Часть 13 «Пока мы вместе»

Запах гари просочился в сон раньше, чем Эмма открыла глаза. Он был сладковатым, едким, с металлическим оттенком. Так пахнет горелое масло, смешанное с тлеющей тканью. Так пахнет беда, которая подкрадывается незаметно, пока ты спишь и видишь сны о чём-то далёком и прекрасном. Этот запах не принадлежал сну. Он был настоящим. Он проникал в ноздри, оседал на языке, заполнял лёгкие чем-то тяжёлым и липким, от чего хотелось кашлять и просыпаться. Но тело ещё сопротивлялось, ещё цеплялось за остатки сна, за то тепло, которое дарила близость спящей рядом Дженны. Эмма чувствовала, как этот запах обволакивает её. Как он смешивается с ароматом лаванды от стирального порошка, которым пахли простыни, и с едва уловимым кокосовым запахом шампуня Дженны. От этого контраста становилось ещё тревожнее, потому что дом не должен был пахнуть гарью. Не должен был пахнуть опасностью. Не должен был пахнуть войной. Она лежала ещё несколько секунд, прислушиваясь к тишине, к дыханию Дженны, к биению собственного сердца, которое постепенно ускорялось, заглушая все остальные звуки. Эмма села в кровати, стараясь не разбудить Дженну. Та спала на боку, свернувшись калачиком и прижавшись спиной к её бедру. Ища защиты даже во сне, даже когда сознание отключалось и оставались только инстинкты. Одеяло сползло с плеча Дженны, обнажая шёлковую пижаму тёмно-синего цвета и ключицу, на которой всё ещё желтел старый синяк. Напоминание о том дне, когда они попали в аварию на пути к Торну. Когда чёрный седан ударил их машину и отправил в кювет. Они выбрались из разбитого автомобиля, держась друг за друга, не веря, что остались живы. Синяк уже почти прошёл, но Эмма всё равно каждый раз смотрела на него с чем-то похожим на боль. Потому что он был напоминанием о том, как близко они подошли к краю. За окном было темно. Та предрассветная тьма, когда небо ещё не подарило ни проблеска света, но воздух уже изменился. Стал плотнее, тревожнее. Будто сама ночь задержала дыхание перед тем, как умереть. Будто она знала что-то, чего не знали они. Эмма нашарила на тумбочке телефон. Экран загорелся светом, ослепив её на секунду, заставив сощуриться и прикрыть глаза ладонью. Время показывало 4:52 утра. Слишком рано для рассвета, слишком поздно для ночных кошмаров. Она втянула воздух носом, глубоко, медленно, пытаясь понять, откуда идёт запах. Он стал сильнее, гуще. В нём появился оттенок чего-то химического, чего-то, что не должно было гореть в их доме. В их прекрасном доме, который они купили всего несколько месяцев назад и в который вложили столько надежд. Он шёл снизу. Поднимался по лестнице, просачивался сквозь щели в половицах, заползал под дверь спальни, как невидимый зверь, который ищет свою жертву. Эмма откинула одеяло и встала с кровати. Пол был тёплым под босыми ногами. Деревянным. Их собственным. Тем самым полом, который они выбирали вместе в строительном магазине и который Дженна настояла покрыть матовым лаком, потому что глянцевый, по её словам, был слишком скользким и холодным. Сейчас это тепло не успокаивало её. Оно казалось частью угрозы. Частью чего-то, что медленно подбиралось к ним, пока они спали. Она подошла к Дженне и тронула её за плечо. Пальцы коснулись тёплой кожи, и Дженна вздрогнула, но не проснулась сразу. Только дыхание её на секунду сбилось, а потом снова выровнялось. Эмма сжала плечо сильнее, чувствуя, как напряжены мышцы Дженны даже во сне. Как она никогда не расслабляется до конца. Всегда готова к бою, всегда настороже, даже когда её сознание отключено. — Дженна, — сказала она. Голос её прозвучал громче, чем она хотела. Резче, чем нужно было для этого тихого предрассветного часа. Дженна открыла глаза сразу. Без обычной утренней расфокусировки, без медленного выныривания из глубин сна. Она просто открыла глаза и посмотрела на Эмму. В её взгляде уже была та холодная собранность, которая появлялась только в самые критические моменты. Та самая, которую Эмма видела в больнице, когда Дженна встала с койки со сломанными рёбрами и взяла в руки костыль, готовая драться. Она села, сбросила одеяло, втянула воздух носом, анализируя запах так же быстро, как анализировала сводки с мест преступлений. Никакой паники, никаких лишних вопросов. Только движение, точное, выверенное, как у солдата, который услышал сигнал тревоги и уже знает, что делать. Они оделись за минуты. Одели бронежилеты поверх футболок. Тактические брюки с множеством карманов. Ботинки на толстой подошве, которые они купили в одном и том же магазине тактической экипировки и которые уже не раз спасали им жизнь. Волосы Эмма собрала в тугой пучок на затылке и заколола шпильками, чтобы ни одна прядь не выбивалась, не лезла в глаза, не мешала обзору, не давала противнику ни единого шанса. Дженна завязала свои в низкий хвост чёрной резинкой, затянув так туго, что кожа на висках натянулась. Эмма заметила, как она поморщилась от боли в всё ещё заживающей брови. Кобуры на поясах были застёгнуты. Пистолеты проверены. Патроны в магазинах. Предохранители сняты. Эмма распахнула дверь спальни и первой вышла в коридор. Запах здесь был гуще, плотнее. Он поднимался по лестнице как невидимый дым, заволакивая второй этаж, цепляясь за шторы, за косяки, за перила, за каждую поверхность, на которой мог осесть. Эмма перегнулась через перила и посмотрела вниз. Дыма не было. Только запах. И это означало, что открытого огня ещё нет. Что очаг возгорания где-то на кухне или, возможно, в подвале. И у них есть минуты, может быть, пять, может быть, десять, чтобы найти его и остановить. Она спустилась по лестнице, держа пистолет наготове, палец на спусковом крючке. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках. Дженна шла за ней, прикрывая спину. Эмма слышала её шаги. Мягкие, почти неслышные, но достаточно близкие, чтобы знать, что она рядом. Что они вместе. Что бы ни ждало их внизу. В гостиной было темно. Только лунный свет проникал сквозь шторы, отбрасывая на пол длинные серебристые полосы. Они перечёркивали тени от мебели и создавали на полу причудливый узор, похожий на решётку, на клетку, на паутину. Эмма обвела взглядом комнату, ища признаки взлома, следы вторжения, что угодно, что могло бы объяснить запах. И тут она замерла. На диване, полностью одетая, в джинсах и тёмно-синем свитере, который был ей немного велик, сидела Мия. Она не спала. Она держала в руках книгу, но не читала. Просто смотрела в темноту широко открытыми глазами, в которых отражался лунный свет, делая их похожими на два маленьких зеркала. Рядом с ней на подушке лежал телефон с включённым экраном. Эмма заметила, что на экране открыта камера видеонаблюдения, которую они установили у входной двери. Мия следила за домом. А на журнальном столике стояла кружка с остывшим чаем, на поверхности которого плавала одинокая чаинка. Эмма опустила пистолет. Дженна за её спиной выдохнула. То ли с облегчением, то ли с удивлением, то ли с тем сложным чувством, которое возникает, когда понимаешь, что опасность реальна, но твоя сестра уже с ней столкнулась, пока ты спала. Она обошла Эмму и подошла к Мие. Её движения были быстрыми, но не резкими. Она не хотела напугать сестру, хотя обе они знали, что Мию уже трудно чем-то напугать. Что она прошла через слишком многое за эти дни, чтобы бояться запаха гари. — Мия, — сказала Дженна, и в её голосе прозвучало что-то среднее между упрёком и благодарностью. — Ты почему не разбудила нас? Ты вообще спала? Мия подняла голову. В слабом лунном свете её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но спокойным, почти взрослым. Под глазами залегли тени, говорившие о том, что она не спала всю ночь. Что она сидела здесь, в темноте, пока они отдыхали. Сторожила дом, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу половиц, к каждому дуновению ветра за окном. Она выглядела старше своих двадцати двух лет. Старше, чем должна была выглядеть девушка, которая всего несколько дней назад приехала сделать сюрприз сестре и попала в эпицентр войны, о существовании которой даже не подозревала. — Я почувствовала запах минут двадцать назад, — ответила Мия. Голос её был тихим, но твёрдым. Без дрожи, без паники, без тех истерических ноток, которые появлялись у неё в первые дни после приезда. — Спустилась, проверила. На кухне включённая конфорка и тряпка, пропитанная маслом. Она уже начала тлеть, края почернели, но ещё не загорелась. Я выключила газ, открыла окно, проветрила. Потом проверила все двери, все окна, заднее крыльцо. Всё закрыто, всё заперто. Никого нет. Я смотрела на камеру у входа, там тоже никого не было. Никто не приближался к двери. Эмма прошла на кухню. Окно было распахнуто настежь. Холодный ночной воздух врывался внутрь, разбавляя запах гари, делая его почти неощутимым. Вытесняя его запахом мокрой листвы и приближающегося дождя. На плите стояла сковорода. Старая, чугунная, которую они купили на блошином рынке месяц назад и которая стала их любимой, потому что на ней идеально получались блины. Рядом с ней лежала тряпка, почерневшая по краям, пропитанная маслом, но не успевшая разгореться в полноценный пожар. Кто-то включил конфорку на минимальный огонь и оставил тряпку на самом краю, чтобы она медленно тлела, наполняя дом дымом и страхом. Кто-то хотел, чтобы они проснулись не от звонка будильника, а от запаха собственного горящего дома. Кто-то хотел, чтобы они знали. Эти люди могут добраться до них в любой момент. Даже когда они спят. Даже когда думают, что они в безопасности. Даже когда только начали верить, что худшее позади. Дженна подошла к плите, осмотрела конфорку, тряпку, сковороду, прикоснулась пальцем к ручке регулятора газа. Она ничего не сказала. Но Эмма видела, как напряглись её плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край столешницы. Как она сдерживает ярость, которая рвалась наружу, готовая выплеснуться на первого, кто подвернётся под руку. Мия стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и наблюдала за ними. В её глазах не было страха. Только холодная решимость, которая делала её похожей на сестру больше, чем когда-либо. Эмма подумала, что эта девочка, сама того не замечая, становится воином. Эмма открыла заднюю дверь и вышла на крыльцо. Ночь была холодной и беззвёздной. Облака затянули небо так плотно, что луна едва пробивалась сквозь них, отбрасывая на сад бледный, рассеянный свет. В этом свете всё казалось призрачным, нереальным, как в плохом сне, из которого невозможно проснуться. Розы, которые всё ещё цвели, несмотря на осень, казались чёрными в этом неверном освещении. Их бутоны влажно блестели от ночной росы, как будто они плакали. Где-то вдалеке залаяла собака, но лай быстро стих. Снова наступила тишина. Та абсолютная, почти неестественная тишина, которая бывает только перед рассветом, когда весь мир замирает в ожидании нового дня. Эмма обвела взглядом сад, беседку, дубы, гамак, который покачивался на ветру, скрипя креплениями. Никого. Только тишина и мокрая трава под ногами. И тут она заметила конверт. Белый, плотный, из дорогой бумаги. Он лежал на верхней ступеньке крыльца, придавленный камнем, который кто-то явно положил специально, чтобы ветер не унёс его в сад. Чтобы они обязательно его нашли. Эмма наклонилась, подняла конверт и осмотрела его. Никаких надписей. Никаких марок. Никаких опознавательных знаков. Только белая бумага, которая казалась почти невесомой в её руках, но которая весила больше, чем любой груз, который ей приходилось нести. Она открыла его и достала фотографию. На фотографии был их дом. Их прекрасный дом из красного кирпича с большой верандой и широкими окнами, которые они так тщательно мыли в первый день после переезда, смеясь и брызгаясь водой. Снимок был сделан ночью, при слабом свете. Возможно, из сада. Возможно, с дороги. Возможно, с крыши соседнего дома. В окне спальни горел свет, и на шторе был виден её собственный силуэт, стоящий у окна. Она узнала свои плечи, свой пучок, свою позу. Тот самый момент, когда она стояла и смотрела на горы, думая о том, что ждёт их завтра. Кто-то сфотографировал их дом, пока они спали. Кто-то стоял в их саду, смотрел на их окна и ждал. Ждал, может быть, часами, наблюдая за их тенями на шторах, слушая их дыхание, представляя, как они спят, не подозревая о его присутствии. Под фотографией, внизу, тем же аккуратным, почти каллиграфическим почерком, которым Холлидей писал в своём блокноте, была выведена надпись. Эмма прочитала её, и кровь застыла в её жилах. «Вы нашли Холлидея. А мы нашли вас. Игра только началась». Эмма сжала фотографию в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами. Ярость поднялась откуда-то из глубины живота, горячая, почти ослепляющая. Та самая ярость, которая заставляла её бросаться в бой, не думая о последствиях. Но она подавила её усилием воли. Медленно, трудно, как подавляют рвотный позыв. Не сейчас. Не здесь. Она вернулась на кухню и положила фотографию на стол перед Дженной. Дженна посмотрела на снимок. На её лице не дрогнул ни один мускул. Только глаза стали холоднее, чем обычно. Эмма увидела, как побелели костяшки её пальцев, сжимавших край стола. Как напряглись мышцы челюсти, сдерживая крик, который рвался наружу. Она прочитала надпись вслух. Медленно, раздельно, будто пробуя каждое слово на вкус. Будто хотела запомнить их навсегда, чтобы когда-нибудь повторить их тому, кто их написал. Потом подняла голову и посмотрела на Эмму. — Они хотят, чтобы мы боялись, — сказала она. Голос её был ровным, слишком ровным. Тем самым спокойствием, которое появляется, когда эмоций так много, что они перестают быть эмоциями и становятся чем-то другим. Оружием. — У них это получается, — признала Эмма. Она не стыдилась этого страха. Страх был нормальной реакцией на происходящее. Страх был топливом, которое заставляло их двигаться вперёд, быть осторожнее, быстрее, умнее. Она знала, что страх — это не слабость. Слабость — это когда страх парализует тебя. А когда он заставляет тебя действовать, он становится силой. И она чувствовала, как эта сила уже наполняет её, как мышцы напрягаются, готовясь к бою. — Значит, мы должны сделать так, чтобы боялись они, — ответила Дженна. Мия подошла к столу, взяла фотографию и долго смотрела на неё. Эмма видела, как меняется выражение её лица от растерянности к пониманию, от понимания к гневу, от гнева к чему-то более глубокому. К чему-то, что было похоже на решимость, закалённую в огне. Она осторожно положила снимок обратно, будто он был заражён чем-то, что могло передаться через прикосновение, и посмотрела на Дженну. — Я остаюсь с вами, — сказала она. Голос её был твёрже, чем когда-либо прежде. — Я не поеду обратно в университет. По крайней мере, пока. Пока мы не закончим это. Я не могу сидеть там и делать вид, что всё нормально. Я не могу спать, зная, что вы здесь одни, что кто-то может вломиться в дом, пока ты спишь. Я не могу ходить на лекции и думать о том, живы ли вы. Дженна хотела возразить. Эмма видела, как слова уже формируются у неё на губах. Как она готовится сказать, что это слишком опасно, что Мия должна вернуться к нормальной жизни, что она не должна жертвовать своим будущим ради этой войны. Но Мия подняла руку, останавливая её. В этом жесте было что-то такое властное, такое знакомое, что Дженна замолчала на полуслове. Это был жест их матери. Тот самый, которым она останавливала их, когда они были детьми и спорили из-за игрушек. — Ты сама сказала мне вчера, что я имею право знать, — сказала Мия. — Теперь я знаю. И я не уеду. Я не буду сидеть в общежитии и гадать, живы ли вы. Я не буду вздрагивать от каждого телефонного звонка. Я не буду просыпаться в холодном поту, потому что мне приснилось, что вы мертвы. Я лучше буду здесь, с вами, даже если это опасно. Пожалуйста, не спорь со мной. Ты же знаешь, что я всё равно сделаю по-своему. Я твоя сестра, помнишь? Дженна посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Эмма видела, как в её глазах борются противоречивые чувства: страх за сестру, гордость за её смелость, раздражение от её упрямства и глубокая, почти материнская любовь, которая была сильнее всего остального. Потом она кивнула. Медленно, неохотно, но кивнула. Эмма почувствовала, как напряжение в комнате немного спало. Хотя запах гари всё ещё висел в воздухе, напоминая о том, что ничего не закончено. Она взяла телефон и набрала номер Сэм. Сэм ответила после второго гудка. Голос её был хриплым со сна, но уже собранным, готовым к работе. Как у человека, который привык просыпаться по первому звонку и сразу включаться в дело. Эмма вкратце описала ситуацию. Она говорила быстро, но чётко, не упуская ни одной детали. Потому что знала, что Сэм нужна каждая мелочь, каждая крупица информации, чтобы начать анализ. Сэм слушала молча, не перебивая. Только иногда Эмма слышала, как она печатает что-то на клавиатуре, делая заметки. Когда Эмма закончила, она сказала только одно: — Я выезжаю. Буду через сорок минут. Ничего не трогайте до моего приезда, особенно конверт и фотографию. До рассвета оставалось чуть больше часа, когда Сэм приехала. Она всё ещё была на костылях, но двигалась быстрее, чем раньше. Эмма заметила, что вместо гипса на ноге теперь облегчённый фиксатор, который позволял больше двигаться. Видимо, врач наконец разрешил сменить повязку. Сэм внесла в дом ноутбук и большой чёрный кейс с оборудованием, который поставила на кухонный стол. Мия, которая уже привыкла к роли хозяйки в этом доме, заварила свежий кофе. Запах кофе постепенно вытеснил остатки гари, наполнив кухню чем-то почти нормальным и домашним. Почти таким, каким должно быть утро в доме, где живут люди, а не мишени. Сэм надела латексные перчатки, достала из кейса лупу с подсветкой, пинцет и несколько пластиковых пакетиков для улик. Она работала молча, сосредоточенно, и никто не нарушал тишину. Сначала она осмотрела тряпку с плиты. Поднесла её к свету, понюхала, поморщилась от едкого запаха прогорклого масла. Упаковала в пакет, заклеив его специальной лентой и подписав маркером. Потом взяла конверт и фотографию. Она перевернула их несколько раз, поднесла к свету, провела пальцем по краям, оценивая текстуру бумаги. Потом достала из кейса небольшой прибор, похожий на микроскоп, подключила его к ноутбуку и начала изучать поверхность бумаги при многократном увеличении. На экране ноутбука появились волокна бумаги, увеличенные в сотни раз, похожие на переплетённые нити. И среди них мелькали какие-то микроскопические частицы, тёмные, почти чёрные. Через двадцать минут она подняла голову. В её глазах горел тот самый огонь, который появлялся, когда она находила что-то важное. Что-то, что могло переломить ход расследования. — На бумаге есть микрочастицы табака, — сказала она, поворачивая ноутбук так, чтобы Эмма и Дженна могли видеть экран. — Не сигаретного, не трубочного. Это редкий сорт, который используется только в нескольких табачных лавках, специализирующихся на эксклюзивных смесях. Я проверила базу данных. В штате таких точек всего три. Одна в Сан-Диего, одна в Сан-Франциско и одна здесь, в Лос-Анджелесе, в восточном районе. — Лавка называется «Старый табак», и она принадлежит человеку по имени Грегор Ван. Я проверила его по финансовым цепочкам Блэка. Он фигурирует в списке подставных компаний, через которые шли платежи. Он часть сети. Возможно, он даже не знает, на кого работает, но его лавка используется как точка связи. Эмма посмотрела на Дженну. Дженна уже надевала куртку. Её движения были быстрыми, точными, как у солдата, который получил приказ и не собирается медлить ни секунды. Она застегнула кобуру, проверила запасную обойму, сунула её в карман тактических брюк и повернулась к Эмме. — Едем, — сказала она. — Бери машину. Я позвоню в участок по дороге, предупрежу, что мы можем задержаться. Эмма кивнула, надела куртку, проверила пистолет ещё раз, хотя знала, что он в порядке. Это был ритуал, такой же важный, как утренний кофе. Она посмотрела на Мию, которая стояла у двери, скрестив руки на груди, и смотрела на них с выражением, в котором смешивались тревога и решимость. — Остаёшься за старшую, — сказала Эмма. — Если что-то случится, звони Сэм или Эдди. — Да-да, я помню, — ответила Мия. — Удачи вам. Утро только начинало пробиваться сквозь облака, когда они выехали на дорогу. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже окрасилось в бледно-розовый, почти персиковый цвет, который постепенно разгорался, обещая новый день. Город просыпался. На улицах появлялись первые прохожие, дворники подметали тротуары, открывались кофейни, из труб поднимался дым. Эмма смотрела на эту обычную жизнь. На женщину, которая выгуливала собаку. На мужчину, который спешил к автобусной остановке с портфелем в руке. На детей, которые ждали школьный автобус. И думала о том, что никто из этих людей не знает, что этой ночью кто-то пытался сжечь дом, в котором спали две женщины и девушка. Никто из них не знает, что игра, о которой они думали, что она закончена, только началась. Табачная лавка «Старый табак» находилась в восточном районе Лос-Анджелеса. На узкой улочке, зажатой между старым книжным магазином с выцветшей вывеской и прачечной, из которой доносился запах стирального порошка и горячего белья. Вывеска над входом была старой, деревянной, с облупившейся краской. На ней ещё можно было разобрать слова «Основано в 1978 году». Звонок на двери дребезжал, когда они вошли. Этот звук разнёсся по маленькому помещению, отражаясь от стен, заставленных стеллажами. Внутри пахло табаком, деревом, кожей и чем-то сладковатым, почти приторным. Эмма не могла определить этот запах, но он казался ей знакомым. Может быть, так пахли те самые редкие сорта табака, о которых говорила Сэм. Вдоль стен стояли стеллажи с жестяными банками. На них были написаны названия сортов: «Вирджиния Голд», «Латакия Блэк», «Ориент Экспресс», «Кавендиш Ароматик». За прилавком, который был сделан из тёмного дерева и покрыт царапинами от тысяч операций, стоял мужчина. Лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в хвост, и густой бородой, в которой запутались крошки табака. Он поднял глаза, когда они вошли. Эмма заметила, как его пальцы, перебиравшие какие-то бумаги, замерли на секунду. Он узнал их. Или, по крайней мере, понял, кто они. Может быть, по тому, как они двигались, как держались, как осматривали помещение. Может быть, он ждал их. Дженна подошла к прилавку и положила на него фотографию конверта, который они нашли на крыльце. Она не стала показывать саму надпись, только конверт и бумагу. Её движение было спокойным, уверенным, как у человека, который привык получать ответы на свои вопросы. — Доброе утро, — сказала она, показывая значок. — Я заместитель директора ФБР Ортега. Мы ищем человека, который купил эту бумагу. У вас есть записи о продажах? Грегор Ван посмотрел на фотографию, потом на Дженну, потом на Эмму. Его лицо было непроницаемым, но Эмма заметила, как он сглотнул. Как его кадык дёрнулся вверх-вниз. Как на лбу выступили капельки пота, несмотря на прохладу в лавке. Он колебался несколько секунд, взвешивая варианты, решая говорить или молчать, сотрудничать или покрывать. Эмма видела эту борьбу в его глазах, в том, как его пальцы то сжимались в кулак, то разжимались. Потом он вздохнул и кивнул. В этом вздохе было что-то похожее на облегчение, как будто он давно ждал, когда за ним придут. — У меня есть записи, — сказал он. Голос его был низким, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курит. — Я веду журнал продаж. Эту бумагу я продаю редко, она дорогая, не каждый её берёт. Последний раз её покупали неделю назад. Я помню этого покупателя, потому что он не был похож на моих обычных клиентов. Он не разбирался в табаке, не задавал вопросов, не просил совета. Он просто зашёл, купил бумагу и ушёл. Заплатил наличными, сотенной купюрой, не попросил сдачи. — Кто? — спросила Дженна. Её голос стал твёрже, требовательнее. Ван помолчал. Он снова сглотнул. Эмма увидела, как его руки, лежавшие на прилавке, слегка задрожали. Он боялся. Не их, не ФБР, а кого-то другого. Кого-то, кто был страшнее федеральных агентов. Но он всё равно заговорил. Может быть, потому что понял, что молчание больше не спасёт его. — Я не знаю его имени, — сказал он наконец. — Он не представлялся. Но я запомнил его. У него был шрам. Вот здесь. Он показал на свою левую руку, на промежуток между большим и указательным пальцем. Провёл пальцем по воображаемой линии на коже. — Старый шрам, глубокий, как будто он когда-то схватился за нож. Я ещё подумал тогда, что этот человек явно не из тех, кто работает в офисе. Эмма почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Какая-то нить, которая держала её в состоянии относительного спокойствия. Шрам между большим и указательным пальцем левой руки. Такой же шрам был у Рональда Блэка. Она помнила его фотографию из старого дела. Помнила описание из рапорта. Помнила, как Сэм упоминала эту деталь в своём анализе, когда говорила о том, что Блэк мог инсценировать свою смерть. Блэк был жив. Он не только жив, он лично купил бумагу для конверта. Он лично стоял в этой лавке неделю назад, дышал этим воздухом, смотрел на эти стены. Он лично, возможно, стоял прошлой ночью в их саду и смотрел на их окна. На их тени на шторах. На их жизнь, которую он хотел разрушить. Дженна задала ещё несколько вопросов. «Во сколько приходил покупатель? Был ли он один? Что ещё покупал? Как он выглядел? Какой у него был голос? Какие на нём были ботинки?» Ван ответил на всё, хотя голос его дрожал. Он описал одежду Блэка. На нём была тёмная куртка, бейсболка, надвинутая на глаза, тёмные очки, скрывающие лицо, обычные джинсы, рабочие ботинки. Ничего примечательного. Обычный человек. Один из тысяч, которые каждый день ходят по улицам Лос-Анджелеса. Эмма записывала каждое слово в блокнот, хотя знала, что эти детали вряд ли им помогут. Блэк был профессионалом. Он не оставлял следов, кроме тех, которые хотел оставить. А этот след он оставил специально. Он хотел, чтобы они нашли эту лавку. Чтобы они поговорили с Ваном. Чтобы они узнали, что он жив и что он рядом. Когда они вышли из лавки, солнце уже поднялось выше. Его лучи пробивались сквозь облака, окрашивая мокрый асфальт в золотистые тона. Эмма глубоко вдохнула холодный воздух, чувствуя, как он обжигает лёгкие, как прочищает голову после спёртого воздуха лавки. Она посмотрела на Дженну. Та стояла, прислонившись к машине, и смотрела на лавку, будто ждала, что Блэк выйдет из неё. Но Блэка там не было. Он был где-то ещё в тени. И ждал своего часа. — Это первое прямое подтверждение, что он жив, — сказала Эмма. — Не косвенное, не через цепочки компаний, не через подставных лиц. Он сам, лично, был здесь. Он купил эту ебанную бумагу. Он дышал этим воздухом. Он смотрел на этого продавца. — И он хотел, чтобы мы это узнали, — добавила Дженна. — Он не прячется. Он играет с нами. Как Холлидей играл с нами. Как они все играют с нами. Но Холлидей мёртв. А Блэк ещё жив. И он совершает ту же ошибку, что и Холлидей. Он думает, что он умнее нас. — Но мы играем лучше, — сказала Эмма. — Мы уже однажды победили. Победим и сейчас. Дженна повернулась к ней. В её глазах была усталость. Глубокая, въевшаяся, которая не проходила даже после долгого сна. Но была и решимость. Та самая решимость, которая помогала им вставать каждое утро, несмотря на кошмары, несмотря на боль, несмотря на то, что мир вокруг рушился. Она взяла Эмму за руку, сжала её пальцы. Это прикосновение было тёплым, почти обжигающим на холодном утреннем воздухе. — Мы должны быть быстрее, — сказала она. — Мы должны найти его раньше, чем он нанесёт следующий удар. Он дал нам зацепку, думая, что мы испугаемся. Но мы не испугались. Мы используем её. Они сели в машину и поехали обратно в участок. Дорога заняла полчаса. И всё это время Эмма думала о Блэке. О том, где он сейчас, что он делает, ждёт ли он их, готовит ли новую ловушку. Она думала о его шраме. О том, как он стоял в табачной лавке, выбирая бумагу, зная, что они найдут её, зная, что они придут сюда. Это было послание. Такое же ясное, как надпись на фотографии. Но в этом послании была и слабость. Блэк хотел, чтобы они знали о нём. Он хотел, чтобы они боялись. А это означало, что он тоже боится. Иначе зачем ему было тратить время на эти игры? В участке их встретил Эдди. Он был взволнован. Его глаза бегали по сторонам, а пальцы теребили край рубашки. Той самой, которую он всегда носил на службе и которая была ему немного велика. Когда он увидел Эмму и Дженну, он почти побежал к ним. Его обычное заикание исчезло, что говорило о том, насколько серьёзна ситуация. — Мисс Майерс, слава богу, что вы приехали. У центрального входа участка толпа, — сказал он, запыхавшись. — Человек сто с плакатами. Требуют справедливости и прозрачности после новостей об аресте Рорка и убийстве Холлидея в изоляторе. У входа уже выставлен спецназ, периметр оцеплен. Пока всё мирно, но напряжение растёт. Командир спецназа говорит, что в толпе есть провокаторы. Эмма выругалась сквозь зубы. Она знала, что информация просочится в прессу. Знала, что Рорк был не последним человеком в системе. Знала, что его арест вызовет резонанс. Но она не ожидала, что это произойдёт так быстро. Новость об аресте Рорка появилась в утренних сводках всего несколько часов назад. А кто-то уже успел организовать протест. Кто-то, кто знал, как манипулировать людьми. Кто-то, кто имел опыт в подобных операциях. Может быть, сам Блэк. Может быть, его «пауки». Может быть, те самые люди, которые стёрли запись с камер в изоляторе. Дженна подошла к окну и выглянула на улицу. Эмма встала рядом с ней. Площадь перед участком была заполнена людьми. Плакаты мелькали над головами: «Справедливость для всех!», «Остановите коррупцию в LAPD!», «Кто следующий?», «Нет тайным арестам!». Скандирования эхом разносились по улице, отражаясь от стен соседних зданий и создавая гул, похожий на рёв прибоя. Спецназ стоял в оцеплении. Бойцы держали щиты наготове, но пока не применяли силу. Толпа была мирной, по крайней мере, внешне. Но Эмма слишком хорошо знала, как быстро мирная толпа может превратиться в разъярённую. Как одна искра может поджечь целую бочку с порохом. Они прошли в кабинет Эммы. Оттуда площадь была видна как на ладони. Эмма смотрела на лица в толпе, пытаясь вычислить зачинщиков. Тех, кто стоял в центре и задавал ритм скандированиям. Но лица сливались в однородную массу, и она не могла выделить никого конкретного. Дженна связалась с командиром спецназа по рации, уточнила обстановку, попросила держать её в курсе и не применять силу без крайней необходимости. Примерно через час после их прибытия всё изменилось. Группа из пятнадцати человек в масках внезапно отделилась от толпы и бросилась на бойцов спецназа, стоящих в оцеплении. Они двигались слаженно, как хорошо обученная команда. В их руках были не плакаты, а дубинки и обрезки труб. Завязалась короткая, жёсткая потасовка. Спецназ сработал быстрее и профессиональнее. Все пятнадцать человек одного за другим уложили на асфальт, заломили руки за спину и защёлкнули на запястьях наручники. Остальная толпа, увидев это, начала быстро рассасываться, подгоняемая полицейскими, которые через громкоговорители просили всех покинуть площадь во избежание дальнейших инцидентов. Через пятнадцать минут площадь опустела. На асфальте остались только брошенные плакаты, несколько разбитых бутылок, лужицы крови из разбитых носов задержанных и одинокая бейсболка, которую кто-то потерял в давке. Задержанных завели в участок через задний вход, чтобы не провоцировать возможных зевак. Эмма и Дженна спустились вниз. Дженна, пользуясь полномочиями заместителя директора ФБР, взяла на себя координацию оформления вместе с дежурным офицером. Она говорила коротко, чётко, отдавая приказы, которые выполнялись немедленно. Эмма помогала опознать одного из нападавших, чьё лицо показалось ей знакомым. Она долго всматривалась в него, пытаясь вспомнить, где она его видела. Потом достала планшет, открыла базу данных и нашла его. Он проходил по ориентировкам как человек, замеченный в местах, где предположительно скрывался Блэк. Неделю назад его видели в порту, рядом с заброшенным складом, который фигурировал в финансовых цепочках сети. Она приказала изолировать его от остальных, поместить в отдельную камеру и готовить к отдельному допросу. Оформление всех пятнадцати заняло около трёх часов. Отпечатки пальцев, фотографии, протоколы задержания, проверка по базам данных. Всех распределили по камерам временного содержания. Дженна связалась с Сэм и попросила её проверить личности задержанных по всем доступным базам. Уголовные дела, финансовые транзакции, связи с подставными компаниями, пересечения с делом Холлидея и Блэка. Сэм обещала прислать результаты к вечеру. Когда формальности закончились, Эмма и Дженна покинули участок. Усталость после бессонной ночи и долгого дня навалилась тяжёлым одеялом, приглушая звуки, приглушая мысли, приглушая даже ту постоянную тревогу, которая жила в них последние дни. Но внутри у обеих горела холодная, спокойная уверенность: каждый задержанный, каждая ниточка, каждое установленное имя приближали их к Блэку. Где бы он ни прятался, его паутина сжималась. Медленно, но верно она сжималась вокруг него самого. Дорога домой заняла полчаса. Они почти не разговаривали. Эмма смотрела на дорогу, на разметку, которая убегала под колёса, на закатное небо, которое окрасилось в оранжевые и фиолетовые тона. Такие яркие, что казалось, будто кто-то разлил краски по небу. Дженна смотрела в окно, но Эмма знала, что она не видит пейзажа. Она видела лица задержанных, плакаты на асфальте, разбитые бутылки, кровь на асфальте. Она прокручивала в голове события дня, анализировала, искала закономерности, строила планы на завтра. Дома их встретила Мия. Она приготовила ужин. Пасту с грибами и сливочным соусом, который пах чесноком и базиликом, и салат из свежих овощей, которые она купила утром на рынке. Она не задавала лишних вопросов. Только поставила на стол тарелки, разложила вилки и ножи, поправила салфетки и разлила чай по кружкам. Эмма обратила внимание, что Мия снова нарезала апельсиновые дольки. Ровно восемь штук, как всегда, как учила их мать. Этот маленький ритуал, такой простой и такой домашний, показался ей сейчас почти священным. Он напоминал о том, ради чего они боролись. Ради таких вечеров, ради таких ужинов, ради таких мелочей, которые делали жизнь жизнью. После ужина Дженна села за ноутбук проверять сводки, которые прислала Сэм. Эмма вышла на заднее крыльцо. Ночь была тихой и холодной. Звёзды были далёкими и яркими. Луна высоко висела над садом, отбрасывая серебристый свет на кусты роз, которые всё ещё цвели, несмотря на позднюю осень и ночные заморозки. Она смотрела на эти розы и думала о том, что паутина сгущается. Но теперь они сами плетут свою сеть. И где-то на побережье, в убежище, координаты которого они пока не знали, Рональд Блэк, возможно, уже чувствовал, как эта сеть начинает затягиваться. Дженна вышла на крыльцо и встала рядом с ней. Она держала в руках две кружки с чаем. Одну она протянула Эмме. Их пальцы соприкоснулись, и Эмма почувствовала, как тепло разливается по телу, прогоняя ночной холод. Как будто Дженна была источником света и тепла в этой холодной ночи. Они стояли молча, глядя на звёзды. Эмма думала о том, что этот момент стоит всего. Всех бессонных ночей, всех перестрелок, всех страхов. Ради этого. Ради тишины, ради покоя, ради возможности просто стоять рядом и смотреть на звёзды, зная, что завтра будет новый день. Телефон Дженны завибрировал в кармане. Она достала его и посмотрела на экран. На нём светилась надпись «Сэм». — Сэм, — сказала Дженна, отвечая на звонок и включая громкую связь, чтобы Эмма тоже слышала. — Что у тебя? — Новости, — голос Сэм звучал устало, но в нём был тот самый металлический оттенок, который появлялся, когда она находила что-то важное. Что-то, что могло изменить всё. — Рорк пошёл на сделку. В обмен на смягчение приговора он подтвердил, что Блэк жив. Он также сказал, что у Блэка есть убежище на побережье. Но точных координат он не знает. Блэк никогда не говорил ему, где именно находится это убежище. Только то, что оно где-то на побережье, в старом доме, который принадлежал ещё отцу Блэка. Рорк сказал, что Блэк называл его «дом на скале». Это всё, что он знает. Эмма и Дженна переглянулись. Убежище на побережье. «Дом на скале». Это было немного. Всего две фразы. Но это было больше, чем у них было утром. Это была зацепка. Настоящая, реальная зацепка, которую можно было проверить, по которой можно было работать. — Я пришлю тебе список всех объектов недвижимости, когда-либо зарегистрированных на имя Блэка или его отца, — продолжила Сэм. — Там может быть несколько десятков позиций. Но я отфильтрую только те, что находятся на побережье. Это сузит поиск до пяти-шести адресов. Я также проверю кадастровые карты и спутниковые снимки, чтобы понять, какие из этих объектов находятся на скалах или рядом с обрывами. — Спасибо, Сэм, — сказала Дженна. — Ты, как всегда, вовремя. — Это моя работа, — ответила Сэм, и в её голосе на секунду мелькнула та самая саркастичная нотка, которая всегда появлялась, когда она была довольна собой. — И, Дженна, я хочу, чтобы вы оба были осторожны. Блэк не Холлидей. Он умнее, хитрее и опаснее. Он не будет играть с вами в кошки-мышки. Он ударит сразу, как только поймёт, что вы близко. — Мы знаем, — сказала Дженна. — Мы будем готовы. Сэм отключилась. Эмма и Дженна стояли на крыльце, глядя друг на друга. Вокруг них была ночь. Тихая и холодная, полная звёзд и шороха листьев, которые ветер срывал с деревьев и кружил в воздухе, прежде чем бросить на мокрую траву. Где-то вдалеке залаяла собака. Этот звук был таким обычным, таким мирным, что на секунду Эмма забыла, что они находятся в состоянии войны. — У нас есть настоящая зацепка, — сказала Эмма. — Если мы найдём это убежище, мы найдём Блэка. — Мы найдём его, — сказала Дженна. — И мы закончим это. Не так, как с Холлидеем. Они допили чай и вернулись в дом. Мия уже легла спать. Её комната была темна, дверь закрыта, из-под неё не пробивалось ни полоски света. Эмма проверила все замки на первом этаже, все окна, все задвижки. Она делала это медленно, методично, проверяя каждую ручку, каждую раму, каждый шпингалет. Всё было заперто. Всё было надёжно. Дженна ждала её у лестницы, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. Они поднялись в спальню, разделись и легли в кровать, выключив свет и оставив только лунный свет, который проникал сквозь шторы. Ночь была тихой. За окном шумел ветер, шелестел листьями, стучал ветвями по крыше, создавая ритмичный, почти убаюкивающий звук. Эмма лежала на спине, глядя в потолок, и считала трещины на штукатурке. Она сбилась на пятнадцатой, потому что Дженна пошевелилась во сне и прижалась ближе, уткнувшись носом в её шею. Дженна плакала во сне. Беззвучно. Только тёплые и солёные слёзы текли по её щекам, падая на подушку и на плечо Эммы. Ей снился кошмар. Может быть, тот самый, в котором она не успела. В котором Мия была мертва. В котором Холлидей стоял над их кроватью и улыбался своими пустыми глазами. А может быть, ей снился Блэк, стоящий в их саду и смотрящий на их окна. Эмма не будила её. Она просто прижала её крепче, обхватила руками, положила подбородок на её макушку и стала гладить по спине, по позвоночнику, по лопаткам. По тем самым местам, где Дженна любила, когда её гладили. Дженна постепенно успокоилась. Дыхание выровнялось, слёзы высохли. Она прижалась к Эмме ещё крепче, и Эмма почувствовала, как её тело расслабляется. Как мышцы перестают быть напряжёнными. Как она наконец погружается в глубокий, спокойный сон. Эмма не спала до рассвета. Она лежала, слушала дыхание Дженны и думала о завтрашнем дне. Завтра они начнут проверять адреса на побережье. Завтра они, возможно, найдут убежище Блэка. Завтра всё может закончиться. Или начаться заново. Она не знала, и в этом незнании было что-то почти успокаивающее. Потому что пока есть «завтра», есть и надежда. Пока они вместе, пока они держатся друг за друга, у них есть всё, что нужно для победы. Рассвет пришёл мягко, без стука. Первые лучи солнца просочились сквозь шторы, упали на пол, на кровать, на лицо Дженны, которая всё ещё спала, но уже не плакала. Эмма смотрела на этот свет и думала о том, что каждая ночь заканчивается. Каким бы тёмным ни было прошлое, рассвет всегда наступает. И сегодня, в это утро, она была готова встретить всё, что он принесёт. Она поцеловала Дженну в макушку, закрыла глаза и позволила себе на несколько минут забыть о Блэке, о «пауках», об охоте. Только она, Дженна и этот рассвет.Этого было достаточно. Где-то далеко, на побережье, в старом доме на скале, человек со шрамом между большим и указательным пальцем левой руки сидел в комнате без окон и смотрел на мониторы. На мониторах медленно гасли строки данных. Его сеть трещала по швам. Его люди попадали в руки полиции. Его убежище становилось всё менее надёжным. Он знал, что охота на него только началась. Знал, что две женщины, чьи лица сейчас горели на его мониторах, не остановятся, пока не найдут его. Он смотрел на эти лица. В его глазах не было страха. Только холодный, расчётливый интерес. Интерес игрока, который только что понял, что противник сильнее, чем он думал, и что партия будет долгой. Но он был готов к долгой партии. Он ждал этого годами. Он мог подождать ещё немного. Завтра начнётся новый день. Завтра «пауки» снова напомнят о себе. Завтра Блэк сделает свой ход, а Эмма и Дженна будут готовы его встретить. Но сегодня, в эту ночь, они были дома. Они были вместе. И они были живы. Даже когда весь мир против них. Даже когда враги плетут паутину вокруг них. И когда кажется, что выхода нет и тьма сгущается со всех сторон. Пока они вместе, пока они держатся друг за друга, у них есть всё, что нужно для победы. А всё остальное — это просто детали.