Часть 22

Леон слегка покрутил в руках свой стакан, наблюдая, как на дне оседает пена. Искренность Амели, её рассказ о собственном «аде» открыли в нём какой-то старый замок. Ему не хотелось больше говорить о крови и выживании. Захотелось вытащить из памяти что-то, что не было изъедено вирусом или чувством вины. — До того, как всё это случилось... до Раккун-Сити, — начал он, и его голос стал непривычно мягким, — я жил в небольшом городке. Мой отец был простым работягой, а мать обожала свой сад. Он прикрыл глаза, и на его губах появилась слабая, почти неуловимая улыбка. — Я помню одно лето. Мне было лет двенадцать. Мы с отцом восстанавливали старый развалившийся «Мустанг» в гараже. Весь день я был по локоть в масле, подавал ему ключи и слушал, как он ругается на заржавевшие болты. А вечером мама выносила нам ледяной лимонад прямо туда, на грязный верстак. Пахло бензином, скошенной травой и жасмином из её сада. Леон открыл глаза и посмотрел на Амели. В его взгляде на мгновение промелькнул тот самый мальчишка, которым он был когда-то. — Тогда мне казалось, что мир — это очень простое и безопасное место. Что самое страшное — не успеть завести мотор к выходным. Я помню то чувство абсолютной беззаботности. Когда вы ложитесь спать и точно знаете, что завтра солнце взойдет, а родители будут на кухне. Это была моя первая «тишина», Амели. Настоящая. Он замолчал, и шум бара на мгновение перестал существовать. Остались только эти двое, делящие между собой осколки нормальной жизни. — Я часто думаю, — добавил он тише, — что именно ради того, чтобы другие дети могли так же копаться в гаражах со своими отцами, я и ввязался во всё это. Просто иногда я забывал, ради чего сражаюсь, помня только, против чего. Амели слушала его, не шевелясь. Она видела, как в этом рассказе Леон наконец-то примирился с самим собой, но при этом она сознательно сохраняла ту тонкую дистанцию, которая позволяла ему чувствовать себя в безопасности. — Это прекрасное воспоминание, Леон, — прошептала она, тепло глядя на него. — Пожалуйста, сохраните его. Это ваш настоящий фундамент, а не руины города. Вы имеете право на эту память так же сильно, как и на свои шрамы. Леон кивнул, чувствуя, что это «вы» от неё сейчас звучит не как формальность, а как высшая степень уважения к его личной истории. Леон поднял руку, подзывая бармена. Тот кивнул и через минуту поставил перед ними два последних напитка. Шум вокруг начал понемногу стихать, свет в баре стал ещё более приглушённым, а воздух — густым и сонным. — За гараж вашего отца, Леон, — тихо произнесла Амели, поднимая свой бокал. — И за тот лимонад с запахом жасмина. За всё то, что сделало вас человеком, а не просто солдатом. Леон чуть заметно улыбнулся, и в этом жесте было что-то очень личное. — И за вашу тишину в подвале старой школы, Амели. Они выпили медленно, смакуя каждый глоток. Алкоголь приятно расслаблял тело, вымывая последние остатки напряжения после встречи с Уайтом. На душе было непривычно спокойно. — Пора, — сказал Леон, вставая и набрасывая куртку на плечи. — Завтра будет новый день, и я хочу встретить его с ясной головой. Он подождал, пока она наденет пальто, и они вместе вышли в прохладу ночного города. Улицы были почти пустыми, и только свет редких фонарей отражался в лужах после недавнего дождя.