы Клаус прибежал сюда и снес пару стен от беспокойства? Она закатила глаза, покачав головой, и прижала голову Миколаса к своему плечу. Мальчик, почувствовав знакомое тепло и силу, исходящую от неё, начал медленно успокаиваться, переходя на прерывистые вздохи. — Видеть тебя с моим племянником на руках доставляет мне больше удовольствия, чем весь твой накопленный за пять веков сарказм, Катерина, — сказал Элайджа. Он стоял совсем рядом, и его присутствие теперь ощущалось как нечто фундаментальное. — Если расскажешь Клаусу, что я проявила «материнскую заботу» без кавычек, считай, что наши свидания отменяются еще на ближайшую тысячу лет, — отозвалась Кэтрин со своей привычной язвительностью, хотя её рука продолжала нежно поглаживать спинку ребенка. На губах Элайджи появилась ухмылка. Он усмехнулся, сделав несколько шагов к ней, сокращая дистанцию до минимума. — Твое волнение насчет моего брата здесь крайне неуместно, — сказал Элайджа, протягивая руку и почти невесомо касаясь ладонью спины Миколаса, помогая Кэтрин его укачивать. — Никлаус сейчас слишком занят тем, что пытается осознать собственное счастье, чтобы замечать твои слабости. Или то, что ты называешь слабостями. Кэтрин перевела взгляд на вторую колыбель, где посапывала Ариетта. Девочка казалась более спокойной, но в её сне чувствовалась та же скрытая мощь. — Буду надеяться, что хотя бы Ариетта пошла характером в меня, — сказала Кэтрин, поудобнее устраивая сына на руках. — Нам в этом доме не нужно два Клауса. Одного-то человечество едва переварило. — Тогда в этом доме больше не будет прежнего спокойствия, — парировал Элайджа. — С характером её отца и твоей... предприимчивостью, Ариетта станет тем фактором, который окончательно похоронит тишину в Новом Орлеане. Кэтрин негромко усмехнулась, чувствуя, как внутри неё окончательно затихает переход. Теперь она была чем-то большим. Кровь её детей сделала её неуязвимой для обычной смерти. — В любом случае, выживать они умеют. И за эти шесть месяцев, пока они только готовились явиться в этот мир, они доказали это более чем наглядно, — Кэтрин посмотрела на Миколаса, который уже почти заснул на её плече. — Они — Майклсоны. И, к сожалению для всех наших врагов, они еще и Петровы. Марсель мерил шагами просторную гостиную особняка, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев в камине. После того как он вырвал детей Клауса из рук смерти, ему было милостиво дозволено появляться во Французском квартале ровно на один час. Милосердие Элайджи, взятое в жирные кавычки, пахло скорее необходимостью, чем прощением, но Марсель принимал эти правила игры, понимая, что сейчас на кону стоит нечто большее, чем его корона. Клаус налил себе еще бурбона, стоя у массивного дубового стола. Стекло стакана жалобно звякнуло о графин. Эта бесконечная ночь продолжалась, и она чертовски его напрягала. Даже после спасения сына и дочери внутри Клауса клокотала ярость, смешанная с параноидальным предчувствием: его враги, старые и новые, затаились в тенях города, жадно ожидая вестей о том, что у великого и ужасного Клауса Майклсона на свет родилось двое детей — две новые слабости, две живые мишени. — Есть еще вариант, — начал Марсель, принимая стакан из рук Клауса. Его взгляд был прямым и жестким, лишенным привычного подобострастия. — Я могу уговорить Давину сделать заклинание, которое перенесет Кэтрин в другое тело, а детей — в другое безопасное место. Пока город считает их мертвыми, они будут в недосягаемости. — Откуда нам знать, насколько твоя маленькая ведьма сейчас обижена, Марселус? — отозвался Клаус, глянув на Марселя с плохо скрываемым напряжением и раздражением. Ему претила сама мысль о том, что жизнь его семьи снова зависит от капризов девчонки, которая ненавидит само его имя. — Ты предлагаешь мне доверить Катерину и моих детей той, кто спит и видит мой прах в реке Миссисипи? Все это начинает мне изрядно надоедать. — Будто бы есть другой выход, — Кэролайн села на кожаный диван со вздохом, который мог бы сдуть карточный домик. Она недавно вернулась из больницы с запасами донорской крови, и её вид выражал крайнюю степень утомления от семейных драм Первородных. — Дети должны быть с матерью, Клаус. Даже Деймон это знает, а он не самый умный парень в Вирджинии, если дело касается адекватной стратегии. Кэролайн закатила глаза, демонстрируя всё свое отношение к мужскому упрямству, и Клаус только бросил на неё испепеляющий взгляд, в котором, впрочем, не было настоящей злобы. — Давина Клэр не терпит ни тебя, ни меня, Марсель! — сказал Клаус с нарастающим раздражением, проходясь чуть дальше к окну, за которым Новый Орлеан замер в ожидании кровавого рассвета. — Она видит в нас монстров. С чего ты взял, что она не воспользуется этим шансом, чтобы избавить мир от «угрозы» в колыбели? — У нас нет других вариантов! — продолжил Марсель, чуть повысив тон и резко повернувшись к Клаусу. Его терпение таяло на глазах. — Если твои враги, зная, что дети якобы мертвы, увидят Кэтрин, прогуливающуюся по Кварталу, они посчитают это более чем подозрительным! Учитывая, что у Катерины Петровой за пятьсот лет накопилось столько же врагов, сколько и у тебя, проблем будет в два раза больше. Они либо захотят убить её из старой мести, либо вырвут из неё правду! Ты хочешь подставить её под удар только ради того, чтобы она сохранила свое лицо? — Катерина Петрова не та, кто позволит себя убить! — Клаус повысил тон гневно и обернулся, его глаза вспыхнули золотом. — Она выживала пять веков, когда её преследовал я! Что ей пара десятков ведьм? — Она вампир! — Марсель сказал это с раздражением, пытаясь достучаться до той части мозга Клауса, которая еще не была ослеплена гордыней. — Даже еретику, Клаус, можно с легкостью воткнуть простой кол в сердце, и он умрет так же красиво, как любой рядовой вампир. Если дети поделились магией с Кэтрин во время этого ритуального безумия, это не значит, что она стала непобедимой! Женевьева и её девчонки перерезали ей горло на алтаре, и если бы не аномалия в крови младенцев, она бы сейчас гнила в морге! Хорошо, Ребекка! — Марсель выставил указательный палец, согнув руку в локте, и сделал решительный шаг к Клаусу. — Если ведьмы решат проверить, насколько правдива информация о смерти детей Клауса Майклсона, и почувствуют на Кэтрин или на Ребекке хоть грамм защитного заклинания, весь наш план пойдет прахом! Переместить Кэтрин в другое тело вместе с детьми в тайное место, защищенное скрывающим заклинанием от любых сверхъестественных существ — это лучшее, что у нас осталось. Величайший обман для величайшей лгуньи. Она оценит иронию. Клаус промолчал, сжимая стакан так сильно, что костяшки пальцев побелели. Внутри него боролись два волка: один требовал держать семью рядом и рвать глотки любому, кто приблизится, а второй — тот, что полюбил детей с первого их вздоха — понимал, что Марсель прав. Клаус видел Миколаса и Ариетту не как инструменты, а как частицы самого себя, которые заслужили шанс на жизнь без колов и кинжалов. — Хоть раз послушай свой мозг, а не гордость, — закончил Марсель, и его голос прозвучал почти устало. Он уже собирался уходить, пройдя мимо Клауса к выходу, уверенный, что тот снова уйдет в глухую оборону. — Ладно! — отозвался Клаус нехотя, его голос был глухим и тяжелым. — Пусть будет так. — Наконец-то у великого Клауса Майклсона проснулись мозги, — вставила Кэролайн с дивана, не упуская возможности подколоть его даже в такой момент. — Я уж думала, нам придется ждать еще одно столетие, пока ты сообразишь. — Приводи ведьму Клэр сейчас же и покончим с этим, — продолжил Клаус, игнорируя колкость Кэролайн. — Я знаю, в какое тело поместить Катерину. В тело, которое не вызовет вопросов ни у ведьм, ни у прохожих. Она будет невидима. Марсель только глянул на Клауса — долгий, пронзительный взгляд, в котором читалось признание сложности этого решения — и молча кивнул. Вскоре покинув помещение. Давина появилась в особняке через тридцать минут. В её движениях не было ни грации, ни почтения — только холодная, колючая решимость существа, которое пришло выполнить грязную работу в логове тех, кого она презирала каждой клеткой своего тела. Давина не смотрела на антикварную мебель или шедевры живописи на стенах; для неё этот дом был пропитан лишь кровью и эхом старых криков. — Удивительно, что ты смог привести знаменитую Давину Клэр в апартаменты монстров, — отозвался Клаус, спускаясь по широкой дубовой лестнице. Его голос сочился сарказмом, но в глубине зрачков пряталось нетерпение. Он нервно потирал ладони, словно на них всё еще оставался жар недавней битвы. — Я здесь только ради заклинания и из жалости к детям, — отрезала Давина, проходя мимо Клауса так близко, что полы её пальто задели его дорогие туфли. Она даже не удостоила его взглядом. — Надеюсь, тело той бедной девушки, которую ты выбрал, уже готово, потому что я не хочу оставаться здесь дольше, чем на час. Атмосфера этого места действует мне на нервы. — Разумеется, Давина, — сказал Клаус с усмешкой, в которой не было веселья. — Как я мог не подготовиться к приходу нашей маленькой спасительницы. Клаус сделал театральный жест рукой в сторону центрального зала, где уже кипела работа. — Клаус, у тебя нет вкуса, — отозвалась Кэтрин, идя следом за Кэролайн. Она спустилась вниз, и её вид был воплощением недовольства: губы поджаты, брови сошлись на переносице. Кэролайн с глухим стуком поставила деревянный гроб на массивный стол. Крышку гроба украшала изящная, выгравированная буква «К». Давина раздраженно обернулась, её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Она уродина, — добавила Кэтрин, кивнув на гроб. На губах Клауса расплылась тонкая, хищная ухмылка. Он подошел к столу и с тихим скрипом открыл крышку. Внутри, на атласной подкладке, лежала девушка. Её черные волосы были уложены в безупречные локоны, на губах застыла легкая малиновая помада, а овал лица казался почти кукольным. Даже в неподвижности её темные серые глаза, сейчас закрытые веками, обещали глубину, которую легко можно было спутать с холодным блеском голубых глаз. — Я бы поспорил, — сказал Клаус, глядя на девушку с чисто эстетическим интересом. Элайджа остановился рядом с братом. Его лицо оставалось непроницаемым, как гранитная маска, но в жесте, которым он поправил запонку, чувствовалось предельное напряжение. — Севилла Де'Амброссио, — выложил Клаус, переводя взгляд на Кэтрин. — Испанка и обычный человек. Давина скроет это тело магией так, что ни одна ищейка в этом полушарии не почует следа Майклсонов. Ты проснешься в Испании, в городе Барселона, район Саррия-Сант-Жервази. Это тихое место для богатых бездельников. Марсель подготовил там всё для детей: лучшая охрана из тех, кто умеет молчать, и никаких ведьм в радиусе десяти миль. Давина вскинула брови и покачала горько головой, глянув на Марселя, который стоял в тени колонны. В её глазах читалось разочарование тем, что он снова втянут в интриги Древних. — Приступим, — сказала Давина. Она подошла к другой части стола, где уже были расставлены черные свечи. Её движения стали четкими, профессиональными. Кэтрин хмыкнула, скрестив руки на груди. — Я не собираюсь ходить с этим лицом ближайшие пару месяцев! — возмущенно начала Кэтрин. Она чувствовала, как магия еретика внутри неё протестует против самой идеи «замены оболочки». Для неё её лицо было её главным капиталом, её броней и её оружием. — Выбора у тебя нет, — сказал Клаус без капли сочувствия, его голос стал жестким. — Утро близко. Ты должна быть подальше от Нового Орлеана и моих врагов. Ты хочешь спорить о форме носа или ты хочешь, чтобы мой сын и моя дочь завтра проснулись в безопасности? При упоминании сына и дочери Кэтрин мгновенно замолчала. Её ярость на мгновение утихла, сменившись тем самым глухим материнским инстинктом, который теперь правил её миром. Давина подошла молча, резким движением взяла ладонь Кэтрин и полоснула по ней ритуальным ножом. Кровь густо потекла в серебряную чашу. Кэтрин бросила на ведьму испепеляющий взгляд, в котором обещание мучительной смерти было почти осязаемым, но Давина даже не вздрогнула. В чаше уже была кровь Севиллы, смешанная с травами. — Ты очнешься в новом теле, но уснешь так же быстро, — сказала Давина, отходя от Кэтрин к столу. — По крайней мере, я сделаю всё, чтобы твое сознание не сопротивлялось переходу. Клаус помог вытащить тело Севиллы из гроба и бережно поместил его на одну часть стола. По углам Давина расставила свечи, и пламя их мгновенно окрасилось в тревожный фиолетовый оттенок. — Ложись, — скомандовала Давина. Кэтрин раздраженно вздохнула, её пальцы судорожно сжали край стола. Она переглянулась с Элайджей, ища в его глазах хоть каплю уверенности. Элайджа едва заметно кивнул, его взгляд был полон невысказанной скорби и одновременно решимости. Кэтрин легла на вторую часть стола, бок о бок со своим будущим «сосудом». Давина занесла обе руки над телами, её пальцы начали мелко вибрировать. Она начала читать заклинание, и голос её, обычно тонкий, теперь зазвучал с силой тысячи предков, чья магия текла через неё. — Hoc est corpus meum. Intellectum et spiritum... Transferre! Vinculem ad ligandum. Ex sange ad sange. Ex anima ad anima. Phasmatos Tribum, Nas Ex Veras! Воздух в комнате загустел. Резко появилась ослепительная вспышка белого света, заставившая Клауса и Элайджу на мгновение зажмуриться. Тело Кэтрин мгновенно обмякло, голова безжизненно откинулась назад, и она погрузилась в глубокий магический стазис. В ту же секунду тело Севиллы на соседней части стола дернулось, словно от удара током. Спустя томительные минуты веки Севиллы дрогнули. Она открыла глаза, и в них вспыхнуло то самое знакомое, хищное пламя Катерины Петровой. Кэтрин попыталась что-то сказать, её рука потянулась к собственному лицу, ощупывая чужую кожу. — Спи, — Давина провела ладонью над её лицом, и Кэтрин в новом теле вновь погрузилась в сон. — Нельзя быстрее? — раздраженно отозвался Клаус. Он наблюдал за этим процессом уже двадцать минут, и каждая секунда казалась ему часом, проведенным под пыткой. Его взгляд постоянно метался к дверям детской, где спали дети. — Я тебе не девочка на побегушках, Клаус, — бросила Давина, не оборачиваясь. Её лицо было бледным, на лбу выступили капли пота. — Если ты хочешь, чтобы всё сработало как надо, и её душа не разлетелась на куски по пути в Испанию, молчи, пока я добрая. Элайджа подошел к оригинальному телу Кэтрин. Он смотрел на её бледное, спокойное лицо, которое за пять веков стало для него символом вечной борьбы. С почти невидимым вздохом он поднял её на руки и уложил обратно в гроб. Он глянул на неё последний раз — на женщину, которая только что добровольно отказалась от себя ради детей, — и плотно закрыл крышку. Давина Клэр, склонившись над старой, пожелтевшей картой, начала финальную стадию величайшего обмана в истории города. Она придвинула свечи, чье пламя теперь дрожало от избытка магии, и отметила точку в Барселоне. Тонкой струйкой соль посыпалась на бумагу, очерчивая круг — магическую границу, через которую предстояло пройти последним надеждам Клауса. Две мелкие капли крови, которые пришлось одолжить у Миколаса и Ариетты, упали в самый центр, впитываясь в пергамент и связывая детей с их новым домом. Занося ладони над картой, Давина закрыла глаза. Её лицо, бледное от истощения, приобрело почти восковую прозрачность. В этот момент Марсель спустился по лестнице, неся двух спящих детей. Он двигался медленно, осознавая значимость каждой секунды. Все должно было произойти на глазах Клауса — единственный способ гарантировать, что паранойя гибрида не сожжет Квартал дотла после их исчезновения. Клаус, чьи руки обычно сжимали горла врагов или рукоятки кинжалов, взял в свои руки Ариетту. Его движения были преувеличенно бережными, почти благоговейными. Он прижал дочь к себе, глядя на её крошечное лицо так, словно пытался навсегда запечатлеть этот образ в своей памяти, прежде чем она исчезнет на другом конце света. Его взгляд, однако, оставался прикованным к Давине — он следил за каждым движением её пальцев, за каждой вибрацией её голоса. — Phasmatos Volox Redux. Invisique ad locum ignotum. Et filii et mater... Tenebris involvunt. Apparere ibi, ubi lux non cadit. Phasmatos Tribum, Moveras! — Голос Давины окреп, наполняясь мощью, которая заставила стекла в особняке жалобно задребезжать. На последних словах заклинание начало действовать. Тени в комнате внезапно ожили, сгущаясь вокруг Клауса, Марселя и гроба с Кэтрин. Воздух стал плотным, вибрирующим от магического напряжения. В момент финального выкрика, когда магия достигла пика, пространство схлопнулось. Вспышка тьмы ослепила присутствующих, и в следующую секунду руки Клауса и Марселя опустели. Дети и Кэтрин в новом обличье — исчезли, словно их никогда и не было в этом зале. — Готово, — отозвалась Давина вскоре, открыв глаза. Она тяжело дышала, глядя на карту, где кровь и соль начали медленно гореть синим пламенем, оставляя после себя лишь пепел. Это был неоспоримый знак: заклинание сработало. — Они в Испании. В безопасности настолько, насколько вообще можно быть в безопасности с фамилией Майклсон. Клаус лишь глянул на Давину долгим, внимательным взглядом. В его глазах отражалась пустота, которая мгновенно заполнила особняк после исчезновения детей. Он стоял неподвижно, всё еще ощущая на своих руках тепло Ариетты, и это ощущение жгло его сильнее любого солнечного света. Давина раздраженно вздохнула, вытирая пот со лба. Она не ждала благодарности, она ждала возможности поскорее уйти. — Буду хранить молчание, как и Марсель, — бросила Давина, собирая свои вещи. — У него пропадут воспоминания об этом ритуале, Клаус. Может, он и не говорил мне прямо, что согласится, чтобы ты стер ему память ради сохранения тайны, но я не дура. Я сама заблокирую эти фрагменты в его голове, чтобы ты не лез в его разум своими грязными методами. — Давина убрала свечи в сторону, стараясь не смотреть на Элайджу, который замер у окна как безмолвное изваяние. — Надеюсь, больше нам увидеться не выпадет шанс. Давина оглядела их всех своим фирменным презрительным взглядом, в котором сквозила усталость от их бесконечных войн, и стремительно ушла, не дожидаясь ответа. Марсель стоял посреди комнаты, глядя на свои пустые руки. Он чувствовал, как в голове начинает подниматься легкий туман — Давина уже начала действовать. Он посмотрел на Клауса, и в этом взгляде еще теплилось осознание того, что они только что совершили нечто невозможное. — Теперь ты официально «потерял всё», Клаус, — сказал Марсель, и в его голосе не было торжества, только горькое понимание роли, которую им теперь предстояло играть перед городом. Клаус медленно повернулся к Элайдже. На его губах начала играть та самая опасная, ледяная ухмылка, которая всегда предвещала бурю. Теперь, когда сын и дочь были за тысячи миль под присмотром Кэтрин, у него не осталось тормозов. — Ну что ж, брат, — Клаус налил себе еще бурбона, и на этот раз его рука была абсолютно твердой. — Начнем траур. Пусть Новый Орлеан содрогнется от моего горя. Мы устроим такие похороны, что даже небеса поверят в нашу утрату. А потом... потом мы вырежем всех, кто хоть раз косо посмотрел в сторону их колыбели. Шесть месяцев Новый Орлеан задыхался в искусственном трауре, возведенном в абсолют. Фальшивые похороны прошли максимально реалистично: пустые гробы, заваленные белыми лилиями, фальшивые слезы Кэролайн и пугающая, мертвенная тишина, исходившая от Клауса. Весь город скорбел, а Марсель, чья память была аккуратно подрезана Давиной, искренне верил, что оплакивает детей своего создателя. Похороны Кэтрин прошли так же правдоподобно — мир в очередной раз похоронил Катерину Петрову, не подозревая, что она просто сменила кожу. — Я выражаю свои искренние соболезнования, — сказала Кэсси, подходя к Клаусу, пока похоронная процессия медленно тянулась по узким улочкам Квартала. Её голос звучал тонко, почти по-детски, что делало её слова еще более жуткими. — И... за своих подруг Жатвы тоже приношу извинения. Они были проблемными. Кэсси не смотрела на Майклсона, её взгляд был устремлен вперед, на пустые склепы, словно она уже видела там тех, кто должен был занять эти места. — Оставь свои жалкие речи другому глупцу, — отозвался Клаус, даже не повернув головы. Его лицо было маской из застывшего бетона, в которой не читалось ничего, кроме ледяного презрения. Он ускорил шаг, желая как можно скорее закончить этот фарс, и скрылся в толпе скорбящих. Кэсси остановилась, и на её юном лице расплылась улыбка, не имеющая ничего общего с невинностью Кэсси. К ней подошел Винсент, поправляя воротник своего пиджака с той самой раздражающей педантичностью, которая была присуща только одному члену их семьи. — Наш брат хорошо играет лжеца, — отозвался Винсент, провожая Клауса тяжелым взглядом. — Он всегда был склонен к драматизму, — Кэсси усмехнулась. — Но ложь — это фундамент, который рушится первым. Калеб встал по левую сторону от Кэсси, его глаза искрились тем самым безумным озорством, которое Клаус узнал бы из тысячи, если бы только присмотрелся. — Пришло время встретиться с моими внуками, Финн, — Эстер в теле Кэсси сделала паузу, наслаждаясь моментом. — И вам со своими племянниками, Кол. Шесть месяцев спустя. Барселона. Район Саррия-Сант-Жервази. Кэтрин возвращалась домой после похода в магазин. Жизнь в теле Севиллы Де'Амброссио была скучной до тошноты. Ей приходилось покупать детское питание и делать вид, что она — обычная испанка с двумя детьми. Впрочем, игрушки покупать не требовалось — Марсель, через своих подставных лиц, закупил их целую кучу еще до их приезда. Миколас, несмотря на свой возраст, уже проявлял характер — он выбрал для себя деревянного коня, которого Клаус сам вырезал из темного дерева еще в ту ночь в Новом Орлеане. Сын Клауса сжимал его в маленьких кулачках так крепко, словно чувствовал связь с отцом. А вот Ариетта предпочла плюшевого волчонка. Игрушка была с серой шерстью сверху и белой снизу, с двумя глазками-бусинками, которые вечно смотрели на мир с тем же любопытством, что и сама дочь еретика. — Говорят, дети — цветы жизни, — Финн в теле Винсента Гриффита показался в конце узкого переулка, по которому шла Кэтрин. Кэтрин остановилась как вкопанная. Пакет с продуктами в её руках стал подозрительно тяжелым. В руке Винсента была красная роза — завявшая, почти черная по краям, которую он медленно и методично крутил между длинными пальцами. — На похоронах двух младенцев в Новом Орлеане я заметил эту розу, — продолжил Финн, делая шаг вперед. Его взгляд был лишен тепла, в нем была только фанатичная жажда порядка. — Было интересно слушать эту грандиозную ложь Майклсонов. Кэтрин почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Она хотела сострить, хотела выдать свою фирменную колкость о том, что розы — это моветон, но за её спиной материализовалась тень. Кол в теле Калеба стоял слишком близко. На его губах играла та самая ухмылка, которую Кэтрин видела за пятьсот лет сотни раз. — Прости, Кэти, — прошептал Кол. Его рука поднялась молниеносно. Кэтрин почувствовала, как магия, грубая и мощная, вонзилась в её спину. Она не успела даже языком шевельнуть, чтобы позвать на помощь или произнести заклинание еретика... а точно... она же не может. Кол, действуя с хирургической точностью и звериной жестокостью, провернул ладонь. Одним резким движением он вырвал сердце из груди Севиллы. Кэтрин упала на брусчатку без сил, её зрение затуманилось. Пакет с детским питанием выпал из её рук, и баночки с глухим стуком покатились по камням. В руке Кола осталось еще теплое, истекающее кровью человеческое сердце. — Ты всегда вовремя, брат, — отозвался Финн, глядя на обмякшее тело Кэтрин. — Но я бы предпочел большую жесткость. Она была полезна матери в этом человеческом теле только как прикрытие. — Полезна? — Кол усмехнулся, брезгливо отбрасывая сердце в сторону. — Человеком она полезна разве что голодным вампирам. То, что мать смогла вычислить её и снять с неё это нелепое заклинание ведьмы Клэр, про которое мама говорила, еще не делает эту Петровой достойной жизни. Кол вытер окровавленные пальцы о свою кожаную куртку, ни на секунду не теряя своего развязного вида. — А вот дети — дети полезны, — Кол пожал плечами, переводя взгляд на дверь дома, за которой слышался тихий лепет. — Пора увидеть драгоценных племянников. Миколас и Ариетта заждались своих любимых дядей. Кэтрин очнулась в гробу, и её первое движение было не вздохом облегчения, а яростным ударом. С вампирской силой она отбросила тяжелую крышку, и та улетела прямо в сторону стены, вминаясь в старинную кладку и поднимая облако вековой пыли. Тело еретика гудело от переизбытка вернувшейся магии, а в венах снова пульсировала та самая мощь, которую она добровольно заперла на полгода в испанском сосуде. — Клаус! — оклик Кэтрин наполнил дом, прорезая тишину особняка как лезвие бритвы. Это не был крик о помощи; это был приказ, требование и предупреждение одновременно. — Ты вернулась, — первым по лестнице спустился Элайджа, его лицо было бледнее обычного. Следом за ним, буквально перепрыгивая через ступени, возник Клаус. Его взгляд метался по фигуре Кэтрин, пытаясь осознать реальность её возвращения, которое могло означать лишь одно — катастрофу. — Кто с Миколасом и Ариеттой? — спросил Клаус напряженно, сокращая расстояние между ними в один прыжок. Он схватил Кэтрин за плечи, и в его глазах застыл первобытный ужас отца, который понял, что его крепость пала. — Где мой сын? Где моя дочь? Кэтрин стояла, пошатываясь, чувствуя, как кровь еретика вытесняет остатки человеческой слабости Севиллы. — Давина четко объяснила, что ты можешь вернуться либо с заклинанием, либо... — продолжил Элайджа, его голос дрожал от едва сдерживаемого напряжения. Он смотрел на Кэтрин, и в его уме уже выстраивались логические цепочки, ведущие к самому мрачному финалу. — Либо если я умру, — закончила Кэтрин твердо. Она вырвалась из хватки Клауса и сделала шаг к столу, на котором еще стоял недопитый бурбон. — Я не знаю, кто эти два черта... нет! — Кэтрин вскинула руку, подняв указательный палец в предостерегающем жесте. — Это были они. Кол и Финн. Клаус нахмурился, и братья Майклсоны устремили на неё взгляд, полный абсолютного недоумения, за которым скрывалась нарастающая ярость. — Они мертвы, — отрезал Клаус, и в его голосе послышался рык. — Финн, Кол рассыпался прахом. Катерина, если это одна из твоих галлюцинаций после смерти... — И третий вопрос: что, черт возьми, случилось? — раздался голос Ребекки. Она стояла наверху, облокотившись о перила лестницы руками, и её лицо выражало смесь недоверия и растущей паники. — Я шла к дому и... — Кэтрин закатила глаза, её сарказм вернулся вместе с истинным телом. — Передо мной возник темнокожий ведьмак, который, по всей видимости, Финн. Вернее, его тело занимает Финн — та же нудная манера речи и взгляд святоши. А потом Кол вырвал мне сердце сзади. Его новое лицо я не очень-то запомнила от боли, знаете ли, ну и полуденное солнце противно слепило в глаза. Очень драматично, очень в стиле вашей семейки. — Ты оставила моих племянников одних?! — возмутилась Ребекка, её голос сорвался на крик. Она мгновенно оказалась внизу. — И где то самое «Кэтрин Пирс всегда выживает», когда дело коснулось детей? — Не в человеческом теле! — повысила тон Кэтрин, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Против ведьмаков, внутри которых два Майклсона, знаете ли, не очень-то далеко убежишь с двумя пакетами детского питания в руках! Я была хрупкой испанкой, Ребекка, а не еретиком, способным свернуть шею взглядом! Двери особняка распахнулись, и Давина вошла в дом быстрыми, рваными шагами. Её вид был пугающим: волосы растрепаны, на губах запеклась кровь. — Защита спала! — бросила Давина напряженно, направляясь прямиком к Клаусу и Кэтрин. — Я потеряла сознание. После того как кто-то нанес мощный удар по моему астральному телу, я пребывала в состоянии смерти — клинической или нет, это не важно, но на несколько часов меня буквально умертвили манией! — Давина остановилась рядом с Кэтрин, её руки дрожали. — Ариетта и Миколас сейчас не в безопасности. Если кто-то захотел снять всю защиту, которую я выстраивала полгода, то это сделано профессионально. Клаус рванулся к выходу, но Давина преградила ему путь, выставив ладонь. — Времени обсуждать нет! Если вы хотите, чтобы дети Майклсонов остались живы, будете молчать, пока я делаю перемещающее заклинание. Так будет быстрее. Если Кэтрин сказала, что это ваши родственники, то вероятно, всё это время они уже пытались её выследить. И как обычно у Майклсонов — у них это получилось. Они в доме, Клаус. Финн и Кол уже там. Дети мирно спали, скованные магическим сном, который Финн и Кол наложили на них с той самой пугающей аккуратностью, на которую способны только те, кто веками оттачивал искусство тишины. Миколас во сне всё еще прижимал к груди деревянного коня, а Ариетта, чье личико было воплощением спокойствия, сжимала лапку плюшевого волчонка. Они не знали, что их мир только что рухнул вместе с телом Севиллы. — Теперь объясни еще раз, почему я не должен убить их сразу же? — спросил Финн, чуть повернув голову и бросив на младенцев на заднем сиденье взгляд, полный холодного, расчетливого отвращения. В теле Винсента Гриффита его фанатизм приобрел новые, еще более острые грани. Для него эти дети были не племянниками, а магической ошибкой, которую следовало исправить немедленно. Кол хмыкнул, продолжая вести машину по извилистым улочкам, ведущим прочь от жилых кварталов. Его пальцы на руле отбивали рваный ритм, а на губах играла та самая дерзкая улыбка, которая всегда означала, что он затевает нечто скверное. — Они полезны нашей матери, Финн. Шесть месяцев жизни и поисков в человеческом теле даже ей наскучили. Ты не можешь их убить просто потому, что мама либо накажет тебя за самоуправство, либо... — Кол сделал паузу, бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида на спящих детей. — Либо похвалит и скажет, что я сделал благое дело, избавив её от существ, которых не должно существовать в этом мире, — закончил за него Финн. Его голос был сухим, как пергамент. — Никлаус породил мерзость, Элайджа её благословил, а Катерина... Катерина просто сделала то, что умеет лучше всего — выжила за счет других. На этот раз — за счет собственной крови. Кол покачал головой, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на насмешливое сочувствие. — Похоже, столько времени будучи мертвецом, ты слегка ума лишился, брат, — Кол затормозил у ворот кладбища Побленоу. За это время облака окончательно загородили солнце, и над Барселоной повисла пасмурная, давящая тишина. Кладбище выглядело как город мертвых, застывший в ожидании финального акта. — Мать не хочет просто их смерти. Ей нужно нечто более... изящное. — Либо в твою голову пришло что-то несносное, как это обычно бывает, Кол, — отозвался Финн, выходя из машины. Его движения были скованными, полными достоинства, которое выглядело нелепо в теле молодого ведьмака. — Мать призвала Лилит своей силой, чтобы она покончила дело с детьми, и ты... — Я слушаю мать! — Кол вышел из машины недовольно, громко хлопнув дверью. Звук разнесся по пустынному кладбищу, пугая ворон на старых склепах. — Не приписывай меня к предателям, Финн. Моя лояльность всегда была вопросом цены, но на этот раз цена — наше общее будущее. Сделав несколько шагов в сторону глубины кладбища, к определенному месту, скрытому мощной иллюзией Эстер, Кол остановился у самого большого, почерневшего от времени склепа. Его пальцы взметнулись вверх, делая два резких жеста, а губы зашептали слова на древнем языке. Заклинание рассыпалось искрами, открывая проход в холодный полумрак. — Не ссорьтесь, мальчики, — отозвалась Эстер, выходя из тени. В теле Кэсси она выглядела почти сюрреалистично — маленькая девочка с глазами древнего существа, в которых застыла вековая печаль и непоколебимая жестокость. Она взглянула на двух детей, которых Кол аккуратно уложил на каменный стол склепа. Стол был застелен тяжелой черной тканью, которую Эстер приказала подготовить заранее. Миколас и Ариетта выглядели крошечными на этом холодном алтаре, их дыхание было почти неслышным. — Раз ваши братья не смогли побояться даже Лилит, и она не смогла завершить свою задачу, это по силе будет нам, — продолжила Эстер, подходя к столу. Её маленькая рука потянулась к щеке Ариетты, но она не коснулась ребенка, словно боясь осквернить ритуал преждевременным теплом. — Никлаус думал, что спрятал их. Он думал, что Катерина сможет обмануть саму судьбу. Но мать всегда находит то, что принадлежит ей по праву. Эстер обернулась к Финну и Колу, и в её взгляде не было ни тени сомнения. — Эти дети — средоточие магии, которую Никлаус не заслуживает. Мы не просто лишим их жизни. Мы вернем их энергию туда, откуда она пришла. Подготовьте свечи. Время искупления Майклсонов наконец пришло. Давина, сотворив сложнейшее заклинание перемещения, буквально вывернула пространство наизнанку, возвращая Клауса, Элайджу, Ребекку и саму Кэтрин обратно на испанскую землю. Но цена была высока: лицо молодой ведьмы напоминало мел, а из носа тонкой струйкой бежала кровь, пачкая воротник. — У вас есть два часа, — отозвалась Давина, её голос дрожал от запредельного истощения, но в глазах горело упрямство. Она едва держалась на ногах, опираясь на капот автомобиля. — Мои силы исчерпаны. Я немогу вернуть Марселю память для его помощи прямо сейчас — силы у меня остались только на это заклинание. И Клаус... после двух часов я не смогу удерживать барьер. Если вы не успеете, след оборвется навсегда. Слова Давины запомнились хорошо, в особенности Клаусу и Кэтрин. Они врезались в сознание, как раскаленное клеймо. Два часа. Сто двадцать минут на то, чтобы остановить ритуал, который готовился веками. — Ваша чокнутая мамаша вдруг решила, что в теле ведьмы она бессмертная, — сказала Кэтрин язвительно, буквально выскакивая из машины. Она шла быстрым, рваным шагом, её каблуки яростно вгрызались в гравий. Крови она не успела выпить достаточно; за долгие месяцы игры в «человеческую мамочку» она почти отвыкла от постоянной жажды, и теперь её внутренний зверь глухо рычал от голода и ярости. В горле пекло, но это жжение было ничем по сравнению с тем пожаром, который разгорался в груди при мысли о детях. — Ты мать уже как шесть месяцев, но мне непривычно видеть Кэтрин такой яростной за детей моего брата, — отозвалась Ребекка, захлопнув дверь машины с такой силой, что металл жалобно лязгнул. Она поплелась за Кэтрин бок о бок с Элайджей, чье лицо превратилось в неподвижную фарфоровую маску. — Это и мои дети тоже! — сказала Кэтрин грубо, резко обернувшись на ходу. Её глаза на мгновение вспыхнули черными венами под глазами, а еретическая магия заставила сухие листья у её ног вспыхнуть мелким пламенем. — Я мучилась при родах не для того, чтобы ваша мамаша убила их в ритуале и забрала их силы для «очищения» своей семейки, разделив магию пополам! Ребекка чуть нахмурилась, её шаг замедлился. В глазах Первородной промелькнуло недоумение. — Откуда ты знаешь подробности ритуала? Ты не могла этого слышать. — Давина, — сказал Клаус напряженно. Он двигался впереди всех, как хищник, почуявший след. Его тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть и хлестнуть по врагу. — У неё были видения во время той кратковременной смерти. Эстер не хочет просто убить их. Она хочет использовать их невинную, неиспорченную магию как фильтр, чтобы «переплавить» вас всех обратно в смертных. Или просто уничтожить, оставив себе их силу. Ворвавшись на территорию кладбища, координаты которого смогла прислать Давина в последний момент перед отключением связи, Кэтрин замерла в непонимании. Перед ними раскинулся лабиринт из белого камня, склепов и высоких кипарисов, которые в сумерках походили на застывших стражей. — Это... — Кэтрин запнулась, оглядывая бесконечные ряды надгробий. Барселонское кладбище Побленоу в этот час выглядело слишком величественно и слишком зловеще. — Лафайет... — отозвался Клаус, и в его голосе послышался хруст ломающегося льда. — Наша мать решила поиграть с нами в прятки, воссоздав атмосферу дома в чужой стране. Она всегда любила символизм больше, чем саму жизнь. Клаус остановился, его ноздри затрепетали. Он пытался уловить хоть какой-то звук, хоть какой-то сигнал. Где-то там, за толстыми стенами из грубого камня, был его сын Миколас, который, возможно, уже проснулся и звал его своим тихим лепетом. Там была Ариетта, его маленькая копия, чья жизнь висела на волоске, удерживаемом рукой Эстер. Клаус чувствовал, как внутри него просыпается нечто такое, чего не видел мир за все тысячу лет его существования — не ярость гибрида, а отчаяние отца, готового вырвать сердце у самой Вселенной, если она встанет у него на пути. — Склепы пронумерованы, — сказала Ребекка с подозрением, глянув на каждый пролет. Она подошла к одному из них, проводя пальцем по холодному камню. — Но магия здесь повсюду. Она фонит, как открытая рана. Эстер не просто прячется, она заманивает нас. — Возможно, и то, и другое, — Эстер вышла медленным шагом из густой, чернильной тени одного из массивных склепов. Её походка в теле юной Кэсси была пугающе расслабленной, лишенной всякой суетливости. Она остановилась, сложив руки на животе, и её взгляд — древний, тяжелый, лишенный всякого тепла — впился в Клауса. — Знаешь, дорогой сын... Жизнь — это не прямая дорога к свету, Никлаус, а лабиринт, возведённый из твоих собственных грехов: чем быстрее ты бежишь к выходу, тем глубже вонзаются в твоё сердце стены, которые ты сам же и построил. Эстер сделала многозначительную паузу, наслаждаясь тем, как желваки на лице Клауса заходили ходуном. — Лилит... Женщина, которую боялись все матери и дети, и которую мне пришлось вызвать из-за отчаяния, чтобы вас спасти. Клаус коротко, сухо усмехнулся, картинно разведя руками. В этом жесте была вся его вековая горечь, приправленная ядовитой иронией. — Спасти, конечно! — бросил Клаус с таким густым сарказмом, что, казалось, он должен был оставить пятна на белом мраморе надгробий. — Какое трогательное проявление материнской любви. Убивать внуков ради спасения сыновей — в твоих гримуарах это, должно быть, идет в разделе «Святая самоотверженность». — Спасти — и сама же желала нашей смерти тысячу лет, — холодно добавил Элайджа. Он стоял чуть позади Клауса, его безупречный костюм казался чужеродным пятном в этом царстве тлена, но в его взгляде, направленном на мать, сквозила готовность покончить с этим наследием здесь и сейчас. — Возможно, — улыбнулась Эстер, и эта улыбка на лице ребенка выглядела как трещина на фарфоровой кукле. — Но теперь есть шанс распределить эту силу равномерно. Вы сможете стать кем хотите. Никлаусу достанется тело оборотня — того, кем ты всегда хотел быть по своей истинной природе, без примеси крови и жажды. Для Элайджи я смогу отыскать тело ведьмака, одна часть силы детей достанется тебе. Ребекка... — Эстер перевела взгляд на дочь, чье лицо исказилось от боли и гнева. — Ребекка займет тело прекрасной ведьмы. Она сможет быть сильной, завести собственную семью и иметь детей. Вы сможете это сделать. Эстер замолчала, её взгляд скользнул по Кэтрин, которая замерла, как натянутая тетива. — И Кэтрин... — пауза затянулась. — Тело Севиллы показалось мне безвкусным. Даже для тебя это был слишком примитивный выбор. Я проявлю к тебе свою милость и нисходительность, Катерина. Эти дети родились на свет из-за греха моего сына и твоего коварства. Но мне свойственно такое определение, как прощение. Если ты отойдешь в сторону и позволишь мне завершить ритуал, ты получишь жизнь, о которой не смела мечтать. — Хватит этих пафосных речей! — взревел Клаус. Гнев, который он сдерживал последние полгода, наконец прорвался наружу. Мысль о том, что Эстер торгует жизнями его сына и дочери, обещая взамен «нормальность», была для него высшим оскорблением. — Тебе давно пора смириться со своим проигрышем, мама! Клаус сорвался с места, превращаясь в размытую тень, направляясь прямиком к Эстер. Его когти удлинились, а в глазах вспыхнуло золото гибрида. Он не собирался вести переговоры — он собирался разорвать этот сосуд, который его мать называла телом. Эстер резко вскинула ладонь вверх. Воздух вокруг неё мгновенно уплотнился, превращаясь в невидимый пресс. Клауса пронзила такая острая, невыносимая боль, что в ушах зазвенело от напряжения. Это не было обычное заклинание — казалось, сама земля под его ногами восстала против его существования. Кровь в его венах начала закипать, а кости — вибрировать на грани перелома. Клаус издал не рычание, а глухой, сдавленный стон, но, к изумлению Эстер, он не упал. Он не поддался магии, когда та попыталась поставить его на колени. Он продолжал двигаться вперед, преодолевая сопротивление магического поля, вбивая каждый шаг в землю с титаническим усилием. — Не забывай, что я теперь еще и еретик, дорогуша! — Кэтрин оскалила свои вампирские клыки, и её глаза наполнились тьмой. Она чувствовала, как магия в её крови откликается на заклинание Эстер, поглощая часть энергии. Кэтрин двинулась к Эстер с другой стороны. Битва Майклсонов была в самом разгаре. Финн действовал с педантичностью фанатика, выверяя каждый дюйм между ритуальными предметами. — Дай мне свою руку, — бросил Финн Колу. Его голос был сухим, лишенным всякого сочувствия. — Быстрее. Наши братья, пусть они и идиоты, нужны нам живыми, а не искалеченными. Мать хочет их исцеления, а для этого сосуды должны быть целы. Кол хмыкнул, в его глазах на мгновение отразился пляшущий огонь свечей. Он принял кинжал из рук брата, лениво рассматривая гравировку на лезвии. В его голове прокручивались тысячи лет семейных ссор, но это... это было чем-то новым. Даже для него. — Она их уговаривает, — усмехнулся Кол, имея в виду Эстер, которая в этот момент снаружи плела кружево из лжи и манипуляций. — Какая ирония. Мать вещает о свете, пока мы здесь готовимся погасить две маленькие искры. Кол порезал свою ладонь, поморщившись от резкой боли. Густая кровь Калеба потекла на холодный камень, очерчивая идеальный круг вокруг спящих младенцев, ложась прямо поверх уже застывающей крови Финна. Магическая связь замкнулась. — Начинаем одновременно, — скомандовал Финн, вставая напротив брата. — Времени мало. Я чувствую, как наш дорогой Никлаус разрывает пространство, чтобы добраться до этого места. Кол только кивнул, его обычная бравада на мгновение сменилась странной сосредоточенностью. Они оба закрыли глаза. Воздух в склепе начал вибрировать, наполняясь тяжелым, металлическим привкусом древней магии. — Phasmatos Exstinguere Anima. Sanguis ad cinis, vita ad tenebras. Redite ad fontem, unde venistis! Abscede, spiritus immaturus. Exhaurire potentiam, frangere nexum... — Слова древнего заклинания лились в унисон, резонируя со стенами склепа. Энергия начала вытягиваться из Миколаса и Ариетты. Дети заворочались, их лица исказились от дискомфорта, который они не могли осознать. Финн, не открывая глаз, нащупал кинжал. Это был финальный аккорд — физический проводник, который должен был завершить процесс. Он занес лезвие над Миколасом, чье крошечное сердце билось в унисон с ужасом Клауса, бегущего по кладбищу. Но в тот момент, когда последние слова заклинания готовы были сорваться с губ Финна, Кол резко открыл глаза. В них не было фанатизма, только дикий, первобытный инстинкт выживания и странная, неуместная привязанность к своей безумной родословной. Кол перехватил ладонь брата мертвой хваткой. Послышался отчетливый, сухой хруст — Кол сломал Финну руку одним резким движением, уводя кинжал в сторону от ребенка. — Я хоть и хочу жить, брат, но еще не настолько съехал с катушек, чтобы убить собственных племянников! — выплюнул Кол. Его голос сорвался на рык. Финн вскрикнул от неожиданности и боли, его концентрация рухнула, и магия болезненно ударила по его собственным каналам. Кол не дал ему опомниться. Он повалил Финна на пол склепа, сминая ритуальные свечи. Финн пытался отразить атаку, выкрикивая обрывки заклинаний, его пальцы впивались в плечи Кола, пытаясь выжечь плоть магией, но Кол действовал на чистом адреналине. Он сломал Финну и вторую руку, лишая его возможности жестикулировать для магии. Резко замахнувшись, Кол ударил брата по голове тяжелой рукоятью кинжала. Финн обмяк. Кол отстранился, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, пот заливал глаза. Он медленно повернулся к детям, которые, лишившись магического давления, снова погрузились в глубокий, теперь уже естественный сон. Кол выдохнул, вытирая окровавленные руки о штаны. Снаружи, на самом кладбище Побленоу, разверзся ад. Казалось, скоро исчезнут все могилы — магия еретика и ярость гибрида превратили территорию в зону аннигиляции. Эстер пыталась остановить своих детей, её жесты были стремительны, но она начала чувствовать, как тело Кэсси — хрупкое, детское — не выдерживает борьбы с четырьмя Древними существами одновременно. Её суставы горели, а внутренние органы начали отказывать. — Phasmatos Obscura! — выкрикнула Эстер. Это было заклинание отчаяния и маскировки. Именно в этот момент Элайджа, не теряя ни секунды, вогнал ей прямо в сердце кусок ржавого металла, найденного на одном из разрушенных надгробий. Эстер не вскрикнула. Она лишь довольно, почти торжествующе улыбнулась сыну, позволяя ему убить эту оболочку. Её план был масштабнее одного тела. Тело Кэсси безжизненно упало на землю, превращаясь в обычную плоть. — Кол! Финн! Прятаться бесполезно! Ваши несколько месяцев в чужих телах кончились! — взревел Клаус. Он не стал искать дверь — он буквально выбил стену склепа своей силой. Камни разлетелись, обнажая внутреннее пространство, залитое кровью и заставленное потухшими свечами. Кол обернулся, мгновенно подняв руки в жесте примирения. На его лице не было и следа раскаяния — только привычная дерзость и страх перед гневом Никлауса. — Советую подумать, Ник! Это я не дал им убить твоих детей! — выпалил Кол. Кэтрин, влетевшая в склеп следом за Клаусом, не стала слушать. Она в одно мгновение преодолела расстояние, разделяющее их, и схватила Кола за шею. Её глаза горели алым, вены на лице вздулись. Она уже собиралась придушить его, наслаждаясь хрустом шейных позвонков, но остановилась. Её взгляд упал на каменную поверхность стола. Два свертка. Живые. Дышащие. — Это не мешает мне придушить тебя прямо сейчас, но тут дети! — язвительно бросила Кэтрин, ослабляя хватку лишь настолько, чтобы Кол не задохнулся раньше времени. — Поверь мне, Майклсон, смерть от моих рук будет мучительнее, чем первое обращение в полнолуние у самого хилого оборотня в истории! Кэтрин оттолкнула его, бросаясь к столу. — Катерина, — Клаус вступил между ними, отгораживая Кэтрин подальше от Кола. Он видел её состояние — она была на грани безумия от пережитого стресса. Элайджа, бесшумно вошедший в склеп, первым подошел к Ариетте. Он взял её на руки с такой нежностью, словно она была сделана из тончайшего стекла. Кэтрин, оттолкнув Элайджу плечом, с яростной материнской защитой прижала к себе Миколаса. Она проверяла его пульс, осматривала его крошечные ручки, и её дыхание начало выравниваться только тогда, когда мальчик во сне схватил её за палец. Клаус медленно повернулся к Колу. Его лицо не выражало благодарности. Оно выражало обещание. — Пора бы тебе вернуться в семью, брат, — тихо сказал Клаус. Одним резким, выверенным движением Клаус нанес удар. Кол не успел даже вскрикнуть — он потерял сознание, заваливаясь на пол рядом с поверженным Финном. — Миколас, Ариетта... — Реббека подошла к племянникам выдохнув облегчённо погладив по спине Ариетту. — Господи когда же все эти приключения кончаться. — Видимо никогда сестра. — сказал Клаус подойдя и забрал кинжал с пола. — Предлагаю побеседовать с нашими братьями как только те придут в себя. По возвращению в особняк Майклсонов к Кэролайн, чей энтузиазм порой граничил с маниакальностью, сразу приняла маленькую Ариетту с рук Кэтрин. Она держала ребенка так, словно это была драгоценная фарфоровая ваза, в то время как её глаза сканировали багажник припарковшейся машины. — А это? — Кэролайн вскинула брови, глянув на Кола и Финна, безвольно лежащих в багажнике, и поудобнее устроила Ариетту у себя на руках. Её идеальный блонд и розовый блеск для губ дико контрастировали с двумя телами, которые выглядели так, будто их только что переехал грузовик. — К несчастью и головной боли всех Майклсонов — мои братья, — отозвался Клаус, стоя у багажника. Его движения были резкими, пропитанными остатками адреналина после битвы в Барселоне. Он с лязгом защелкнул пару железных наручников на запястьях Кола, проверяя, чтобы металл впивался достаточно глубоко. — Воскресли, как плохой сорняк на заднем дворе. — Только в других телах, — добавил Элайджа, выходя из машины с Миколасом на руках. Ребенок, во рту которого была соска, с неподдельным, почти взрослым интересом глядел на отца и дядю, переводя взгляд с одного на другого своими огромными глазами. В этом взгляде уже читалась порода — холодная аналитика Майклсонов, даже если сейчас он просто хотел спать. — Дай его мне, — Кэтрин подошла и без спроса взяла сына на руки, буквально вырвав его у Элайджи. Она устроила его поудобнее, прижимая к себе с такой силой, словно всё еще боялась, что он может раствориться в воздухе. Она погладила Миколаса по голове и нежно поцеловала в макушку, на мгновение закрыв глаза. — Для начала, Клаус, мне нужно покормить наших детей, а потом делай с этими... — она презрительно оглянула Кола и Финна сверху вниз, словно те были кучами мусора, загромождающими её личное пространство. — ...убожествами всё, что хочешь. Можешь даже сжечь их, если они заляпают мне ковер. — Неужели материнский инстинкт проснулся? — вскинула брови Кэролайн. В её голосе прозвучала та самая смесь удивления и яда, которую она обычно приберегала для Кэтрин. Она поспешила в дом, и Кэтрин последовала за ней, лишь в последний раз бросив на Клауса взгляд, в котором читалось обещание кровавой расплаты со всеми, кто допустил этот день. — Заткнись, Кэролайн, — бросила Кэтрин, заходя на кухню. Она с грохотом открыла холодильник, осматривая содержимое полок с таким видом, будто искала там голову врага, а не еду. Кэролайн, не обращая внимания на грубость, взяла маленькую тарелку и аккуратно посадила Ариетту на стульчик для кормления. Девочка, почувствовав привычную поверхность, слегка похлопала руками по столику, требуя внимания и, желательно, чего-нибудь вкусного. — Каша... — пробормотала Кэролайн, копаясь в шкафах и ища нужные ингредиенты для морковного пюре. — Я сейчас что-нибудь соображу из натуральных овощей. — Она не ест такое! — Кэтрин обернулась, закрыв холодильник с такой силой, что магниты на двери жалобно звякнули. Её раздражение достигло точки кипения. — Неужели за столько времени нельзя было обзавестись покупным фруктовым пюре?! Миколас любит исключительно яблочное, а Ариетта предпочитает грушу! Видимо, в этот раз вы решили окончательно довести меня до нервного срыва своей некомпетентностью. — Катерина, — начал Элайджа, остановившись у стола рядом с племянницей. Он видел, как Пирс закипает, и его инстинкт дипломата пытался сгладить углы. — Мы полагали, что в наше отсутствие дом будет снабжен всем необходимым... — Не надо! — Кэтрин перебила его, сунув Миколаса обратно в руки Элайджи. — Раз уж вы настолько меня не уважаете, что даже не подготовились к моему внезапному возвращению — то ладно! Я сама схожу в магазин и куплю еду своим детям, пока их жалкие родственники и отец не в силах поднять свой зад с дивана и купить хотя бы две чертовы пачки! Кэтрин ткнула пальцем в грудь Элайджи, оставляя на его безупречной рубашке невидимый след своей ярости. Она развернулась и широким шагом направилась к выходу из кухни. В дверях она едва не снесла Марселя, который только что вошел. — С дороги, приемыш, — выплюнула Кэтрин с нескрываемым презрением, задевая его плечом и окончательно исчезая в коридоре. Марсель в полном недоумении посмотрел ей вслед, потирая плечо. Он вошел на кухню, оглядывая присутствующих. — Кэтрин вернулась? — он чуть нахмурился, чувствуя, как в голове проясняются последние туманные пятна. — Понятно, Давина вернула тебе память, — сказала Кэролайн со вздохом, продолжая помешивать что-то в миске. Она покачала головой, глядя на то, как Ариетта пытается дотянуться до ложки. — Катерина недовольна нашим, по её мнению, пренебрежением к деталям детского рациона, — отозвался Элайджа мягко. Он позволил Миколасу ухватиться за свой дорогой шелковый галстук и играть с ним. Ребенок с интересом тянул ткань в рот, и Элайджа даже не поморщился, лишь приподнял бровь. — О, конечно, — с сарказмом улыбнулась Кэролайн, бросив взгляд на Элайджу. — Просто у Кэтрин наконец-то проснулся материнский инстинкт. Боже, я сама в шоке от её поведения! Но отпустить эту безумную мать одну я не готова — мало ли, Кэтрин перепутает обычных прохожих с яблочным или грушевым пюре, если они попадутся ей под горячую руку. Кэролайн пожала плечами и, наклонившись, нежно поцеловала Ариетту в щеку. На нежной детской коже остался отчетливый след от розового блеска для губ. Ариетта широко улыбнулась, обнажая пустые десны, и Кэролайн со смешком стерла след блеска пальцем. — Я догоню её, пока она не устроила международный скандал в ближайшем супермаркете, — добавила Кэролайн, улыбнулась Ариетте в последний раз и стремительно вышла из кухни. Кол очнулся, чувствуя, как холодный металл вгрызается в запястья. Он был прикован к лестнице наручниками, которые не просто удерживали плоть, но и пульсировали магическим резонансом, подавляя любые попытки Калеба воззвать к своей силе. Рядом, в таком же незавидном положении, приходил в себя Финн, чье лицо в теле Винсента Гриффита сохраняло выражение мученического благородства. — Проснулись виновники кошмара, — сказал Клаус с ухмылкой, плавно поднявшись со своего стула. В его движениях сквозила грация хищника, который уже загнал добычу в угол и теперь наслаждается её агонией. Элайджа, напротив, оставался неподвижен. Он продолжал сидеть за столом, заваленным едой, к которой никто не прикоснулся, и меланхолично потягивал бурбон из своего стакана. Его взгляд, устремленный на братьев, был лишен эмоций, что пугало гораздо сильнее, чем ярость Клауса. — У вас есть десять секунд на объяснение своих действий в Барселоне, — произнес Элайджа, не повышая голоса, но каждое его слово прозвучало как смертный приговор. — Более я не намерен сдерживаться от вашего убийства. Я слишком долго потакал идее семейного единства, чтобы позволить вам угрожать жизни племянников. Клаус театрально повел ладонью, приглашая братьев к началу их последней исповеди. Десять секунд начали свой отсчет в звенящей тишине особняка. — Это было... — начал Финн своим неизменно серьезным, нравоучительным тоном, готовясь прочитать лекцию о моральном разложении и необходимости очищения. — Они меня заставили! — внезапно перебил его Кол, выкрикнув это с такой детской непосредственностью, что Клаус прищурился, наклонив голову набок. На губах гибрида заиграла едва заметная, опасная ухмылка. — Что? — Финн нахмурился, покачав головой. Его возмущению не было предела. — Мать дала тебе второй шанс на жизнь, Кол! Она вытащила твою душу из небытия, и сейчас ты смеешь говорить о принуждении? — А кто её просил? — огрызнулся Кол, сверкнув глазами. Он перевел взгляд на Клауса, пытаясь нащупать в его паранойе брешь, через которую можно было пролезть. — Я всегда знал, что вы оба шизанутые на почве религии и «великой миссии», и согласился участвовать в этом балагане только ради веселья. Но ты правда думаешь, Ник, что я такой идиот, чтобы просто плыть по течению? Думаешь, я ничего не предпринял, пока мы шесть месяцев играли в «счастливую ведьминскую семейку»? — И что же ты предпринял? — спросила Ребекка, возникшая в дверях. Она вскинула бровь и чуть сильнее, чем нужно, сжала стакан с бурбоном. В её голосе слышалась усталость женщины, которая слишком часто видела предательства близких. — Я запер её! — ухмыльнулся Кол, и в этой ухмылке промелькнуло то самое безумное торжество, которое всегда делало его непредсказуемым. — Пока вы искали способ вернуть Кэтрин незаметно с её еретическими замашками, я шесть месяцев строил план, как обдурить нашу дорогую мамочку. По моим расчетам, её дух сейчас должен быть заперт в теле какой-то темнокожей ведьмы, которую я — чисто для страховки — обратил в вампира и замуровал на кладбище Лафайет. Я ждал лучшего момента, чтобы сдать её вам в обмен на помилование. Она истощена, она дезориентирована... Я знал, что она попытается перескочить в другое тело, как только Кэсси начнет умирать, и я подготовил ей тупик. Клаус замолчал, медленно переглянувшись с Элайджей. В воздухе повисло сомнение, тяжелое и густое. — Наша мать не глупа, брат, — отозвался Элайджа, медленно вставая и подходя к Колу. Он заглянул ему в глаза, пытаясь отыскать там признаки лжи. — Она создала нас. Она обманывала смерть тысячу лет. Ты хочешь, чтобы мы поверили, что ты, со своим дефицитом внимания и тягой к хаосу, смог переиграть её на её же поле? — Врать?! — Кол коротко рассмеялся, дернув цепями. — Вы реально думаете, что я еще и настолько идиот, чтобы врать насчет такого, находясь в метре от Клауса? У Финна спросите! Он видел, как я проводил «дополнительные ритуалы», хотя и слишком туп, чтобы понять их истинную цель! — Достаточно идиот, — холодно бросил Финн, отворачиваясь. Для него предательство Кола было лишь еще одним доказательством того, что их семья безнадежна и подлежит истреблению. — Я говорю правду, — уже тверже произнес Кол, и его голос лишился напускного шутовства. — Если не верите, оставьте меня наедине с Кэтрин. Пусть она прикончит меня хоть сейчас — я знаю, она мечтает украсить мою голову на стене вместо охотничьего трофея. Но я не вру. Эстер на Лафайет. В ловушке, которую она сама не заметила. Повисла тишина, которую нарушало только ритмичное, раздражающее постукивание пальцев Ребекки по полированной поверхности стола. Она смотрела на Кола, и в её глазах, обычно полных скепсиса, начало проступать нечто похожее на доверие. — Я ему верю, — наконец произнесла Ребекка, подняв глаза на братьев. Финн покачал головой, горько усмехнувшись. — Я думал, ты стала умнее за это столетие, Ребекка. Но ты всё та же наивная девчонка, готовая верить любому, кто пообещает тебе крохи лояльности. — Уж точно умнее тебя, Финн, — Ребекка резко встала, и её стул скрежетнул по полу. — Колу нет смысла лгать нам в таком положении. Он прикован антимагическими наручниками, он в теле смертного ведьмака, и в любой момент мы можем прервать его затянувшееся существование. Зачем ему давать нам ложный след, который мы проверим за пять минут? Элайджа чуть прищурился, обдумывая слова сестры. Логика в этом была. Смерть была единственным, чего Кол боялся по-настоящему, и сейчас он торговал информацией, чтобы избежать окончательного финала. — Мы должны проверить кладбище. Я и Никлаус, — сказала Ребекка спустя паузу, поправляя волосы. В её жесте была решимость женщины, которой надоело быть жертвой материнских амбиций. — И если Эстер действительно там, в том теле, которое подготовил Кол... её ждет участь похуже смерти. Мы не просто убьем её. Мы сделаем так, чтобы она больше никогда не смогла вернуться. — Вы не понимаете, что творите! — голос Финна окреп, наполнившись фанатичным жаром. — Мать хочет защитить вас! Она хочет забрать вашу боль, вашу жажду, вашу вечную тьму! Она любит вас больше, чем вы способны осознать! — Ни одна нормальная мать не будет желать смерти своим детям ради их «спасения», — холодно и твердо отрезал Элайджа, обрывая его тираду. — И уж тем более она не будет пытаться принести в жертву своих внуков. Понятие любви в понимании Эстер — это болезнь, Финн. И мы намерены её вылечить. Клаус подошел к окну, глядя на затянутое тучами небо Нового Орлеана. Он думал о том, что если Кол прав, то сегодня ночью круг наконец замкнется. — Собирайся, Ребекка, — бросил Клаус через плечо, не оборачиваясь. — Пойдем навестим нашу родительницу. Элайджа, присмотри за нашими «гостями». И если Кол солгал... — Клаус обернулся, и его глаза полыхнули янтарным светом гибрида. — ...вырежи ему язык. На этот раз — навсегда. Никлаус вошел в один из просторных склепов, его шаги гулко отдавались от стен, наполняя тишину предвкушением расплаты. Перед тем как переступить порог этого города мертвых, между ним и сестрой произошел разговор, который до сих пор звенел в его ушах. — Я их отец, Ребекка, — бросил тогда Клаус, и в его голосе было столько тяжести, что Ребекка невольно отступила. Гнев переполнял её, она хотела лично вырвать сердце той, что посмела покуситься на жизнь младенцев, но Клаус был непреклонен. — Дай мне закончить её жизнь самому, если я сочту это выгодным. И несмотря на свое неистовое желание принять участие в казни, Ребекка уважала выбор брата. Она видела в его глазах не только ярость, но и ту глубокую, почти болезненную мягкость, с которой он смотрел на Миколаса в особняке. — Если это окажется просто твое милосердие и она выживет, то я не посмотрю ни на что, чтобы убить её, Ник. Причина должна быть веской, — отозвалась тогда Ребекка, провожая его взглядом, полным горького ожидания. Теперь же Клаус замер в полумраке склепа. Он прислушался, и его сверхъестественный слух уловил звуки, которые были для него слишком громкими: рваное, сиплое дыхание, хрипы, исходящие из-за импровизированной преграды. Он прошел несколько шагов вперед и завернул к каменной стене, которая была грубо и наспех заложена красными кирпичами. — Кол, — раздражённо выдохнул Клаус, узнавая почерк своего непутевого брата. В этом жесте — замуровать мать заживо в теле ведьмы, теперь вампира — было всё коварство Кола. С размаху Клаус пробил стену. Кирпичи разлетелись с оглушительным грохотом, и из образовавшегося проема послышался резкий женский вскрик, переходящий в надсадный кашель. Клаус вошел внутрь, вскинув брови. В углу, вжавшись в холодный камень, сидела темнокожая женщина лет сорока с черными кудрявыми волосами. Это тело было далеко от изящества Кэсси или стати Севиллы. — Эстер, — сказал Клаус с мягкостью, которая была опаснее любого крика. Он сделал несколько шагов, заметив, что на пальцах этой женщины нет солнцезащитного кольца. Она была пленницей тени, запертой в теле существа, которое ненавидела всю свою жизнь. Несмотря на то что ночь уже взяла свои права и солнце давно скрылось, Эстер продолжала вжиматься в угол, словно свет всё еще мог её испепелить. — Никлаус, — начала Эстер. Её голос был хриплым, неузнаваемым. Под глазами залегли глубокие тени, кожа приобрела сероватый оттенок. Она провела здесь достаточно времени в полной изоляции, борясь с жаждой, которая для еретиков и ведьм в теле вампира была истинной пыткой. — Ты не понимаешь, что творишь. — О нет, я более чем понимаю, — отозвался Клаус. Он не спеша достал из кармана своей кожаной куртки пакет с донорской кровью. Его пальцы сжали пластик, и тот с хрустом лопнул. Тяжелый металлический аромат мгновенно наполнил тесное пространство склепа. Эстер невольно вздрогнула. Её зрачки расширились, а под глазами проступили темные вены — верный признак того, что зверь внутри неё взял верх над волей ведьмы. — И, как я вижу, ты голодна, — Клаус ухмыльнулся, глядя на её мучения с холодным любопытством. — Каково это, мама? Быть тем самым «чудовищем», которых ты клялась истребить? — Я пыталась вас защитить... — Эстер с трудом отвела взгляд от крови. Клаус наигранно вскинул брови и резким движением бросил пакет ей в ноги, в самую густую тень. Он замер, ожидая, когда её гордыня окончательно рухнет. Эстер молчала всего мгновение, прежде чем животный инстинкт победил. Она схватила пакет, вцепилась в него ногтями и начала жадно, почти захлебываясь, пить. Когда пакет опустел, она отбросила его в сторону. По её щекам покатились слезы — то ли отвращения к самой себе, то ли запоздалого облегчения. — Защитить? От чего же? — спросил Клаус, и в его голосе прозвучала опасная нота. Его мысли снова вернулись к Ариетте и Миколасу. Он вспомнил, как нежно они сопели в своих колыбелях, и как эта женщина, стоящая перед ним, готова была превратить их в пепел. — Тысячелетие назад... — начала Эстер, пытаясь вернуть себе остатки достоинства, хотя её руки всё еще дрожали. — Я заключила сделку со своей сестрой. В обмен на то... — она сделала паузу, сглатывая ком в горле. — Чтобы я могла иметь детей. Я была бесплодна, Никлаус. Магия потребовала высокую цену за то, чтобы в моем чреве зародилась жизнь. Она потребовала первенца в каждом поколении Майклсонов. Далия... она была в ярости, когда я обратила вас в этих существ. Она потеряла свою плату, ведь вы больше не могли производить на свет детей. Эстер покачала головй, глядя на Клауса с искренним, пугающим состраданием. — Но чудо произошло. Кэтрин родила тебе наследников. И это самое страшное, что могло случиться. Если эти дети выживут, — продолжила она, подняв на Клауса взгляд, в котором теперь читался подлинный ужас. — Далия вернется. Она почувствует их силу. Она придет за ними, Никлаус, и она уничтожит всё на своем пути, чтобы забрать то, что принадлежит ей по праву древнего договора. Я хотела избавить их от этой участи. Я хотела убить их, чтобы они не стали рабами её магии. Клаус замер. Гнев на мгновение уступил место ледяному осознанию новой угрозы. Он представил Далию — призрачную фигуру из старых сказок матери, которая внезапно обрела плоть. — Ты хотела убить моих детей, чтобы «спасти» их от своей сестры? — Клаус сделал шаг вперед, нависая над Эстер. — Твоя логика всегда была извращенной, мама. Но ты забыла одну деталь. Клаус наклонился к самому её лицу, и его глаза вспыхнули золотом. — Далия может быть какой угодно могущественной, но она не была в Барселоне. Она не видела, как я смотрю на своего сына. И она не знает, что я сделаю с каждым, кто решит, что может забрать у меня моё продолжение.