Часть 12 «Ночь, когда всё было тихо»

В час ночи телефон Эммы завибрировал на тумбочке, и этот звук был похож на жужжание рассерженного шершня, бьющегося о стекло, не в силах вырваться наружу. Она открыла глаза не сразу, сначала просто лежала в темноте, слушая, как вибрация переходит в нарастающий гул, как экран телефона загорается холодным синим светом, отбрасывая дрожащие тени на потолок спальни, на трещину в штукатурке, которую они так и не заделали, на спутанные волосы Дженны, рассыпавшиеся по подушке. Дженна спала на боку, прижавшись спиной к её боку, и её дыхание было ровным, глубоким, с лёгким присвистом на выдохе, тем самым, который Эмма знала наизусть, тем самым, который означал, что Дженна наконец-то спит, по-настоящему спит, а не проваливается в ту тяжёлую, тревожную дремоту, которая преследовала её последние дни. Рука Дженны лежала на животе Эммы, пальцы слегка сжимали край её футболки, даже во сне она не хотела отпускать, даже во сне она держалась за неё, как за якорь, удерживающий её в этом мире, не дающий упасть в пропасть бесконечных кошмаров. Эмма смотрела на неё секунду, другую, на её бледное лицо, на синяки, которые уже начали желтеть по краям, на заклеенную пластырем бровь, под которой всё ещё сочилась сукровица, на потрескавшиеся губы, на которых запеклась кровь. Она не хотела отвечать на звонок, не хотела нарушать эту тишину, этот покой, это хрупкое перемирие, которое они заключили с реальностью после того, как Холлидей оказался за решёткой, в изоляторе, где его должны были сторожить днём и ночью до самого суда, но телефон продолжал вибрировать, настойчиво, требовательно, и она знала, что в их работе ночные звонки никогда не бывают хорошими, никогда не бывают пустыми, никогда не бывают случайными. Где-то в глубине души она уже понимала, что этот звонок разрушит всё, что они с таким трудом построили за последние дни, что он снова бросит их в водоворот страха и неизвестности, из которого они только начали выбираться. Она осторожно, чтобы не разбудить Дженну, высвободила руку из-под её ладони, чувствуя, как тёплые пальцы Дженны соскальзывают с её запястья, как Дженна вздыхает во сне и придвигается ближе, ища тепло, которое только что было рядом и вдруг исчезло. Эмма замерла на секунду, давая ей успокоиться, убеждаясь, что она не проснулась, что её дыхание осталось ровным и глубоким. Потом нашарила телефон, включила экран, сощурилась от яркого света, ударившего по глазам, и увидела имя на экране: «Сэм». Холодок пробежал по спине, мышцы напряглись, готовясь к худшему, потому что Сэм никогда не звонила в час ночи просто так, никогда не звонила, чтобы спросить, как дела или что они будут есть на завтрак, никогда не звонила, если мир не собирался рушиться. Эмма знала это слишком хорошо, она помнила каждый ночной звонок Сэм за последние годы, каждый из них приносил плохие новости, каждый из них менял их жизнь к худшему, и этот звонок, она чувствовала это нутром. Она ответила после третьего гудка, прижимая телефон к уху и уже садясь в кровати, уже чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, как кровь шумит в ушах, заглушая все остальные звуки. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь шторы, отбрасывая на пол длинные серебристые полосы, и в этом свете всё казалось призрачным, нереальным, как в плохом сне, из которого невозможно проснуться. Эмма смотрела на эти полосы, на тени от деревьев за окном, которые раскачивались на ветру, и ждала, когда Сэм заговорит, ждала с тем напряжением, которое бывает только перед оглашением приговора. — Слушаю, — сказала Эмма. Голос её был хриплым со сна, но в нём уже звенело напряжение, та туго натянутая струна, которая предшествует каждому серьёзному разговору. Она прижала телефон к уху плотнее, чтобы не пропустить ни одного слова, ни одного вздоха. — Эмма, — голос Сэм был мрачным, уставшим, в нём не было той привычной саркастичной нотки, которая всегда появлялась, когда Сэм была на взводе. Сейчас в нём была только тяжёлая, свинцовая усталость, та самая, которая бывает после многих часов работы без сна, после многих часов, проведённых за компьютером, когда глаза уже не видят, а пальцы всё ещё бегают по клавиатуре. Эмма слышала в этом голосе что-то ещё, что-то, что она не могла сразу определить, но что заставило её напрячься ещё сильнее. Возможно, это был страх. Сэм редко боялась, очень редко, и если уж она боялась, значит, случилось что-то действительно страшное. — Холлидей мёртв. Его нашли в камере изолятора меньше часа назад. Эмма замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, неудобоваримые, как камни, которые невозможно проглотить. Холлидей мёртв. Человек, которого они выслеживали столько дней, человек, который разрушил их жизни, который знал каждый их шаг, каждое их слово, каждый их страх, человек, который стоял над их кроватью, пока они спали, который прислал фотографию Мии, который обещал вернуться и закончить начатое, теперь сам был закончен. Но не ими. Не по закону. Не на электрическом стуле и не от пули полицейского. А в камере, под замком, под охраной, которая должна была беречь его для суда. Эмма почувствовала, как внутри что-то оборвалось, какая-то нить, которая связывала её с реальностью, с представлением о том, что правосудие возможно, что система работает, что зло наказывается, а добро торжествует. Эта нить оборвалась, и она осталась висеть в пустоте, не зная, за что ухватиться. Она молчала несколько секунд, переваривая услышанное, чувствуя, как внутри разрастается холод, смешанный с чем-то, что она не хотела называть облегчением, но что было именно им. Да, облегчением. Ей было стыдно признаться в этом даже самой себе, но часть её, та самая тёмная часть, которую она прятала глубоко внутри, почувствовала облегчение от того, что Холлидей мёртв. Что он больше никогда не будет стоять над их кроватью, пока они спят. Что он больше никогда не пришлёт фотографию Мии с угрожающей подписью. Что он больше никогда не позвонит посреди ночи и не будет молчать в трубку, заставляя их гадать, где он и что он задумал. — Как он, блять, мёртв? — спросила она. Голос её был спокойным, слишком спокойным, тем самым спокойствием, которое появляется, когда эмоций так много, что они перестают быть эмоциями и становятся чем-то другим. Чистым холодом. Чистой яростью. Она сжала телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев, и почувствовала, как пластик корпуса слегка хрустнул под её хваткой. Ей было всё равно. Она могла сломать этот телефон, она могла сломать что угодно, только бы получить ответ на свой вопрос. — Охрана говорит, что никто не заходил, — сказала Сэм. Голос её был сухим, деловым, она явно старалась держать эмоции под контролем, но Эмма слышала, как они пробиваются сквозь эту броню, как в её тоне проскакивают нотки разочарования и гнева. — Камера была заперта изнутри, замок цел, решётки целы. Но запись с камеры наблюдения в его коридоре отсутствует именно за тот промежуток, когда это произошло. Кто-то стёр её. Профессионально, чисто, без следов. Никаких артефактов, никаких обрывков данных, никакой возможности восстановить. Как будто этого времени никогда не существовало. — Ты не веришь, что это самоубийство, — сказала Эмма. Это был не вопрос. Она знала ответ. Сэм никогда не верила в случайности, и она сама не верила в них тоже. Они слишком долго работали в этой системе, чтобы верить в такие вещи. В их мире случайностей не бывает. В их мире у каждого события есть причина, и эта причина обычно носит человеческое лицо. — Нет, — подтвердила Сэм. — Я не верю в случайности, Эмма. И не верю в то, что человек, который боялся умереть, умолял вас защитить его, говорил о «пауках» как о реальной угрозе, вдруг решил покончить с собой в запертой камере, стерев перед этим запись с камер наблюдения. У него не было доступа к системе безопасности. Не было возможности стереть запись. Не было мотива убивать себя именно сейчас, когда он согласился сотрудничать со следствием, когда ему пообещали защиту в обмен на показания. Это не самоубийство. Это зачистка. Кто-то добрался до него. Кто-то, у кого есть доступ к системе безопасности изолятора. Кто-то, кто знал, что Холлидей заговорит и расскажет всё. И этот кто-то не хотел, чтобы он заговорил. Эмма закрыла глаза, сосчитала до пяти, потом до десяти, пытаясь взять себя в руки, пытаясь удержать контроль над эмоциями, которые грозили захлестнуть её с головой. Зачистка. Это слово из профессионального жаргона, холодное, стерильное, но сейчас оно звучало как приговор. Кто-то убил Холлидея в камере, под носом у федеральных агентов, и стёр запись. Тот, кто мог управлять системой безопасности изолятора. Тот, кто знал, когда именно ударить. Тот, кто ждал подходящего момента и дождался. Она чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, та самая тошнота, которая появляется, когда ты понимаешь, что враг не снаружи, а внутри. Враг носит тот же значок, что и ты, работает в том же здании, пьёт кофе из того же автомата и улыбается тебе в лицо, пока ты проходишь мимо него по коридору. — Это ещё не всё, — сказала Сэм, и в её голосе появилось что-то новое, что-то, что заставило Эмму напрячься ещё сильнее. — Винсент Рорк уже запросил ордер на выемку ваших личных дел. Он намеревается с утра запустить служебную проверку. Хочет найти конфликт интересов, хочет доказать, что вы с Дженной не можете работать вместе, потому что ваши отношения мешают объективности. Он собирается использовать смерть Холлидея как повод, понимаешь? Как доказательство того, что вы были заинтересованы в его устранении, что вы сами или через кого-то убрали его, потому что боялись, что он расскажет что-то, что вы хотите скрыть. Он хочет представить всё так, будто вы две женщины, которые пошли на преступление, чтобы защитить свою любовь. — Вот же сука, — прошептала Эмма. Она имела в виду не Дженну, не Сэм, не Холлидея, а Рорка, который выбрал самый поганый момент для удара, который ждал, когда они выдохнут, когда они поверят, что опасность миновала, и только потом нанёс удар в спину от того, кто должен был быть на их стороне. Она чувствовала, как внутри закипает ярость, та самая горячая, импульсивная ярость, которую она обычно подавляла, но сейчас ей хотелось дать ей волю. Ей хотелось немедленно поехать к Рорку домой, вытащить его из постели и заставить ответить за каждое слово, за каждый поступок, за каждый раз, когда он пытался разрушить их жизнь. Но она сдержалась. Потому что знала, что это не поможет. Потому что знала, что Рорк этого и ждёт. Чтобы она сорвалась и сделала глупость, и дала ему повод для новой атаки. Дженна пошевелилась. Что-то в голосе Эммы разбудило её, или, может быть, она почувствовала, что в комнате что-то изменилось, что воздух стал плотнее, тяжелее, что напряжение Эммы передалось ей сквозь сон, как вибрация передаётся от одного камертона к другому. Она открыла глаза, моргнула раз, другой, прогоняя остатки сна, и посмотрела на Эмму. В её глазах была тревога, та самая, которая появлялась каждый раз, когда она понимала, что мир снова рушится, что покой, который они так долго искали, снова оказался иллюзией. Она приподнялась на локте, откинула одеяло и села в кровати, глядя на Эмму в упор. — Эмма, ты чего? — спросила шёпотом Дженна. — Сэм звонит, — сказала Эмма, прикрывая трубку ладонью и поворачиваясь к Дженне. Голос её был низким, почти шёпотом, но в нём звенело напряжение. — Холлидей мёртв. Его убили в камере, а Рорк хочет запустить проверку на конфликт интересов. Говорит, что мы его убили или помогли убить. Говорит, что наши отношения это проблема, что мы не можем работать вместе, что мы должны быть отстранены. Дженна села в кровати, откинув одеяло. Её лицо было бледным в свете телефона, синяки на скулах казались почти чёрными, но в глазах уже горел тот самый огонь, который Эмма видела в самые критические моменты. Не страх, не паника. Решимость, холодная, чистая, как лёд. Она не стала задавать лишних вопросов, не стала охать и ахать, не стала говорить, что это несправедливо и что они не заслужили такого отношения. Она просто протянула руку к Эмме, молча прося телефон, и Эмма передала его ей, чувствуя, как их пальцы соприкасаются, и в этом прикосновении было всё, что они не могли сказать словами. — Сэм, где ты сейчас? — спросила Дженна, и голос её был спокоен, даже слишком спокоен, тем самым спокойствием, которое появляется, когда решение уже принято и остаётся только действовать. — В гараже, — ответила Сэм. Её голос звучал из динамика приглушённо, будто она говорила, прикрывая рот ладонью или находясь в помещении, где не хотела быть услышанной. — Я приехала сюда сразу, как узнала. Здесь тихо, никто не мешает. Я уже скачала записи с камер изолятора, те, которые доступны, и пытаюсь восстановить стёртый фрагмент. Возможно, получится, но это займёт время. И я не уверена, что у нас есть это время. Рорк начнёт действовать с утра. Как только откроются офисы, как только придёт его секретарша, как только он поставит свою подпись на ордере, запустится механизм, который будет очень трудно остановить. — Я еду к тебе, — сказала Дженна, вставая с кровати. Она не спрашивала разрешения, не советовалась, не ждала, что Эмма скажет ей остаться дома. Она просто встала и начала одеваться, и это было не домашнее переодевание в джинсы и свитер, не то неторопливое утро, когда они пили кофе и смотрели в окно на сад. Это было облачение в боевой костюм, в тактический наряд, который она носила только на заданиях. Чёрные брюки, чёрная футболка, лёгкий бронежилет, кобура на поясе, нож в голенище. Она одевалась быстро, но не суетливо, каждое движение было выверенным, точным, как у солдата перед боем. Эмма смотрела на неё и понимала, что Дженна уже не здесь, не в этой спальне, не в этом доме. Она уже там, в гараже, за столом, склонившись над блокнотом Холлидея, который они изъяли из его убежища в горах и который криминалисты ещё не успели как следует изучить. Она уже прокручивала в голове варианты, строила планы, искала выход из ловушки, которую Рорк расставил для них. И Эмма знала, что она найдёт этот выход. — Поняла, буду ждать, — сказала Сэм и отключилась. Короткий гудок прозвучал в тишине спальни как сигнал к началу боевых действий. Дженна положила телефон на тумбочку, застегнула последнюю липучку на бронежилете и повернулась к Эмме. Её лицо было серьёзным, почти суровым, но Эмма видела в нём и кое-что ещё. Видела страх, не за себя, а за них, за их будущее, за Мию, которая спала в своей комнате и не знала, что мир опять перевернулся за одну ночь. Видела боль, глубокую, застарелую, которая никогда не проходила до конца, а только затихала на время, чтобы потом вспыхнуть с новой силой. — Ты останешься? — спросила Дженна. Это был не приказ, не просьба, просто вопрос. Вопрос, который оставлял Эмме выбор, хотя обе они знали, что выбора на самом деле нет. Потому что они были командой, потому что они всегда были командой, с того самого дня, когда впервые встали плечом к плечу против общего врага. — Нет. Я еду с тобой, — сказала Эмма, вставая. Она оделась так же быстро, как и Дженна. Те же чёрные брюки, тот же бронежилет, та же кобура на поясе. Меньше чем за пять минут она была готова. Волосы не стала собирать в пучок, просто завязала в низкий хвост, потому что время поджимало и не было лишних секунд возиться со шпильками. Проверила глок, дослала патрон в патронник, поставила на предохранитель и сунула в кобуру. Привычные движения, отработанные годами тренировок, которые она могла выполнять с закрытыми глазами, сейчас давали ей ощущение хоть какого-то контроля над ситуацией. Пока проверяла оружие, она могла не думать о том, что происходит, могла сосредоточиться на простых механических действиях, которые возвращали её в реальность, напоминали ей, что она всё ещё жива и всё ещё может бороться. Она спустилась вниз, стараясь не шуметь, хотя половицы всё равно скрипели под её ботинками. Дом, который они так полюбили за его характер и историю, сейчас казался предателем, готовым выдать их присутствие любому, кто стоял за дверью. Эмма задержалась у комнаты Мии, приоткрыла дверь на несколько сантиметров и заглянула внутрь. Мия спала, свернувшись калачиком, укрывшись одеялом до подбородка. Её волосы разметались по подушке, лицо было спокойным, почти детским, губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивали во сне. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как сердце сжимается от нежности и страха одновременно. Эта девочка, которая приехала на неделю, чтобы сделать сюрприз сестре, даже не подозревала, в какой кошмар она попала. Не подозревала, что её фотографировали у отеля, что её имя есть в списке целей, и что где-то там, в темноте, люди, называющие себя «пауками», уже знают о ней и, возможно, планируют что-то ужасное. Эмма закрыла дверь так же тихо, как открыла, и постояла секунду, прижавшись лбом к косяку. Она мысленно пообещала себе, что сделает всё, чтобы Мия никогда не узнала, насколько близко подошла к ней опасность. Всё, чтобы она могла вернуться в свой университет, сдать свою сессию и жить нормальной жизнью, о которой мечтает каждая девушка её возраста. На кухне, на столе, Эмма оставила записку. Белый лист бумаги, придавленный солонкой, которая всегда стояла на одном и том же месте. Её почерк был быстрым, размашистым, строчки прыгали, потому что рука дрожала от напряжения. Она писала, стараясь, чтобы слова были чёткими и понятными, чтобы Мия, проснувшись, сразу всё поняла и не волновалась больше необходимого. «Мия, мы уехали по делам. Если что — дверь заперта. Если что-то случится, сразу звони Сэм или Эдди. Вернёмся, как только сможем». Она проверила оба замка на входной двери, дёрнула ручку, убедилась, что заперто. Потом обошла первый этаж, проверила все окна, каждую задвижку, каждый шпингалет, каждую раму, каждую ручку. Всё было закрыто, всё было надёжно, но она всё равно чувствовала тревогу, ту самую, которая не проходит, даже когда знаешь, что сделал всё возможное. Дженна ждала её у двери, уже в куртке, уже с ключами от машины в руке. Они вышли из дома, не обмениваясь ни словом. Ветра не было, и тишина вокруг стояла такая, что слышно было, как где-то на соседней улице завелась машина, как залаяла собака, как далеко в горах прогремел гром, обещая грозу. Ночь была тёмной и беззвёздной. Облака затянули небо так плотно, что луна не пробивалась сквозь них, и только уличные фонари отбрасывали тусклые жёлтые круги на мокрый после недавнего дождя асфальт. Капли дождя ещё блестели на листьях роз в саду, на траве, на крыльце, и в этом свете они казались драгоценными камнями, рассыпанными чьей-то щедрой рукой. Эмма на секунду задержала взгляд на этих каплях, на этих розах, которые всё ещё цвели, несмотря на осень, несмотря на холод, несмотря на всё, что произошло. Они были символом, она понимала это. Символом того, что жизнь продолжается, что бы ни случилось. Что после самой тёмной ночи всегда наступает рассвет. Она села за руль, а Дженна на пассажирское сиденье. Двигатель завёлся с пол-оборота, и они выехали на дорогу, оставляя позади тёмный дом, спящую Мию, сад с розами и беседку, в которой они сидели всего несколько дней назад, пили вино, смотрели на звёзды и думали, что худшее позади. Они думали, что худшее позади все эти дни. Каждое утро, каждый вечер, каждый раз, когда закрывали глаза и проваливались в сон. И каждый раз оказывалось, что они ошибались, что худшее ещё впереди, что оно только набирает силу, что оно ждёт подходящего момента, чтобы ударить снова. Эмма смотрела на дорогу, на разметку, которая убегала под колёса, на тёмные силуэты деревьев, которые проносились мимо, и думала о том, сколько ещё ударов им предстоит выдержать. Сколько ещё ночных звонков, смертей, предательств. Она не знала ответа, но знала, что пока Дженна рядом, пока она сама может сжимать руль и вести машину вперёд, у них есть шанс. Шанс выжить, победить и однажды проснуться утром, чтобы понять, что бояться больше нечего. Дорога до гаража заняла двадцать минут. Эмма ехала быстро, но не лихачила, не привлекала внимание и не нарушала правил. Город спал, улицы были пусты, только редкие фуры проезжали мимо, мигая габаритными огнями, да мусоровозы начинали свой утренний обход, громыхая баками и расплёскивая лужи на асфальте. В свете фар эти лужи казались зеркалами, отражающими тёмное небо и редкие огни фонарей. Когда они подъехали к промзоне, небо на востоке уже начало светлеть, и первые, ещё робкие лучи солнца пробивались сквозь облака, окрашивая их в бледно-розовые тона. Эмма припарковалась у железной двери, заглушила двигатель и вышла из машины. Воздух здесь пах маслом, бензином и ржавчиной, тот самый запах промзоны, который она помнила с детства, когда отец брал её с собой на работу в автомастерскую и она сидела на старом диване, смотрела, как он чинит машины, и мечтала стать полицейским. Тогда всё было просто. Тогда она верила, что справедливость существует, что хорошие парни всегда побеждают, а плохие всегда получают по заслугам. Теперь она знала, что это не так. Но всё равно продолжала бороться. Потому что, что ещё ей оставалось? Она постучала три раза. Дверь открылась почти сразу. Сэм стояла на пороге, опираясь на костыли. Бледная, с тёмными кругами под глазами, которые говорили о том, что она не спала не только эту ночь, но, возможно, и несколько предыдущих. Её нога всё ещё была в гипсе, но она держалась прямо, не жалуясь, не прося помощи. Та самая Сэм, которую Эмма знала все эти годы. Упрямая, несгибаемая, готовая работать даже на костылях, даже когда всё тело болит, даже когда мир рушится вокруг. В зубах у неё была зажата незажжённая сигарета, которую она держала там уже, наверное, час, забыв прикурить, забыв выбросить, забыв обо всём, кроме работы. — Вовремя вы, — сказала Сэм, отступая в сторону и пропуская их внутрь. Голос её был сухим, почти без эмоций, но Эмма видела, как напряжены её плечи, как она перехватывает костыли, чтобы не упасть. Внутри гаража горел свет, яркий, резкий, отбрасывающий чёткие тени на бетонный пол и на стены, увешанные картами и фотографиями. Стол, за которым они работали последние дни, был завален бумагами, распечатками, пустыми чашками из-под кофе, ноутбуками, проводами и блокнотами. Но в центре стола, на самом видном месте, лежал блокнот Холлидея, тот самый, который они нашли в его убежище, тот самый, который криминалисты не успели как следует изучить, потому что Эмма изъяла его и спрятала здесь, в гараже, чувствуя, что он им ещё понадобится. Рядом с блокнотом стоял ноутбук Сэм, на экране которого горели какие-то схемы, таблицы, ряды цифр и имена, соединённые красными стрелками, образующими паутину, которая сходилась к одной точке и к одной фамилии. — Я расшифровала последние записи, — сказала Сэм, садясь за стол и пододвигая к себе ноутбук. Её пальцы, быстрые, ловкие, забегали по клавиатуре, и на экране начали появляться новые окна, новые таблицы, новые цепочки данных. — Это не бред сумасшедшего, Дженна. То, что Холлидей писал в блокноте последние несколько недель, это не паранойя и не бессвязный поток сознания. Это список имён и транзакций. Я проверила каждое имя, каждую сумму, каждую дату. Финансовые цепочки ведут не к Холлидею. Они ведут к подставным компаниям, за которыми стоит Рональд Блэк. — Но Блэк мёртв же, — сказала Эмма, садясь напротив. — Ты сама говорила, что он был пьян. И что он на трассе попал в ДТП с грузовиком. — Говорила, — кивнула Сэм. — Но я проверила ещё раз. Более тщательно. Подняла старые дела, сравнила фотографии с места аварии, опросила свидетелей, тех, кого смогла найти по телефону. И я думаю, что его смерть была фиктивной. Что он инсценировал свою гибель так же, как Холлидей инсценировал свою три года назад. Подставной труп, поддельные документы, подкупленный эксперт, который подтвердил, что тело принадлежит Блэку. Всё чисто, всё профессионально, всё как в тот раз. И это значит, что Блэк жив. Что он где-то там, в тени, и что он всё ещё контролирует свою сеть. Дженна стояла над столом, скрестив руки на груди, и смотрела на экран, на паутину, которая сходилась к имени Блэка. Её лицо было каменным, но Эмма видела, как напряглись мышцы её челюсти, как она сжимает зубы, перемалывая новую информацию, как в её глазах загорается холодный, опасный огонь. Огонь, который не предвещал ничего хорошего для их врагов. — Ты хочешь сказать, что Блэк был не сообщником Холлидея, — сказала Дженна. Голос её был медленным, размеренным, она будто взвешивала каждое слово, прежде чем произнести его. — Что он был главным. — Да, — подтвердила Сэм. — Я предполагаю, что Блэк был координатором всей сети. Не Холлидей, не Торн, не Карен Хилл. Они все были инструментами, которых Блэк использовал для своих целей. Холлидей думал, что он главный, что это он дёргает за ниточки, что его план мести Дженне это его личная война. Но на самом деле он был такой же марионеткой, как и все остальные. Блэк стоял за всем, за терактом в больнице, за взломом системы LAPD, за убийством Карен Хилл, за покушениями на вас. И он же, скорее всего, организовал убийство Холлидея в камере, чтобы тот не заговорил и не выдал всю сеть. Блэк использовал одержимость Холлидея тобой, Дженна, как дымовую завесу. Пока все, включая вас, были сосредоточены на Холлидее, Блэк спокойно управлял своей империей из тени, и никто даже не подозревал о его существовании. Эмма смотрела на экран, на цифры, на имена, на красные стрелки, и чувствовала, как внутри разрастается холодная, почти ледяная ярость. Не та горячая, импульсивная ярость, которая заставляет бить кулаком в стену и кричать. А та холодная, рассчитанная, которая появляется, когда ты понимаешь, что всё это время охотился не на того зверя. Блэк. Чёрт бы его побрал. Охранник со склада, человек, которого никто не воспринимал всерьёз, человек, которого они списали со счетов как мелкого сообщника, оказался главным кукловодом. Он был всё это время в тени, дёргал за ниточки, убирал свидетелей, заметал следы, и они ничего не замечали. Они, профессионалы с многолетним опытом, позволили запутать себя, как новичков, как стажёров в первый день работы. — Вот же сука, — сказала Эмма, качая головой. Она произнесла это тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько презрения, что его хватило бы на весь этот проклятый гараж. — Я ещё не закончила, — сказала Сэм и открыла ещё одно окно на экране. В нём была фотография, старая, чёрно-белая, снятая много лет назад, на которой были двое мужчин. Один из них был моложе, но Эмма сразу узнала его. Винсент Рорк, глава отдела внутренних расследований, тот самый человек, который ждал момента, чтобы запустить проверку на конфликт интересов. Второй был Рональд Блэк. Они стояли рядом, улыбались, как старые друзья, которые давно не виделись и были рады встрече. — Я нашла связь. Рорк был не на содержании у сети, не на зарплате, не на крючке в классическом смысле. Его шантажировали старыми грехами, о которых знал только Блэк. Десять лет назад, когда Рорк работал в другом отделе, он участвовал в прикрытии одного дела, которое могло стоить ему карьеры и свободы, если бы всплыло. Блэк знал об этом, хранил доказательства и использовал их, чтобы заставить Рорка работать на него. Именно поэтому Рорк так отчаянно пытался найти компромат на вас, на Дженну, на кого угодно, чтобы обменять его на свою свободу, чтобы выкупить себя у Блэка. — Вот почему он лез в наши личные дела, — медленно сказала Дженна, всё ещё глядя на экран. — Вот почему он запросил ордер на выемку. Ему нужен был компромат. Не чтобы навредить нам, не из личной неприязни. Ему нужно было что-то, что он мог бы предложить Блэку в обмен на своё молчание. Он не хотел нас уничтожить, он хотел спасти себя. Ему было плевать на нас, на меня, на тебя, на всё агентство. Он был испуганным человеком, который пытался выбраться из петли, которая затягивалась вокруг его шеи. — Именно, — подтвердила Сэм. — И когда Холлидей умер, Рорк понял, что Блэк начинает зачистку, что он убирает всех, кто может его выдать, и что следующим может стать он сам. Поэтому он запаниковал, поэтому он так торопится с проверкой. Ему нужно что-то предъявить Блэку, что-то, что спасёт его шкуру. Возможно, он надеется, что если он выведет вас из игры, если он разрушит ваши карьеры и ваши жизни, Блэк оставит его в покое. К семи утра Сэм закончила аналитику. Она собрала все данные в один файл, сжатый, зашифрованный и готовый к отправке. Все финансовые транзакции Блэка, все его связи, все его подставные компании, все доказательства его участия в организации теракта, в убийстве Карен Хилл, в покушениях на Эмму и Дженну. И, главное, все доказательства шантажа Рорка. Доказательств было достаточно, чтобы передать дело в отдел по борьбе с организованной преступностью ФБР, минуя Рорка, минуя всех, кто мог быть замешан в этой сети. Дженна взяла телефон и вышла из гаража, чтобы позвонить. Эмма слышала её голос через приоткрытую дверь. Она говорила с кем-то из начальства в Вашингтоне, с кем-то из тех, кому она доверяла, кто не был связан с Рорком или с Блэком, кто мог принять решение быстро и без лишней бюрократии. Она говорила о «пауках», о финансовых махинациях, о доказательствах, которые собрала Сэм, о том, что Рорк должен быть отстранён до выяснения обстоятельств, что его кабинет должен быть опечатан, что его доступ к базам данных должен быть заблокирован. Она не просила, не умоляла, не уговаривала. Она констатировала факты, которые говорили сами за себя, и ждала решения. Разговор длился около получаса, и всё это время Эмма сидела в гараже, глядя на экран, на паутину, на имя Блэка, которое горело красным в центре схемы, и думала о том, что они снова на шаг позади, что враг всё ещё где-то там, в тени, и что охота только начинается. Но в этот раз они знали имя врага, и это давало им преимущество. Дженна вернулась в гараж через полчаса. Её лицо было всё ещё напряжённым, но в глазах мелькало что-то похожее на удовлетворение. Или на надежду. Или на то и другое вместе. — Они согласились, — сказала она. — Дело передают в отдел по борьбе с организованной преступностью. Рорка отстранят сегодня же, как только придёт официальный запрос из Вашингтона. А пока Сэм отправит им все собранные материалы по защищённому каналу. Эмма встала, подошла к ней, положила руку на плечо и сжала. Дженна стояла, всё ещё сжимая телефон в руке, и Эмма чувствовала, как напряжены её мышцы, как она всё ещё не может поверить, что всё получилось, что бюрократы в Вашингтоне на этот раз сработали быстро и без проволочек. Она смотрела на Дженну и думала о том, что даже сейчас, после всех этих лет, после всего, что они пережили, она всё ещё может удивляться её силе, её выдержке, её способности сохранять холодный рассудок, когда всё вокруг горит. — Передай им, что если они опять проебутся, я лично приеду в Вашингтон и наведу там порядок, — сказала она, и в её голосе была улыбка, хотя глаза оставались серьёзными. Дженна закатила глаза, но в её взгляде мелькнула благодарность за эту грубую поддержку, за то, что Эмма оставалась собой, даже когда мир рушился. За то, что она не боялась говорить то, что думает, не боялась быть резкой, когда это было нужно, не боялась защищать тех, кого любит, любыми доступными способами. — Я передам, — сказала Дженна. — Но, возможно, более дипломатичными словами. — Дипломатия это не моё, — ответила Эмма. В восемь утра они собрались и поехали домой. Солнце уже поднялось над горизонтом, и его лучи пробивались сквозь облака, окрашивая город в тёплые золотистые тона. Дорога была почти пустой, и Эмма ехала не спеша, наслаждаясь тишиной, которая в машине казалась почти полной, потому что радио они не включили, а Дженна молчала, глядя в окно на проплывающие мимо дома, на деревья, на людей, которые шли по тротуарам, не зная, что этой ночью мир снова чуть не рухнул. Эмма иногда поглядывала на неё, но не нарушала молчания. Она знала, что Дженна прокручивает в голове разговор с Вашингтоном, думает о Блэке, о Рорке, о «пауках», которые всё ещё где-то там, в тени, и о том, что война не закончена. Когда они подъехали к дому, Мия уже не спала. Она стояла на кухне и варила кофе, делая вид, что всё в порядке. На столе стояли три кружки, тарелка с тостами, маслёнка, баночка джема и нарезанные апельсиновые дольки. Ровно восемь штук, как всегда, как Дженна любила, как их мама нарезала когда-то, как Мия помнила из детства. Но Эмма видела, как дрожат её руки, когда она наливает кофе, как она слишком долго смотрит в одну точку, будто видит там что-то, чего не видят другие. Она понимала, что Мия слышала их ночной разговор или просто почувствовала, что что-то случилось. В их семье невозможно было скрыть тревогу, она витала в воздухе, как запах, как предчувствие грозы, как электричество перед ударом молнии. Дженна села за стол, взяла кружку с кофе, сделала глоток. Потом поставила кружку на стол и посмотрела на Мию долгим, изучающим взглядом. Она взвешивала слова, которые собиралась произнести, понимая, что от них зависит, как Мия будет жить дальше, будет ли она бояться или будет готова сражаться. — Мия, — сказала она наконец. — Я должна рассказать тебе всё. То, что мы скрывали от тебя последние дни, чтобы ты не волновалась. Но теперь ты имеешь право знать. Ты часть этой семьи, и ты должна понимать, с чем мы столкнулись. И она рассказала всё. Про Холлидея, про то, что он мёртв, про то, что его убили в камере, про то, что охрана клянётся, что никто не заходил, но запись с камеры исчезла. Про «пауков», про Рорка, про Блэка, который жив и который всё это время был главным, дёргал за ниточки, управлял сетью из тени, пока они охотились на марионеток. Про Торна, который жив и даёт показания, согласился сотрудничать со следствием, чтобы спасти свою шкуру. Про то, что они думали, что охота закончилась, когда они надели на Холлидея наручники, а оказалось, что она только начинается, что настоящий враг всё ещё на свободе и что он знает о них больше, чем они о нём. Мия слушала молча, не перебивая. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на Дженну, и в её глазах не было ни слёз, ни страха, ни паники. Только внимание. Только сосредоточенность. Только та самая решимость, которую Эмма видела в глазах Дженны в самые трудные моменты их жизни. Когда Дженна замолчала, Мия не заплакала, не закричала, не потребовала, чтобы её увезли подальше от этого кошмара, чтобы её спрятали, защитили, оградили от опасности. Она просто поставила свою кружку на стол, вытерла руки о полотенце, висевшее у неё на плече, и задала только один вопрос. — Что я могу сделать, чтобы помочь? Эмма смотрела на неё и понимала, что эта девушка уже не та испуганная студентка, которая приехала на неделю сделать сюрприз сестре. Не та девочка, которая плакала в трубку, когда узнала, что Дженна в больнице со сломанными рёбрами и сотрясением. Не та студентка, которая смотрела на них круглыми от ужаса глазами, когда они вернулись домой в крови и с разбитой машиной. Она стала частью этой семьи, и она не хотела бежать, не хотела прятаться, не хотела быть обузой. Она хотела драться. В её глазах горел тот самый огонь, который Эмма видела в глазах Дженны в самые трудные моменты их жизни, когда всё было против них и только их воля могла переломить ход событий. Дженна встала, обошла стол и обняла Мию. Крепко, сильно, прижимая к себе так, будто боялась, что та исчезнет, растает в воздухе, станет ещё одной жертвой в этой бесконечной войне. — Лучшая помощь, которую ты можешь нам оказать, это просто быть рядом, — сказала Дженна. — Быть живой. И не лезть под пули. Если с тобой что-то случится, я себе этого никогда не прощу Мия кивнула, уткнувшись лицом в плечо сестры, но Эмма заметила в её глазах что-то новое, что-то, что говорило о том, что Мия не удовлетворится ролью пассивного наблюдателя. Что-то, что говорило о том, что она уже приняла решение, которое никто из них не мог бы изменить. Эмма поймала её взгляд, и Мия чуть заметно покачала головой, как бы говоря: «Не сейчас, я не буду спорить, я не буду настаивать, но это ещё не конец разговора». Эмма понимала её, потому что сама была такой же упрямой, когда была в возрасте Мии. Потому что сама не могла сидеть сложа руки, когда те, кого она любила, были в опасности. Потому что сама предпочла бы рискнуть жизнью, чем жить с осознанием того, что ничего не сделала К полудню из головного офиса ФБР пришло подтверждение. Это был официальный мейл, короткий и сухой, написанный формальным языком, за которым скрывалась буря. Рорк отстранён от должности до выяснения обстоятельств, его кабинет опечатан, его доступ к базам данных заблокирован. Дело о взломе системы LAPD, убийстве Карен Хилл и покушениях на Эмму и Дженну переквалифицировано в расследование деятельности организованной преступной группы. «Пауки» становятся официальной целью федерального розыска. Торна переводят в защищённую тюрьму за пределами штата, его показания становятся ключевыми для всего расследования, и он получит государственную защиту в обмен на сотрудничество. Когда пришло это известие, Эмма сидела на кухне, допивая вторую кружку кофе. Она прочитала мейл на телефоне, откинулась на спинку стула, и тот жалобно скрипнул под её весом. Она выдохнула, длинно, с присвистом, как человек, который только что сбросил с плеч стофунтовый груз и ещё не до конца поверил, что он действительно свободен. — Ну наконец-то, блять, — сказала Эмма, закрывая глаза и улыбаясь. Впервые за долгое время она улыбалась не через силу, не из вежливости, не чтобы поддержать Дженну или Мию. Она улыбалась, потому что почувствовала что-то похожее на облегчение. Не полное, не окончательное, но достаточно сильное, чтобы на несколько секунд забыть о том, что Блэк всё ещё на свободе, что «пауки» всё ещё плетут свою паутину, что война далеко не закончена. Дженна сидела напротив, вертя в руках пустую кружку. Она не улыбалась, её лицо было задумчивым, почти отстранённым, и Эмма знала, о чём она думает. О том же, о чём думала и она сама, когда эйфория от новостей начала спадать. О том, что Холлидей мёртв, но те, кто за ним стоял, всё ещё на свободе. О том, что Блэк где-то там, в тени, и он знает о них больше, чем они о нём. О том, что дом на Лейквью-роуд больше не тайное убежище, что «пауки» знают адрес, знают о Мие, знают об их слабостях, знают, куда бить, чтобы было больнее всего. О том, что Рорк, возможно, был не единственным кротом в системе, что есть и другие, кто работает на Блэка, кто ждёт приказа, кто следит за ними из темноты. О том, что это не финал, а лишь начало более долгой, более опасной игры, исход которой никто не может предсказать. — Ты не рада, — сказала Эмма, глядя на неё. Это был не вопрос, она знала ответ. Она слишком хорошо знала Дженну, чтобы не заметить тень на её лице, даже когда всё, казалось бы, складывалось хорошо. — Я наоборот рада, что Рорка отстранили, — сказала Дженна. — Рада, что Торн будет под защитой, рада, что у нас есть доказательства, рада, что «пауки» теперь официальная цель. Но я не чувствую торжества, Эмма. Холлидей мёртв, но те, кто за ним стоял, те, кто дёргал его за ниточки, те, кто использовал его одержимость мной для своего прикрытия, всё ещё на свободе. Блэк знает о доме, знает о Мие, знает обо всех нас. Он знает, что мы напали на его след, что мы почти добрались до него, что его сеть трещит по швам. И это делает его ещё опаснее. Загнанный в угол зверь нападает первым. Он не будет ждать, пока мы придём за ним, он ударит сам, и ударит туда, где мы не ожидаем. Эмма взяла её за руку. Пальцы Дженны были холодными, и она сжала их, пытаясь передать своё тепло, пытаясь сказать без слов то, что не могла выразить словами. Что они справятся, что они всегда справлялись, что они вместе и это главное, что ни один Блэк, ни один Рорк, ни один «паук» не сможет их сломать, пока они держатся друг за друга. — Да плевать, Дженна, — сказала она. Голос её был низким, почти рычащим, в нём была та самая холодная ярость, которая появлялась у неё перед каждым боем. — Мы их всех достанем. Всех до единого. И я лично прослежу, чтобы эти уёбки больше никогда не увидели солнечного света. Обещаю тебе. Мы пройдём через это, как проходили через всё остальное. Вместе. Дженна посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом она улыбнулась, слабо, едва заметно, но это была улыбка. Она поднесла руку Эммы к своим губам и поцеловала тыльную сторону ладони, туда, где бился пульс, где под тонкой кожей пульсировала жизнь. — Я знаю, — сказала она. — Ты всегда держишь свои обещания. Мия, слушая этот разговор, молча разливала остатки кофе по кружкам. Она не вмешивалась, не задавала вопросов, просто делала то, что умела делать лучше всего. Заботилась, как заботилась их мама, как заботилась бабушка, как заботятся все женщины в их семье. Она добавила в кофе Дженны молоко, которое та забыла добавить сама, и подвинула кружку к ней через стол. Эмма заметила это и благодарно кивнула ей. Потом Мия села обратно на свой табурет, поправила сползшее полотенце и посмотрела на них обеих долгим, серьёзным взглядом. — Если кто-то ещё посмеет угрожать моей семье, — сказала она, и голос её был твёрдым, почти металлическим, совсем не похожим на тот, которым она говорила о блинах и звёздах в беседке, — то этому человеку придётся иметь дело не только с ФБР и полицией Лос-Анджелеса. Но и со мной лично. Дженна посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с гордостью. Той самой гордостью, которую старшие сёстры испытывают, когда младшие внезапно становятся взрослыми. Она хотела что-то сказать, что-то про безопасность, про то, что Мия не должна рисковать, про то, что она ещё слишком молода для таких войн, но слова застряли у неё в горле. Потому что она видела, что Мия уже приняла решение. И спорить с ней было так же бесполезно, как спорить с самой Дженной, когда та была в двадцать два года, когда только начинала работать в ФБР и думала, что может изменить мир в одиночку. А потом Дженна рассмеялась. Впервые за долгое время она рассмеялась по-настоящему, не сдерживаясь, не прикрывая рот ладонью, не боясь, что её услышат. Смех был тихим, но искренним, и он звучал как обещание того, что всё будет хорошо. Не сегодня, не завтра, возможно, не скоро. Но когда-нибудь они проснутся утром, выпьют кофе, почитают газеты и поймут, что бояться больше нечего. Что все «пауки» пойманы, все Блэки за решёткой, все Рорки уволены с позором. И тогда они просто будут жить. — Ну вот, Эмма, — сказала Дженна, отсмеявшись и вытирая выступившие на глазах слёзы. — У нас теперь есть своя армия. Ты, я и Мия. — Против всего мира, — добавила Эмма, улыбаясь. — Против всех «пауков», — поправила Мия. День клонился к вечеру. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона, которые постепенно переходили в фиолетовый, а потом в тёмно-синий. Тени становились длиннее, мягче, и дом наполнялся тем особым вечерним светом, который бывает только в их доме. Они сидели в гостиной, уставшие после долгого дня, но уже не такие напряжённые, как утром. На журнальном столике стояли три кружки, уже пустые, тарелка с крошками от печенья, которое Мия испекла после обеда, и раскрытый ноутбук с погасшим экраном. За окном, в саду, ветер шевелил кусты роз, и их алые бутоны, которые всё ещё цвели, несмотря на позднюю осень, кивали в такт ветру, как старые друзья, которые пришли попрощаться перед долгой зимой. Эмма смотрела на эти розы и думала о том, что в этом году они не успели привести сад в порядок, не успели обрезать кусты, не успели укрыть клумбы от мороза, который обещали синоптики. В прошлом году они сделали это вместе, в перчатках и с секатором, и Дженна тогда сказала, что сад это как любовь. За ним нужно ухаживать каждый день, иначе он умрёт. Тогда Эмма посмеялась над этой метафорой, ворчала, что мёрзнут пальцы, и спешила обратно в дом к горячему чаю и пледу. А теперь она смотрела на этот сад и думала, что Дженна была права. За любовью нужно ухаживать каждый день. И они ухаживали, как могли, даже когда мир рушился, даже когда «пауки» плели свои сети, даже когда Холлидей стоял над их кроватью, пока они спали, и улыбался своими пустыми глазами. Они ухаживали за своей любовью, поливали её, оберегали от холода, и она росла, крепла, становилась сильнее, чем любая угроза, чем любой враг, чем любой страх. Ночь наступила. В доме погас свет. Мия ушла в свою комнату, поцеловав Дженну в щёку и кивнув Эмме на прощание. Эмма и Дженна поднялись в спальню. Разделись, не включая свет, оставив только лунный свет, который проникал сквозь шторы и отбрасывал на пол серебристые полосы. Легли в кровать, и Дженна прижалась к Эмме так, будто боялась, что та исчезнет, растворится в темноте, как растворился Холлидей в своей камере. За окном было тихо. Только ветер иногда шелестел листьями, которые ещё держались на ветвях старого дуба, да где-то вдалеке лаяла собака, напоминая о том, что мир продолжает жить своей обычной жизнью. Эмма лежала на спине, глядя в потолок, и считала трещины на штукатурке. Она сбилась на двадцать седьмой, потому что Дженна пошевелилась и положила руку ей на грудь, и все мысли о трещинах исчезли, вытесненные теплом, которое разливалось по телу от этого прикосновения, от этой близости, от этого простого, но такого важного жеста. Она могла бы лежать так вечно, слушая дыхание Дженны, чувствуя её сердце, которое билось в такт её собственному, и не думать ни о чём. Ни о Блэке, ни о Рорке, ни о «пауках», ни о завтрашнем дне, который обещал быть полным допросов, рапортов, совещаний и новых тревог. Только они, только эта ночь, только эта тишина. Эмма закрыла глаза, но не заснула. Она слушала, как засыпает Дженна, как её дыхание становится глубже, как пальцы, сжимавшие край её футболки, расслабляются, как всё её тело наконец отпускает напряжение этого безумного дня. Она думала о том, что они выжили. Что они прошли через ад и выбрались. Что Холлидей мёртв, убит в собственной камере теми, кто боялся, что он заговорит. Что Рорк отстранён, его кабинет опечатан, его доступ к базам данных заблокирован. Что Блэк в бегах, но они знают его имя. Что «пауки» всё ещё где-то там, в тени, но теперь у них есть оружие против них. Знание. Знание того, кто их враг, знание того, как он действует, знание того, что они не одиноки в этой борьбе. Что у них есть Сэм, которая работает на костылях и всё равно умудряется расшифровывать то, что другие считают нечитаемым. Что у них есть Эдди, который не заикается, когда по-настоящему страшно, и который готов сидеть с пистолетом у двери, защищая тех, кто ему дорог. Что у них есть Лиза, чей чёрный юмор почему-то всегда помогает, даже когда кажется, что уже ничего не поможет. Что у них есть Мия, которая из испуганной студентки превратилась в человека, готового идти в бой за свою семью. Что у них есть целая армия людей, готовых сражаться рядом с ними не потому, что им приказали, а потому, что они верят в то же, во что верят Эмма и Дженна. И когда последняя лампа в доме погасла, когда тишина стала полной, абсолютной, когда даже ветер за окном стих и листья перестали шуршать, Эмма наконец позволила себе закрыть глаза и провалиться в сон. Ей снился дом, их дом, светлые стены, большие окна, сад, в котором цвели розы, красные, алые, как кровь, но не кровь, а цвет, яркий и живой. И Дженна, которая стояла на крыльце и улыбалась. Улыбалась той улыбкой, которую Эмма хотела видеть каждый день до конца своей жизни. И Мия, которая сидела в беседке и читала книгу, и поднимала голову, чтобы помахать им рукой. И Сэм, которая приехала в гости, без костылей, на своих двоих, и пила лимонад, и смеялась над шутками Эдди, который жарил барбекю и не заикался, потому что здесь, в этом сне, не было места страху. И она знала, что это всего лишь сон, что завтра они проснутся и реальность снова навалится на них всей своей тяжестью. Но сейчас, в эту ночь, она позволила себе быть счастливой. Потому что иногда сон это единственное, что у нас есть, единственное, что никто не может отнять, даже самые хитрые и жестокие враги. Где-то далеко, в темноте, человек, которого они знали как Рональда Блэка, сидел в комнате без окон и смотрел на мониторы, на которых медленно гасли строки данных. Его сеть трещала по швам. Холлидей был мёртв, Торн давал показания, Рорк провалился, федералы из Вашингтона начинали шевелиться быстрее, чем он рассчитывал. Он знал, что охота на него только началась. Знал, что две женщины, чьи лица сейчас горели на его мониторах, не остановятся, пока не найдут его. Он смотрел на эти лица, на Эмму Майерс и Дженну Ортегу, и в его глазах не было страха. Только холодный, расчётливый интерес. Интерес игрока, который только что понял, что противник сильнее, чем он думал, и что партия будет долгой. Завтра начнётся новый день. Завтра «пауки» снова напомнят о себе. Завтра Блэк сделает свой ход, а Эмма и Дженна будут готовы его встретить. Но сегодня, в эту ночь, они были дома. Они были вместе и живы. Даже когда весь мир против них, даже когда враги плетут паутину вокруг них, даже когда кажется, что выхода нет и тьма сгущается со всех сторон. Пока они вместе, пока они держатся друг за друга, у них есть всё, что нужно для победы. А всё остальное это просто детали.