Часть 27

Леон снова прильнул к её губам, на этот раз грубее, отчаяннее, словно пытаясь этим поцелуем выжечь из памяти всё, что их разделяло. Алкоголь окончательно стёр границы дозволенного, оставив только жар её ладони на его груди и невыносимую близость. Не прерывая поцелуя, он нащупал пальцами край футболки. Его руки, обычно твердые и точные, сейчас слегка подрагивали от смеси хмеля и внутреннего надлома. Он потянул ткань вверх, и она подчинилась, прохладный воздух комнаты на мгновение коснулся её кожи, прежде чем Леон заставил её сесть, чтобы полностью освободить от одежды. Футболка полетела куда-то в темноту, к его собственной. Когда он снова навис над ней, его взгляд на секунду зацепился за контраст — её мягкость и его резкие, изрезанные шрамами линии тела. Леон прижался своим горячим торсом к её груди, и этот контакт заставил его издать глухой, сдавленный стон. В голове всё еще пульсировало запоздалое «нельзя», но тяжесть выпитого алкоголя и жажда простого человеческого тепла оказались сильнее любого кодекса чести. Леон отстранился лишь на сантиметр, тяжело дыша ей в шею. Его кожа была огненной, а рассудок, затуманенный алко, в последний раз попытался нащупать остатки чести. Он замер, глядя ей прямо в глаза — в этом взгляде смешались пьяная нежность и острое, почти физическое страдание. — Амели… — его голос сорвался на хриплый шепот. — Если ты хочешь… если ты скажешь «нет» прямо сейчас… я остановлюсь. Он ждал ответа, но его руки уже жили своей жизнью, подчиняясь инстинктам, которые алкоголь выпустил на волю. Не дожидаясь слов, Леон снова прильнул к её шее, оставляя обжигающие поцелуи на чувствительной коже под ухом, вдыхая её аромат. Его пальцы нетерпеливо расправились с ремнем и пуговицей на джинсах. Движения были слегка неуклюжими, рваными, но решительными. Не разрывая контакта, чувствуя её дыхание на своем плече, он начал избавляться от последней преграды — штаны упали на пол рядом с футболками. Теперь, в одних боксерах, он ощущал себя окончательно беззащитным перед ней. Леон снова навалился сверху, прижимаясь всем телом, делясь своим жаром. В его голове всё еще звенело предупреждение, но близость Амели, её руки на его спине и эта полумрачная тишина квартиры шептали, что черта уже пройдена. — Пожалуйста, не останавливай меня, — добавил он тише, почти неслышно, признавая свое полное поражение перед этой ночью. Амели смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, обычно таких спокойных и анализирующих, сейчас плескалось то же отчаянное принятие. Она видела его дрожь, слышала его сбивчивую просьбу и понимала, что их мир, выстроенный на графиках сессий и профессиональной дистанции, окончательно рухнул. Она медленно, почти неуловимо кивнула. Это был не просто жест согласия — это была сдача в плен, признание того, что в эту ночь они оба не врачи и не герои, а просто двое изломанных людей. Её ладони скользнули по его напряженным лопаткам, притягивая ближе, стирая последние сантиметры воздуха между ними. Леон прерывисто выдохнул, чувствуя, как этот крошечный кивок дарит ему горькое разрешение. Он подался вперед, его движения стали медленными, почти осторожными, несмотря на сжигающий изнутри алкогольный жар. В этом моменте не было резкости — только тяжелая, вязкая нежность и осознание того, что назад пути нет. Когда он вошел в неё, Амели закусила губу, подавляя тихий стон, а Леон замер, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Это было странное, острое чувство — смесь физического облегчения и душевного надлома. Он резко подался вперед, вбиваясь в неё всем телом. Сдавленный, глубокий стон сорвался с их губ одновременно, сливаясь в один звук, полный облегчения и боли. Леон закинул голову назад, его шея напряглась, а на лбу выступила испарина, блеснувшая в слабом свете. Его темп стал рваным и отчаянным. Каждый толчок был хлестким, глубоким, выбивающим из легких воздух. Леон вцепился пальцами в матрас по обе стороны от её головы, его мышцы на спине и плечах перекатывались тугими жгутами. В этом ритме не осталось места для раздумий о врачебной этике или ПТСР — только чистый, первобытный инстинкт. Амели выгнулась навстречу этому напору, её пальцы судорожно впились в его предплечья, оставляя красные следы на бледной коже. Резкость Леона пугала и восхищала одновременно; он двигался так, словно пытался физически пробиться сквозь туман алкоголя к чему-то настоящему, к ней. Кровать скрипела в такт их сбивчивому дыханию, а в воздухе, кажется, само электричество стало плотным.