Часть 28

Не говоря ни слова, он властным, но всё еще полным странной пьяной нежности движением заставил Амели перевернуться. Его руки, привыкшие к грубой силе, сейчас действовали уверенно: он помог ей встать на колени, чувствуя под ладонями податливость её тела. В этом новом положении, в позе «догги-стайл», всё стало еще более первобытным. Леон навис над ней сзади, его широкие плечи перекрывали тусклый свет из окна, отбрасывая на кровать тяжелую тень. Его пальцы судорожно впились в её бедра, оставляя белые следы на коже, прежде чем он снова вошел в неё — резко, глубоко, до самого предела. Теперь его движения стали еще более сокрушительными. Леон двигался в рваном, отчаянном темпе, словно пытался выплеснуть в этот акт всё то, что не мог выразить словами на их сеансах. Амели, уткнувшись лицом в смятые простыни, издала сдавленный всхлип, который тут же потонул в звуке его тяжелого, прерывистого дыхания. В этой позиции они не видели лиц друг друга, и это давало обоим пугающую свободу — возможность на мгновение забыть, кто они такие, и просто раствориться в этом резком, почти болезненном ритме ночного безумия. — Бля, Амели... — наклонив голову в бок, Леон вскинул бровь. — Не знал, что у тебя такой шикарный вид. — Кеннеди, — Амели уткнулась в подушку. — за..молчи. Леон на мгновение замер, пальцы еще сильнее впились в её бедра. В этой вязкой тишине, нарушаемой только их прерывистым дыханием, он вдруг издал короткий, хриплый звук — не то выдох, не то смешок. Это была горькая, самоироничная усмешка, которая на секунду исказила его губы. В ней не было радости или торжества, только осознание того, насколько глубоко они оба погрязли в этой ситуации. В тусклом, сероватом свете, проникающем сквозь жалюзи, было видно, как его тело всё еще содрогается от недавнего напряжения. Когда он окончательно вышел из неё, тяжелая, горячая пульсация всё еще пробивалась сквозь его кожу, вторя бешеному ритму сердца. Это было живое, первобытное свидетельство того пика, которого они только что достигли. Амели, обессиленно уткнувшись лицом в подушку, чувствовала, как по её бедрам разливается остаточное тепло. Леон замер над ней, его мышцы на спине медленно расслаблялись. Эта картина была предельно честной и лишенной всякой романтики: двое людей, застигнутых врасплох собственной слабостью. Леон смотрел вниз, и в его взгляде, всё еще затуманенном алкоголем, читалось странное опустошение. Пульсация постепенно утихала, сменяясь тяжелой свинцовой усталостью, которая всегда приходит вслед за вспышкой. Он медленно опустился рядом, не в силах больше стоять на коленях. Он не пытался натянуть одеяло или что-то сказать — на это просто не осталось сил. Алкоголь, который до этого гнал его вперед, теперь превратился в свинцовую тяжесть, разливающуюся по венам. Амели медленно перевернулась на бок, чувствуя, как простыни липнут к телу. Она оказалась лицом к нему, и в полумраке их взгляды встретились на долю секунды. В этом коротком контакте не было ни нежности, ни триумфа — только глубокое, оглушительное понимание того, что завтра их жизни изменятся навсегда. Леон придвинулся ближе, подчиняясь какому-то неосознанному инстинкту, и закинул тяжелую, горячую руку ей на талию, притягивая к себе. Его голова опустилась на подушку совсем рядом с её, и она почувствовала запах его кожи, смешанный с едким ароматом металла. Они засыпали в тишине, нарушаемой только гулом далекого города за окном. Сон накатывал на них тяжелой волной, стирая острые углы вины и страха. Леон закрыл глаза первым, его хватка на её теле чуть ослабла, но он не отпускал её даже в забытьи. Амели, глядя на его расслабившееся, почти беззащитное во сне лицо, наконец позволила своим векам сомкнуться. В этой пустой квартире, среди разбросанной одежды, они уснули в тесном, ломаном объятии — двое людей, которые этой ночью решили спрятаться от своих кошмаров друг в друге, зная, что утро принесет неизбежное похмелье реальности.