Часть 13

Мобилизация в Российской Республике сработала как часы. За неделю после указа Дорникина улицы Петербурга и других городов заполнились рекрутами: мужчины в окопы, женщины на фабрики, даже подростки в тыловые части. "За Родину!" — скандировали они, вдохновленные речами Серебряковой. Армия выросла вдвое — 200 тысяч свежих солдат, оснащенных имперским оружием. Помощь от Империи хлынула рекой: по договоренностям Тани, конвои с танками, артиллерией и магическими артефактами прибыли из Берлина. Две дивизии — пехота и маги — усилили Легион Серебряковой, а воздушные эскадрильи бомбардировали советские позиции. Сначала пал Стальград. Осада красных, усиленная чистками Лории, сломалась под комбинированным ударом. Виктория Серебрякова лично возглавила штурм: её воздушные вихри разметали барьеры, русские добровольцы — знавшие город как свои дома — пробрались через руины. Имперские танки (переброшенные с юга) врезались в фланг, а маги вызвали огненные бури над Волгой. Но ключевым стал психологический удар: республиканцы запустили мощные магические громкоговорители и передатчики, транслируя обращение к советским солдатам прямо в руины Стальграда. Голос Виктории Серебряковой, усиленный заклинаниями, гремел над позициями: "Братья-солдаты Красной Армии! Вы сражаетесь не за Родину, а за Лорию и Сталина — предателей русского народа! Мы — ваши братья, русские боремся за свободу от большевиков и их марионеток. Сдавайтесь! Оставьте оружие, и вы вернетесь к семьям живыми. Сталин бросил вас на смерть — мы дарим жизнь! Ни шагу назад? Это его страх, а не ваша воля!" За обращением потекли русские народные песни — теплые, родные мелодии, контрастирующие с воем сирен и взрывов. Громкоговорители запели настоящую донскую казачью "Ах ты, степь широкая": Ах ты, степь широкая, Степь раздольная, Широко ты, матушка, Протянулася. Ой, да не степной орел Подымается, Ой, да то донской казак Разгуляется. Ой, да не летай, орел, Низко ко земле, Ой, да не гуляй, казак, Близко к берегу! Голоса певцов — чистые, душевные, с гармоничным хором казаков — эхом разносились по Волге, вызывая слезы у измотанных красноармейцев в окопах. Затем зазвучала "Катюша": Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, На высокий берег на крутой... Мелодия лилась нежно, с тоской по дому, переходя в "Эй, ухнем!": Эй, ухнем! Еще разик, еще раз! Тяни, братцы, тяни весло! В тихой заводи... Песни пели солисты и хоры — мужчины с глубокими басами, женщины с трепетными голосами, — создавая иллюзию мирного вечера у реки, а не ада войны. Солдаты в подвалах Стальграда переглядывались, шепча: "Это же наши... Зачем мы против своих?" В ответ жирный комиссар — потный, с красным лицом, в помятой шинели, — выскочил на баррикаду у Волги. Он был "политруком" дивизии, ненавидимый за доносы и казни дезертиров. Размахивая пистолетом, он заорал, перекрывая песни, и сам затянул "Интернационал" — фальшиво, надрывно, с хриплым рыком, размахивая кулаком: Вставай, проклятьем заклейменный, Весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум возмущенный И в смертный бой вести готов... Его голос дрожал, срываясь на визг: "Трусы! Предатели! Мы — советские люди! За Родину, за Сталина-а!" — ревел он, брызгая слюной, топая ногами по грязи. Солдаты — остатки роты, изможденные, с пустыми глазами — замерли. Один, молодой парень с сибирской повязкой, прошептал: "Хватит, сволочь..." Другой, ветеран с Волги, схватил его за ворот: "Твои песни — могила наша!" Внезапно раздался громкий голос из рядов — крепкий мужик с бородой, волгарь: "Я не советский, я русский мужик!" Это сломало плотину: бунт вспыхнул мгновенно. Штык вонзился в живот комиссара, другой солдат выстрелил в упор. "За Родину!" — крикнул кто-то. Жирный комиссар захрипел, осел в лужу крови, его тело дергалось, пока "Ах ты, степь широкая" все пела из громкоговорителей. Остатки гарнизона — сотни красноармейцев — выкинули оружие, поднимая руки: "Сдаемся! Советские гарнизоны капитулировали: "Стальград наш!" — радировала Серебрякова Дорникину. Потери были тяжелыми — 30 тысяч с обеих сторон, — но город стал символом: фабрики возобновили работу под республиканским флагом, а пленные большевики слали депеши о "предательстве Сталина". Триумф подстегнул наступление под Москвой. Мобилизованные полки, усиленные имперскими подкреплениями, перешли в контрнаступление. Русские партизаны саботировали советские железные дороги, а маги Серебряковой сеяли хаос в тылу: иллюзии маскировали атаки, молнии жгли склады. Имперские бомбардировщики — по приказу Тани — ковровыми ударами подавили артиллерию красных. Фронт сдвинулся: Москва оказалась в 20 километрах, советские линии трещали. "Мы идем на Кремль!" — объявил Дорникин в речи, разжигая энтузиазм. Мэри Сью в это время не участвовала. Укрывшись в подмосковных бункерах, она копила силы: лечила раны от берлинского рейда, тренировала элитный отряд под шепот Существа X. "Пусть они истощатся под Москвой, — бормотала она, усиливая заклинания. — Моя месть — для Берлина." Лория, в Кремле, снабжал её ресурсами, но держал в тени: "Жди, девочка. Твоя буря сломает их всех." В Берлине Таня следила за картами, её "Вычислитель" жужжал расчетами. "Хорошо. Зерно с юга уже в пути — сделка держится." Империя и Республика продвигались, но тень Мэри Сью нависала, обещая бурю. Война на востоке входила в кульминацию.