Часть 26

Леон чувствовал, как под пальцами перекатывается ткань футболки, и эта осязаемая реальность была единственным, что удерживало его в настоящем. «Это не должно происходить. Ни здесь, ни сейчас», — билось в его голове в такт пульсу. Он знал каждое правило, каждую границу, которую они только что переступили. Амели, отвечая на поцелуй, ощущал, как рушится его профессиональная броня, которую он выстраивал годами. «Я должна отстраниться. Прямо сейчас. Встать, извиниться и уйти, пока мы не зашли слишком далеко», — холодная часть ее разума продолжала анализировать ситуацию, как очередной клинический случай. Но тепло тела Леона и его отчаянная хватка заставляли логику отступить. Оба они понимали: этот поцелуй — не начало чего-то прекрасного, а общая улика. Завтра им придется выбирать: либо притвориться, что ничего не было, либо признать, что они оба окончательно сломлены. Леон отстранился лишь на мгновение, чтобы перехватить инициативу. Его движения были рваными, продиктованными не столько страстью, сколько хмельной решимостью заглушить гул в голове. Он рывком подался вперед, тесня дока к подушкам, пока не оказался сверху, нависая тяжелым, горячим контуром. Его пальцы, привыкшие к холодному металлу оружия, зацепились за край собственной футболки. Ткань поддалась неохотно, запутавшись на секунду, прежде чем он стянул её через голову и отбросил куда-то на пол. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь жалюзи, его торс казался высеченным из камня, но эта сила была обманчивой — кожа горела, а по телу пробегала мелкая дрожь. Шрамы на его плечах и груди, которые они часами обсуждали в кабинете как «символы прошлого», теперь были на расстоянии вдоха. Леон замер на секунду, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от головы Амели. Его взгляд, затуманенный алкоголем, на мгновение прояснился, встретившись с глазами девушки. В этом взгляде читался немой вопрос и горькое осознание: «Смотри, какой я на самом деле. Нам обоим будет тошно от этого утром». Он снова склонился ниже, заполняя собой всё пространство, лишая обоих возможности отступить. Голос Леона прозвучал непривычно низко, с хрипотцой, которую обычно скрывал его самоконтроль. Он не требовал — он просил, и в этой просьбе было столько же нужды, сколько и алкогольного тумана. — Прикоснись... — выдохнул он, едва касаясь её губ своими, но не углубляя поцелуй. Он слегка отстранился, давая ей пространство, но оставаясь сверху, нависая над ней тяжелым, горячим телом. Его кожа в полумраке квартиры казалась бледной, а шрамы на груди — темными росчерками пережитого ада. Она помедлила лишь секунду. Профессиональная этика, здравый смысл, осознание катастрофы — всё это отступило перед видом его уязвимости. Её ладонь, обычно державшая ручку над блокнотом, медленно поднялась и легла ему на грудь, прямо над бьющимся сердцем. Леон вздрогнул от этого прикосновения, как от удара током, и на мгновение зажмурился. Её пальцы были прохладными по сравнению с его лихорадочным жаром. Она медленно повела рукой выше, очерчивая контур его ключицы, чувствуя под подушечками пальцев каждый бугорок старого шрама.