Часть 14 «Дом на скале»

За час до рассвета, когда небо ещё было чёрным, как дёготь, и только самая первая, едва заметная полоска света начинала проступать на востоке, окрашивая горизонт в бледно-лиловый цвет, который постепенно, очень медленно, по мере того как земля вращалась навстречу солнцу, переходил в розовый, а затем в золотистый, телефон Дженны завибрировал на тумбочке. Вибрация была короткой и резкой. Как удар сердца. Как электрический разряд, который пробегает по нервам и заставляет всё тело напрячься в ожидании чего-то неизбежного. В абсолютной тишине спальни, где единственными звуками были размеренное дыхание спящей Эммы и едва слышное тиканье часов на стене, этот звук прозвучал оглушительно. Он разорвал тонкую пелену сна, которая окутывала дом, словно невидимое одеяло, сотканное из усталости, тревоги и того хрупкого покоя, который они с таким трудом выстраивали последние дни. Дженна не спала. Она лежала в темноте, глядя в потолок, на тонкую, едва заметную трещину в штукатурке, которая тянулась от угла к центру комнаты и которую они так и не заделали, хотя сто раз обещали себе, что займутся этим в ближайшие выходные. Но выходные проходили, а трещина оставалась. Она стала частью их жизни, частью этого дома, частью той реальности, которую они построили вместе. Дженна думала о том, что сегодня всё должно закончиться. Или, возможно, начаться заново. Она думала об этом уже несколько часов, с того самого момента, как они легли в кровать и Эмма, уставшая после долгого дня, полного допросов, рапортов и бесконечных телефонных разговоров с Вашингтоном, провалилась в глубокий, почти коматозный сон, а она осталась одна в темноте, наедине со своими мыслями. Мысли были тяжёлыми и липкими. Они не хотели уходить, они цеплялись за неё, как репейник, как паутина, которую она не могла стряхнуть, как бы сильно ни старалась. Она думала о Холлидее, о его пустых глазах на том проклятом видео, которое он прислал им, когда они лежали в больнице, избитые и израненные после нападения наёмника. О его голосе, который до сих пор иногда звучал у неё в голове, когда она оставалась одна в тишине, и который она не могла заставить замолчать, сколько бы ни пыталась. Она думала о Карен Хилл, которая лежала на своей кровати с пулевым ранением в голову и смотрела в потолок остекленевшими глазами, невидящими, навсегда застывшими в выражении удивления и ужаса, как будто она даже в последний момент не могла поверить, что человек, которому она помогала, окажется её убийцей. Думала о Рорке, который предал их всех, потому что боялся за свою шкуру, и который теперь сидел в камере и давал показания, пытаясь выторговать себе смягчение приговора, надеясь, что его сотрудничество со следствием перевесит его предательство. Думала о Блэке, который всё это время был в тени, дёргал за ниточки, управлял своей империей из старого дома на скале, и улыбался, глядя на их фотографии на своих мониторах, на их лица, на их жизнь, которую он мог разрушить в любой момент одним нажатием кнопки. И она думала о Мие. О своей младшей сестре, которая спала в комнате и которая за последние дни изменилась так сильно, что Дженна иногда не узнавала её. Из весёлой, беззаботной студентки, которая приехала сделать сюрприз сестре и мечтала о море, о мороженом, о долгих прогулках по пляжу и о том, как они будут сидеть в кафе и пить кофе, вспоминая детство, она превратилась в молчаливую, сосредоточенную женщину, которая держала пистолет в ящике тумбочки и проверяла замки каждую ночь, прежде чем лечь спать. Дженна ненавидела себя за это. За то, что втянула Мию в этот кошмар. За то, что не смогла защитить её. За то, что её собственная война стала войной её сестры. Она лежала и думала о том, как бы всё сложилось, если бы Мия не приехала в тот день. Если бы она осталась в своём университете, в своей безопасной, предсказуемой жизни, где самой большой опасностью была строгая преподавательница и просроченный читательский билет. Но Мия приехала. И теперь она была здесь, в этом доме, который должен был быть их убежищем, но стал мишенью. И Дженна не знала, сможет ли она когда-нибудь простить себя за это. Она протянула руку и взяла телефон. Экран загорелся, ослепив её на секунду и заставив сощуриться, прикрывая глаза ладонью. Сообщение было от Сэм. Короткое, всего несколько строк, написанных тем сухим, деловым языком, которым Сэм всегда пользовалась, когда сообщала что-то важное, что-то, что могло изменить всё. Никаких приветствий, никаких эмодзи, никаких лишних слов. Только факты, изложенные с той чёткостью, которая была свойственна Сэм в самые критические моменты. Но в этих строках был настоящий адрес убежища Блэка. Старый дом на скале, в пятнадцати милях к северу от побережья, на самом краю обрыва, куда не вела ни одна дорога, отмеченная на картах, и где, по данным Сэм, не было зарегистрировано ни одного жилого объекта с тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Дженна читала это сообщение снова и снова, пока буквы не начали расплываться перед глазами, пока слова не потеряли свой смысл и не превратились в абстрактные символы на светящемся экране. Она знала этот участок побережья. Когда-то, ещё в детстве, отец возил их с Мией туда на пикник. Это было одно из тех редких воскресений, когда он не работал, не пропадал в своём кабинете с кипами бумаг, не уезжал в командировку на другой конец страны. Он просто взял их, посадил в старый форд и повёз к океану. Они стояли на краю обрыва, держась за руки, втроём, и смотрели, как волны разбиваются о камни далеко внизу, рассыпаясь миллионами брызг, которые сверкали на солнце, как бриллианты. Отец тогда сказал, что это место проклятое, что там раньше жил отшельник, который сошёл с ума от одиночества и бросился в океан в штормовую ночь, когда луна была полной и красной, как кровь. Дженна тогда не поверила ему, она была слишком маленькой, чтобы верить в такие вещи, чтобы понимать, что одиночество действительно может свести с ума. А теперь она понимала, что отец, возможно, был прав. Возможно, это место действительно было проклятым. Возможно, там, на краю обрыва, в старом каменном доме, который даже не был отмечен на картах, жил человек, который сошёл с ума не от одиночества, а от власти, от вседозволенности, от осознания того, что он может управлять жизнями других людей, не выходя из своего бункера, одним движением пальца по клавиатуре. Она разбудила Эмму. Не поцелуем, не шёпотом, не тем нежным прикосновением, которым она обычно будила её по утрам, когда они никуда не спешили и могли позволить себе поваляться в постели ещё полчаса. Она разбудила её тем особым, почти военным тоном, который появлялся у неё только перед самыми серьёзными операциями, когда на кону стояло всё и не было права на ошибку. Она положила руку на плечо Эммы и сжала его, сначала легко, потом сильнее, чувствуя, как напряглись мышцы Эммы даже во сне, как её тело инстинктивно реагирует на прикосновение, готовясь к опасности, которой ещё не видело. Эмма открыла глаза не сразу. Сначала она просто лежала, моргая, привыкая к темноте, пытаясь понять, что происходит. Потом она посмотрела на Дженну, на экран телефона, который та держала перед ней, и сразу всё поняла. Она не задавала лишних вопросов, не спрашивала, точно ли это, не сомневалась и не колебалась. Она просто села в кровати, откинула одеяло и кивнула. В этом кивке было всё, что Дженна хотела увидеть. Поддержка, решимость, готовность идти до конца, чего бы это ни стоило. Они одевались в тишине, не разговаривая, но понимая друг друга без слов, как понимают друг друга люди, которые прошли через ад вместе и знают, что он ещё не закончился. Чёрные тактические костюмы, плотно прилегающие к телу, не стесняющие движений, с множеством карманов для снаряжения, которые они проверяли один за другим, чтобы убедиться, что всё на месте. Бронежилеты с нашивками «FBI» и «LAPD», которые они надевали поверх костюмов и застёгивали туго, проверяя каждую липучку, каждую застёжку, чтобы ничего не болталось и не мешало в самый ответственный момент. Кобуры висели на поясах и на бедрах, запасные магазины в подсумках, фонари на карабинах, рации, настроенные на единую частоту с группой захвата. Дженна завязала волосы в тугой узел на затылке, потратив на это несколько лишних секунд, чтобы убедиться, что ни одна прядь не выбьется и не закроет обзор. Эмма сплела свои в плотную косу, перекинув её через плечо, и закрепила конец тугой резинкой, проверив, чтобы она не ослабла. Они проверили оружие. Глок семнадцать у Эммы, проверенный, заряженный, патрон в магазине, предохранитель снят. Дженна взяла Зиг Зауэр. Тот самый, который она носила ещё с академии, который прошёл с ней через десятки операций, через перестрелки и погони, через всё то дерьмо, из которого состояла их жизнь, и который ни разу не подвёл её. Запасные обоймы легли в карманы разгрузок, каждая на своё место, чтобы в случае необходимости их можно было достать не глядя, одним движением. Ножи лежали в голенища ботинок, холодная сталь, прижатая к щиколотке, привычная и почти незаметная. Они ничего не говорили. Слова были не нужны. Всё уже было сказано раньше, в те долгие ночи, когда они лежали в обнимку и шептали друг другу обещания, которые теперь должны были сдержать. Они спустились вниз. Лестница скрипела под их ботинками, и этот скрип казался им оглушительным в предрассветной тишине. Каждая ступенька отзывалась глухим стуком, который эхом разносился по дому, ударялся о стены и возвращался обратно, усиленный тишиной. На кухне горел свет. Мягкий, жёлтый, почти уютный. Он падал на стены, на стол, на кружки, которые стояли на столешнице, и на Мию, которая была уже одета в джинсы и тёмно-синий свитер, который был ей немного велик и который она, кажется, позаимствовала из шкафа Дженны, и стояла у плиты. Она варила кофе. Эмма видела, что она не спала всю ночь. Это было видно по её бледному, почти прозрачному лицу, по тёмным кругам под глазами, которые стали ещё глубже, чем вчера, и казались почти чёрными в этом неверном предрассветном освещении, по тому, как она слишком долго смотрела в одну точку, помешивая кофе в турке и будто не замечая, что он уже начал закипать и коричневая пена поднимается к краям, грозя перелиться через край и залить плиту. Она ничего не спросила. Она уже знала и видела это по их лицам, по тому, как они оделись, по тому, как они держались, по тому, как они проверили оружие перед выходом из спальни. Она просто разлила кофе по трём кружкам и поставила их на стол. Эмма взяла свою кружку, сделала глоток, чувствуя, как горечь обжигает язык и прогоняет остатки сна, и посмотрела на Мию. Она хотела сказать что-то ободряющее, что-то, что помогло бы этой девочке не бояться, но слова не шли. Потому что все слова, которые приходили в голову, были ложью. Она не могла обещать, что они вернутся. Не могла обещать, что всё будет хорошо. Не могла обещать, что эта война когда-нибудь закончится. Поэтому она просто смотрела на Мию и молчала, надеясь, что её взгляд скажет больше, чем любые слова. Дженна обняла Мию. Крепко, сильно, прижимая к себе так, будто боялась, что та исчезнет и растворится в утреннем сумраке. Станет ещё одной жертвой в этой бесконечной войне, ещё одним именем в списке тех, кого они не смогли защитить. Она поцеловала её в макушку, вдохнула запах её волос, тот самый, который помнила с детства, когда Мия была ещё совсем маленькой и приходила к ней в комнату во время грозы, просясь в кровать, и прошептала что-то на ухо, что-то, что Эмма не расслышала, но что заставило Мию всхлипнуть и кивнуть, сдерживая слёзы, которые уже наворачивались на её глаза. Потом Дженна отпустила её, отступила на шаг и повернулась к Эмме. В её глазах была та самая холодная решимость, которая появлялась перед каждым боем. Которая вытесняла страх, сомнения, усталость и оставляла только цель. Чистую, ясную, как лезвие ножа. — Мия, — сказала Дженна, и в её голосе прозвучало что-то среднее между упрёком и благодарностью. — Ты почему не разбудила нас? Ты вообще спала? — Я не могла заснуть, — ответила Мия. Её голос был тихим, но твёрдым. Она стояла, прислонившись спиной к столешнице, и смотрела на них, переводя взгляд с Дженны на Эмму и обратно. — Я сидела здесь и думала о вас. О том, куда вы сегодня поедете. О том, что будет, если вы не вернётесь и что я буду делать, если останусь одна. О том, как я буду жить дальше, зная, что вас больше нет. Я не хотела будить вас, потому что вам нужны были силы. А мне не нужны. Я всё равно не смогла бы заснуть, даже если бы попыталась. — Ты должна была попытаться, — сказала Дженна, и в её голосе была боль, та самая боль, которую она так тщательно скрывала от всех, кроме Эммы. — Тебе нужен отдых. Ты и так слишком много пережила за эти дни. Ты не должна была через это проходить. Это моя война, не твоя. — Это наша война, — возразила Мия, и в её голосе прозвучала твёрдость, которой Дженна никогда раньше не слышала. — Ты моя сестра. Эмма моя семья. Если ваша война, то и моя тоже. Я пережила ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что я не могу больше сидеть сложа руки и ждать, пока вы вернётесь или не вернётесь. Я не поеду обратно в университет. По крайней мере, пока. Пока мы не закончим это. Пока этот человек, Блэк, не будет пойман или убит. Я не могу сидеть там, в аудитории, и делать вид, что всё нормально, что я обычная студентка, которая волнуется только о сессии. Я не могу ходить на лекции и думать о том, живы ли вы. Я лучше буду здесь. С вами. Даже если это опасно. Даже если это может стоить мне жизни. Дженна хотела возразить. Эмма видела, как слова уже формируются у неё на губах, как она готовится сказать, что это слишком рискованно, что Мия должна вернуться к нормальной жизни, что она не должна жертвовать своим будущим ради этой войны. Но Мия подняла руку, останавливая её. И в этом жесте было что-то такое властное, такое знакомое, что Дженна замолчала на полуслове. Это был жест их матери. Тот самый, которым она останавливала их, когда они были детьми и спорили из-за игрушек, из-за того, кто первым сядет за компьютер, кто возьмёт последнее печенье из банки. Дженна посмотрела на Мию долгим, изучающим взглядом, будто видела её впервые, будто только сейчас поняла, что её младшая сестра выросла, стала взрослой, стала воином, таким же, как они с Эммой. — Ладно, оставайся, — сказала Дженна наконец. Её голос был усталым, но в нём звучало что-то похожее на гордость. — Но обещай мне, что будешь осторожна. Что не будешь лезть под пули. Что если что-то случится, ты сразу позвонишь Сэм или Эдди, или кому угодно, кто сможет помочь. — Обещаю, — сказала Мия. — Я буду осторожна. Я не буду геройствовать. Я просто буду здесь, с вами, и буду делать то, что смогу. У ворот дома уже ждал Эдди. Он приехал за десять минут до их выхода. Его машина, старая Хонда с потрескавшимся лобовым стеклом и облупившейся краской на капоте, стояла у тротуара, и он сам стоял рядом, сжимая в руке пистолет и глядя на окна дома, будто ждал, что кто-то может напасть в любую секунду. Утренний туман окутывал его фигуру, делая её почти призрачной. Он не заикался. Когда Эмма вышла на крыльцо, холодный воздух ударил ей в лицо, принося с собой запах мокрой травы, прелой листвы и приближающегося дождя. Эдди повернулся к ней, и в его взгляде была та же решимость, что и у них. Он знал, что сегодня что-то произойдёт. Знал, что они уходят на охоту, на самую важную охоту в их жизни, и что он остаётся охранять самое дорогое, что у них есть. — Эдди, — сказала Эмма, подходя к нему и кладя руку на плечо. Его плечо было напряжённым, но надёжным. — Спасибо, что ты здесь. Ты не представляешь, как это важно для нас. Знать, что Мия под твоей защитой. — Это м-м-моя работа, мисс Майерс, — ответил Эдди, и Эмма заметила, что он снова начал заикаться, что говорило о том, что он волнуется, но держит себя в руках. — Я н-н-не подведу вас. Я обещаю. Я буду стоять здесь, у двери, и никто не войдёт в этот дом, пока я жив. — Я знаю, — сказала Эмма. — Ты никогда не подводил меня. Ты лучший детектив в моём отделе, Эдди, и я горжусь тем, что работаю с тобой. Он вошёл в дом, закрыл за собой дверь и запер её на два замка. Эмма слышала, как щёлкнули задвижки, как звякнула цепочка, как он проверил дверь, дёрнув ручку, чтобы убедиться, что она надёжно заперта. Убедившись, что Мия в надёжных руках, она села в машину. Дженна уже сидела на пассажирском сиденье и смотрела вперёд, на дорогу, которая уходила в темноту, извиваясь между деревьями и исчезая в тумане. Эмма завела двигатель, и они выехали со двора, оставляя позади дом, сад, розы, которые всё ещё цвели, несмотря на позднюю осень, и Мию, которая стояла на крыльце и смотрела им вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Дорога до места встречи с группой захвата заняла около часа. Они ехали через спящий город, по пустым улицам, где только редкие мусоровозы начинали свой утренний обход, громыхая баками и расплёскивая лужи на асфальте. В свете фар эти лужи казались зеркалами, отражающими тёмное небо и редкие огни фонарей, которые ещё горели, но уже начинали гаснуть по мере того, как небо на востоке становилось всё светлее. Эмма смотрела на эту картину и думала о том, сколько раз они вот так же ехали через город перед рассветом, навстречу опасности, не зная, вернутся ли обратно. Это стало их жизнью. Их рутиной. Их проклятием и их благословением. Потому что, с одной стороны, они жили на грани, постоянно рискуя, постоянно теряя людей, постоянно видя смерть во всех её проявлениях. Но с другой стороны, именно эта жизнь дала им друг друга. Именно эта работа свела их вместе на том первом совместном совещании, где они сидели по разные стороны стола и думали, что никогда не смогут работать друг с другом. Именно благодаря этой работе они нашли ту любовь, которая теперь держала их на плаву, даже когда всё остальное рушилось. — Ты готова? — спросила Эмма, не отрывая взгляда от дороги. — Нет, — честно ответила Дженна. — Но это не имеет значения. Мы должны это сделать. Ради Мии. Ради нас. Ради всех, кого Блэк и его пауки могли бы убить. Если мы не остановим их сегодня, они продолжат убивать, вербовать, расширять свою сеть. И однажды доберутся до нас. До Мии. До всех, кого мы любим. — Мы остановим их, — сказала Эмма. — Мы всегда останавливаем. Потому что мы, блять, лучшие в этом деле. И потому что мы вместе. Мы прошли через такое дерьмо, которое большинству людей даже не снилось. Мы пережили Холлидея. Мы пережили больницу. Мы пережили аварию на трассе. И мы переживём Блэка. И Директора. И кем бы он ни был, мы переживём их всех. Дженна ничего не ответила. Она просто положила свою руку поверх руки Эммы, которая лежала на рычаге коробки передач, и сжала её. Это прикосновение было коротким, но в нём было столько всего, что слова были не нужны. Любовь, страх, надежда, решимость. Всё то, что они не могли сказать вслух, но что чувствовали каждую секунду, каждым ударом сердца. Группа захвата ждала их у старого маяка, который стоял на полпути к побережью, заброшенный и полуразрушенный, с проржавевшей крышей и стенами, покрытыми граффити, оставленными местными подростками много лет назад. Маяк возвышался над берегом, как старый, больной страж, который давно потерял свой свет, но всё ещё стоял, несмотря на ветра и штормы, несмотря на десятилетия забвения. Его краска облупилась, обнажая ржавый металл и крошащийся бетон, но он всё ещё был там, немой свидетель тысяч рассветов и закатов. Три чёрных внедорожника были припаркованы у его подножия. Восемь человек в полном боевом снаряжении, с автоматами М4 и щитами, с приборами ночного видения и шлемами, стояли группами, проверяя снаряжение и переговариваясь короткими, отрывистыми фразами. Командир группы, высокий мужчина с седыми висками и шрамом через всю левую щёку, который все называли просто Кэп, подошёл к Дженне, когда она вышла из машины, и отдал честь, коротко, по-военному. Эмма видела, как его глаза, холодные и внимательные, оценивают обстановку, сканируют периметр, проверяют, нет ли угрозы. Он был профессионалом, и это внушало доверие. — Докладывайте, — сказала Дженна. — Дом на скале находится в пятнадцати милях к северу, — начал Кэп, разворачивая на капоте внедорожника карту и подсвечивая её фонариком. — На самой оконечности мыса, который вдаётся в океан острым каменным клыком. Дорога туда одна, узкая, извилистая, идущая по самому краю обрыва. На ней едва могут разъехаться две машины. Спутниковые снимки показывают, что дом окружён старым забором, высотой около двух метров, с колючей проволокой поверху. Внутри периметра, возможно, есть камеры и датчики движения. Мы не можем точно определить их расположение, потому что дом экранирует большую часть сигналов. Вертолёт береговой охраны уже поднят в воздух и барражирует над водой, чтобы отрезать любую попытку бегства морем. — Что насчёт тепловизоров? — спросила Дженна, глядя на карту и отмечая ключевые точки. — Вы можете определить, сколько человек внутри? — Пока нет, — ответил Кэп. — Стены слишком толстые, камень экранирует тепло. Мы не можем получить чёткую картинку. Но мы знаем, что генератор работает, значит, кто-то там есть. По крайней мере, один человек. Возможно, больше. Мы также зафиксировали слабый радиосигнал, исходящий из дома. Похоже на передатчик, который посылает данные на внешний сервер. Мы не можем его заглушить, не привлекая внимания, но мы его отслеживаем. — Приготовьтесь к любому сценарию, — сказала Дженна. — Блэк не дурак. Он знает, что мы идём. Возможно, он ждёт нас. Возможно, у него там ловушка. Мы должны быть готовы ко всему. Я хочу, чтобы каждый боец знал свой сектор ответственности и был готов к немедленному контакту. Никакой самодеятельности, никаких необдуманных действий. Мы действуем по плану, и только по плану. — Так точно, — ответил Кэп. Они выдвинулись, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом. Его первые лучи, ещё слабые и робкие, пробивались сквозь облака, окрашивая их в бледно-розовые и золотистые тона. Колонна из трёх внедорожников ехала медленно, с выключенными фарами, и только габаритные огни отбрасывали красноватый отсвет на мокрый асфальт. Дорога вилась вдоль обрыва, поднимаясь всё выше и выше, и вскоре под колёсами оказалась не земля, а древний камень, источенный ветрами и волнами за миллионы лет. Слева, насколько хватало глаз, простирался океан, серый и холодный в утреннем сумраке, с белыми барашками волн, которые разбивались о скалы далеко внизу и с глухим рёвом откатывались обратно, чтобы через мгновение ударить снова. Эмма смотрела на этот океан и думала о том, сколько людей погибло в этих водах за тысячи лет. Сколько кораблей разбилось об эти скалы. Сколько моряков нашли свою смерть в этой холодной, безжалостной пучине. И она думала о том, что сегодня, возможно, к ним присоединится кто-то ещё. Возможно, они сами. А возможно, их враг. В воздухе пахло солью, водорослями и йодом, тем особым запахом моря, который всегда казался Эмме одновременно очищающим и тревожным. Она опустила стекло, и холодный ветер ворвался в салон, растрепав её косу, заставив глаза слезиться, но она не закрыла окно. Ей нужно было чувствовать этот воздух, этот холод, эту реальность, которая была острее и грубее, чем её мысли. Где-то над головой, в сером небе, слышался стрекот вертолётных лопастей, то приближаясь, то удаляясь, в зависимости от маршрута патрулирования. Дженна сидела рядом, сжимая в руках автомат, и смотрела вперёд, на дорогу, которая сужалась с каждой милей, становясь всё более опасной, всё более крутой, пока наконец не превратилась в узкую тропу, усыпанную гравием и осколками ракушечника. Эмма вела машину, чувствуя, как руль вибрирует под её пальцами, как подвеска стонет на ухабах, как колёса иногда пробуксовывают на влажном от утренней росы гравии. Она не думала о страхе. Она не думала о том, что они могут не вернуться. Она думала только о дороге и о том, чтобы довести колонну до цели. Дом вырос из тумана внезапно. Сначала Эмма увидела только серый силуэт, размытый утренней дымкой, которая клубилась над обрывом и стекала вниз, к океану, как медленная, густая река. Потом туман расступился, на секунду обнажив стены, сложенные из грубого, почти неотёсанного камня, и крышу, покрытую мхом и ржавыми листами железа, которые кое-где оторвались и хлопали на ветру, создавая ритмичный, почти музыкальный звук. Дом выглядел так, будто его построили не люди, а сама природа, выточившая этот каменный нарост на краю обрыва за тысячелетия работы ветра и волн. Он был похож на старого, больного зверя, который забился в свою нору и ждал смерти. Никаких признаков жизни. Ни дыма из трубы, ни света в окнах, ни движения за забором. Только тишина и туман, и далёкий, едва слышный рокот прибоя где-то глубоко внизу. — Кэп, — сказала Дженна по рации. — Начинаем. Рассредоточиться по периметру. Без моего приказа не входить. Повторяю, без моего приказа не входить. — Принято, — ответил Кэп. Группа захвата рассредоточилась по периметру. Бойцы двигались слаженно и бесшумно, как единый организм. Двое пошли в обход дома справа, пригибаясь и держа автоматы наготове, готовые открыть огонь в любую секунду. Двое слева, используя складки местности как укрытие. Ещё двое заняли позиции у единственной дороги, ведущей к воротам, на случай, если кто-то попытается прорваться на транспорте. Дженна и Эмма вместе с Кэпом и двумя спецназовцами направились к главному входу. Калитка в заборе была не заперта. Ржавые петли скрипнули, когда Эмма толкнула её, и этот скрип показался ей оглушительным в этой абсолютной, звенящей тишине. Двор был пуст. Только высокая, пожухлая трава, которую никто не косил годами, росла между камнями, да старые рыбацкие сети, истлевшие и порванные, висели на кольях забора, как призраки прошлого, как напоминание о том, что здесь когда-то жили люди, которые выходили в море и возвращались с уловом. Дверь дома была приоткрыта. На несколько сантиметров, не больше, но достаточно, чтобы понять, что их ждали. Эмма переглянулась с Дженной. В этом взгляде было всё. И страх, и решимость, и готовность идти до конца. Кэп подал знак, и двое спецназовцев заняли позиции по бокам от двери, держа автоматы наготове, положив пальцы на спусковые крючки. Эмма толкнула дверь стволом пистолета. Та открылась беззвучно, и изнутри пахнуло плесенью, сыростью и чем-то ещё, чем-то химическим и едким, что заставило её поморщиться и задержать дыхание на секунду. Солярка. Где-то в доме работал генератор, старый, ржавый, который тарахтел в подвале, как больное сердце, посылая вибрацию через пол и стены. Эмма чувствовала эту вибрацию подошвами ботинок, и она казалась ей пульсом самого дома, пульсом зла, которое поселилось здесь много лет назад и пустило корни глубоко в камень. Они вошли. Прихожая была пуста. Только обшарпанные стены, покрытые пятнами плесени и потёками ржавой воды, да старый деревянный пол, который скрипел под ногами, выдавая каждый их шаг. Эмма двигалась медленно, прижимаясь спиной к стене и держа пистолет наготове. Дженна прикрывала её слева. Кэп с бойцами шли сзади, держа под контролем коридор. В доме было темно, только слабый свет пробивался сквозь заколоченные окна, в щели между досок, отбрасывая на пол длинные, узкие полосы, похожие на тюремную решётку. Эмма чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, заглушая все остальные звуки. Она старалась дышать ровно, медленно, как учили в академии, но это было трудно, потому что каждый шорох, каждый скрип, каждый стон ветра за стенами казался ей угрозой. — Слышишь? — прошептала Дженна, останавливаясь и поднимая руку. Эмма замерла и прислушалась. Где-то в глубине дома, за стенами, был слышен тихий, ритмичный звук. Не генератор, тот тарахтел в подвале, а что-то другое. Что-то похожее на дыхание. Или на шёпот. Или на молитву, которую кто-то читал на неизвестном языке. — Да, — прошептала она в ответ. — Там кто-то есть. Они прошли через тёмный коридор, мимо пустой кухни, где на столе стояли грязные тарелки, засохшие остатки еды и пустая бутылка из-под виски. Мимо лестницы, ведущей на второй этаж, ступени которой прогнили и провалились в нескольких местах, открывая вид на тёмный подвал, откуда доносился рокот генератора. И вошли в бывшую гостиную, превращённую в командный центр. Это была большая комната с высоким потолком, который когда-то был белым, а теперь стал серым от времени и плесени. Вдоль стен тянулись стеллажи с серверами, которые гудели и мигали синими и зелёными огоньками, перерабатывая потоки данных, стекавшихся сюда со всей сети. Их гул был почти гипнотическим, почти успокаивающим, если бы не осознание того, что эти машины использовались для управления преступной империей. Над серверами висели мониторы, десятки мониторов, показывающих прямые трансляции с камер наблюдения. Улицы города, перекрёстки, фасады зданий, парковки, входы в правительственные учреждения. И в центре всего этого, на самом большом экране, горела прямая картинка с камеры, установленной у их дома. Их прекрасного дома с верандой и садом, где сейчас, возможно, Мия сидела на кухне и ждала их возвращения, а Эдди стоял у двери с пистолетом в руке, вглядываясь в темноту. Эмма почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от страха, а от осознания того, как близко всё это время был враг. Как он смотрел на них каждую минуту, каждый час, каждый день. Как он знал, когда они встают, когда ложатся, когда целуются на кухне, когда ссорятся и мирятся. В центре комнаты, спиной к двери, сидел человек. Он сидел в старом кожаном кресле, которое когда-то было дорогим, а теперь потрескалось и вытерлось до дыр, и смотрел на главный монитор, на прямую трансляцию с камеры у их дома. Его поза была расслабленной, почти ленивой, будто он ждал их уже давно и успел устать от ожидания. На нём была тёмная куртка, обычные джинсы, рабочие ботинки. Коротко стриженные волосы были седыми, но в них ещё сохранились остатки прежнего, более тёмного цвета. Эмма видела его руки, лежавшие на подлокотниках кресла. На левой, между большим и указательным пальцем, красовался старый, глубокий шрам, который она сразу узнала. Это был Рональд Блэк. Он не обернулся, когда они вошли, хотя не мог не слышать их шагов. Просто продолжал смотреть на монитор, на их дом, на сад, на кусты роз, которые покачивались на ветру. Эмма подняла пистолет, направив его прямо в затылок сидящего человека. Дженна сделала то же самое. Кэп и его бойцы рассредоточились по комнате, держа автоматы наготове, готовые открыть огонь в любую секунду. — Руки за голову, медленно, без резких движений, — сказала Дженна. Её голос был спокоен, почти безразличен, но Эмма слышала в нём дрожь, которую Дженна пыталась скрыть. Дрожь, которая выдавала, чего ей стоило это спокойствие. — Вы арестованы, Блэк. Блэк медленно, не делая резких движений, поднял руки и положил их за голову. Его движения были плавными, даже изящными, как у человека, который давно смирился со своей участью и больше не боится смерти. Эмма подошла к нему сзади, защёлкнула на его запястьях наручники, туго, до боли в костяшках, и только тогда позволила себе выдохнуть. Он не сопротивлялся, не пытался вырваться, не делал попыток дотянуться до оружия, которого у него, возможно, даже не было. Он просто сидел и смотрел на монитор, на котором всё ещё горела прямая трансляция с камеры у их дома. На их сад, на их розы, на их жизнь. Потом он наконец повернул голову и посмотрел на Дженну. Его глаза были холодными и пустыми, но в них не было ни страха, ни ярости, ни мольбы о пощаде. Только спокойное, почти философское любопытство, с которым смотрят на интересный экспонат в музее. — Здравствуй, Ортега, — сказал Блэк. Голос его был низким и ровным, с лёгким, едва заметным акцентом, который Эмма не могла определить. — Я думал, вы будете позже. Но вы, как всегда, быстрее, чем я ожидал. Это делает вам честь. — Ты знал, что мы придём? — спросила Дженна, не опуская пистолета. — Конечно, знал, — ответил Блэк. — Я знал это с того самого момента, как вы нашли табачную лавку. Вы думали, что я оставил след случайно? Нет, я оставил его специально. Я хотел, чтобы вы пришли сюда. Я хотел увидеть вас лично. Ту женщину, которая разрушила мою сеть. Ту женщину, которая убила Холлидея. Ту женщину, которая не боится смотреть в глаза своим врагам. — Я не убивала Холлидея, — сказала Дженна. Её голос был твёрдым, но Эмма слышала, как он дрогнул на имени Холлидея. — Вы убили его так же верно, как если бы нажали на курок, — возразил Блэк. — Это вы загнали его в угол. Это вы заставили его бояться. Это из-за вас он согласился сотрудничать со следствием, и из-за этого я должен был убрать его. Так что, в каком-то смысле, его смерть на ваших руках. Вы можете не признавать этого, но вы знаете, что это правда. Дженна ничего не ответила. Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом, будто пыталась найти в его лице ответ на вопрос, который мучил её все эти дни, все эти недели, все эти годы. Эмма видела, как напряглись мышцы её челюсти, как она сдерживает себя, чтобы не ударить этого человека, чтобы не выплеснуть на него всю ту ярость, которая копилась в ней с того самого дня, когда она впервые увидела шахматную доску на стене их спальни. Потом Дженна повернулась к Кэпу и приказала начинать зачистку дома. Кэп кивнул и передал приказ по рации. И в этот момент из задних комнат раздались выстрелы. Это было похоже на гром среди ясного неба. Несколько коротких, резких очередей, которые эхом разнеслись по старому дому, отражаясь от каменных стен и заставляя дребезжать стёкла в рамах. Крики, топот ног, звук падающих тел. Охранники Блэка, трое человек, которые прятались в задних комнатах, попытались оказать сопротивление. Эмма услышала, как двое бойцов вскрикнули, получив ранения, и её сердце сжалось, пропуская удар за ударом. Она рванулась было к двери, но Кэп остановил её жестом. — Не сейчас, — сказал он. — Там работают мои люди. Они справятся. И они справились. Перестрелка была короткой, профессиональной, и через минуту Кэп доложил по рации, что охрана подавлена, раненые эвакуируются к машинам, медик уже оказывает им первую помощь. Эмма выдохнула и почувствовала, как напряжение немного отпускает её плечи. Но только немного. Потому что Блэк всё ещё сидел в своём кресле и улыбался своей странной, печальной улыбкой. — Ваши люди были обречены, — сказала Эмма, глядя на Блэка. — Вы знали это. Зачем вы послали их на смерть? — Они знали, на что шли, — ответил Блэк, пожимая плечами, насколько позволяли наручники. — Они были солдатами. А солдаты умирают. Это их работа. А работа командира — это использовать их смерти для достижения цели. Моя цель была достигнута. Я хотел поговорить с вами, и я говорю с вами. — О чём же ты хотел поговорить? — спросила Дженна. — О том, что будет дальше, — ответил Блэк. — О том, что ждёт вас после моей смерти. Потому что я знаю, что вы не отпустите меня живым. Даже если бы я сдался, даже если бы я согласился сотрудничать, как Торн, я бы всё равно не дожил до суда. Слишком многие хотят моей смерти. И один из них стоит сейчас передо мной. Пока Эмма зачитывала Блэку его права, он не сводил глаз с Дженны. Его взгляд был прикован к ней, как будто кроме неё в этой комнате никого не было, как будто Эмма, Кэп, бойцы, вся эта армия, которая ворвалась в его убежище, была всего лишь декорацией, не заслуживающей внимания. Когда Эмма закончила, Блэк улыбнулся. Это была странная улыбка, не злая, не насмешливая, а почти печальная, как будто он знал что-то, чего не знали они, и это знание наполняло его тихой, беспросветной грустью. — Вы думаете, что победили, — сказал Блэк, глядя на Дженну. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в мёртвой тишине комнаты, нарушаемой только гулом серверов и дыханием людей, он был слышен так же ясно, как если бы он кричал. — Вы думаете, что нашли главного. Что я тот самый король, которого вы искали все эти годы. Но вы ошибаетесь. Вы даже не представляете, насколько сильно вы ошибаетесь. Холлидей был пешкой. Самой маленькой, самой незначительной пешкой на этой доске. Я был офицером. Я управлял филиалом, я координировал операции, я отдавал приказы. Но даже я не был королём. — О чём вы говорите? — спросила Дженна, и в её голосе прозвучала сталь. Эмма видела, как она напряглась, как её пальцы, сжимавшие рукоятку пистолета, побелели. — О том, что пауки, о которых говорил Холлидей перед смертью, — продолжил Блэк, и его голос стал ещё тише, так что Эмме приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова, — Это не банда. Это не группировка, не мафия, не террористическая сеть в вашем привычном понимании. Это лишь филиал гораздо более крупной структуры. Она раскинула свои сети по всему миру, и вы даже не представляете, насколько она велика. Я был нанят, чтобы управлять этим филиалом. Я отчитывался перед человеком, которого называют Директором. Он находится вне вашей юрисдикции, агент Ортега. Вне досягаемости вашего ФБР, вашего LAPD, вашего Интерпола. И теперь, когда вы разрушили его филиал, когда вы убили его людей, когда вы уничтожили его инвестиции, он придёт за вами лично. Не через посредников, не через наёмников. А лично. — Кто он? — спросила Эмма, делая шаг вперёд. — Быстро назови его имя! — У него нет имени, — ответил Блэк. — Только титул. Директор. Я никогда не видел его лица. Никто не видел. Он общается только через посредников, через зашифрованные каналы, через цепочки, которые невозможно отследить. Но он знает о вас. Он знает всё. И он не прощает тех, кто встаёт у него на пути. Эмма увидела, как рука Блэка дёрнулась ко рту. Слишком быстро, слишком неожиданно, слишком поздно. Она бросилась к нему, пытаясь перехватить его пальцы, но он уже разгрыз что-то, что держал во рту. Ампулу с цианидом, вшитую в десну, ту самую, которую не смогли обнаружить даже самые тщательные обыски, потому что она была спрятана не в кармане, не в воротнике, не в подкладке пиджака, а в нём самом. Его тело выгнулось дугой, мускулы свело судорогой, на губах выступила белая пена, и через несколько секунд он был мёртв. Медик, который вбежал в комнату через минуту, только покачал головой и закрыл ему глаза двумя пальцами. — Ничего нельзя было сделать, — сказал медик, выпрямляясь. — Цианид действует мгновенно. Он был мёртв ещё до того, как вы к нему подбежали. Эмма стояла над телом Блэка и чувствовала, как внутри неё борется несколько эмоций одновременно. Облегчение от того, что он мёртв и больше никогда никому не причинит вреда. Злость от того, что он ушёл от правосудия, выбрав лёгкую смерть вместо долгих лет в тюрьме. И страх от того, что он сказал перед смертью. Страх перед этим загадочным Директором, который теперь знал о них и который, по словам Блэка, не прощал тех, кто вставал у него на пути. Обыск дома занял несколько часов. Криминалисты и технические специалисты, прибывшие на место после зачистки, вынесли серверы, папки с документами, жёсткие диски, распечатки банковских транзакций, списки имён, графики поставок, зашифрованные сообщения. Всё это будет изучено в лабораториях ФБР, проанализировано, разложено по полочкам, превращено в уголовные дела против тех, кто ещё оставался в сети, кто ещё не был арестован, кто ещё думал, что находится в безопасности. Работа шла медленно и методично. Каждый предмет упаковывался в отдельный пакет, подписывался, фотографировался, вносился в опись. Эмма наблюдала за этим процессом и думала о том, сколько ещё таких убежищ существует по всему миру. Сколько ещё серверов гудит в подвалах заброшенных домов. Сколько ещё мониторов показывают прямые трансляции с камер, установленных у домов ничего не подозревающих людей. Среди всего этого массива данных была одна папка, которая не имела отношения к финансам, к поставкам, к контрабанде. Она лежала отдельно, в ящике стола, запертом на кодовый замок, который пришлось взламывать. В ней был только один лист бумаги, на котором был изображён логотип, стилизованная буква в круге, перечёркнутая тремя диагональными линиями. Эмма долго смотрела на этот логотип, пытаясь понять, что он означает, какие ассоциации вызывает, где она могла его видеть раньше. Но ответ не приходил. Только смутное, тревожное чувство, что они столкнулись с чем-то гораздо более серьёзным, чем они могли себе представить. Сэм, которая подключилась к анализу удалённо, прислала сообщение. Эмма прочитала его вслух, пока Дженна стояла рядом и слушала, скрестив руки на груди и хмуря брови. — Этот логотип уже всплывал в делах Интерпола, — сказала Эмма. — Трижды за последние десять лет. Первый раз в Берлине, второй в Сингапуре, третий в Рио-де-Жанейро. И каждый раз он вёл в никуда, обрываясь на подставных компаниях, мёртвых свидетелях и засекреченных файлах, к которым не было доступа даже у директоров ФБР. Интерпол классифицирует эту организацию как «призрачную структуру». Она существует, но её невозможно отследить. — Значит, Блэк не врал, — сказала Дженна, и в её голосе была горечь. — Есть кто-то ещё. Кто-то, кто стоит над ним. Кто-то, кто управляет всем этим из тени. — Да, — ответила Эмма. — И он знает о нас. — Это меня не пугает, — сказала Дженна, и в её голосе прозвучала та самая холодная решимость, которую Эмма так хорошо знала. — Мы уже сталкивались с теми, кто считал себя неуязвимыми. Холлидей считал себя неуязвимым. Блэк считал себя неуязвимым. И где они теперь? Оба мертвы. А мы живы. И мы будем жить дальше. И мы найдём этого Директора, где бы он ни прятался. На закате Эмма и Дженна стояли на краю скалы, в нескольких метрах от дома, который теперь был оцеплен жёлтой лентой с надписью «Место преступления» и наводнён людьми в форме. Позади них гудели генераторы, работали криминалисты, переговаривались по рациям агенты, щёлкали затворы фотоаппаратов, фиксирующих каждую деталь, каждую улику, каждый след. Но здесь, на краю обрыва, было тихо. Только ветер свистел в ушах, да океан ревел где-то глубоко внизу, разбиваясь о камни и откатываясь обратно, чтобы через мгновение ударить снова. Солнце садилось за горизонт, и его последние лучи окрашивали воду в кроваво-красный цвет. Эмма смотрела на этот закат и думала о том, что сегодня они победили, но война не закончена. Что где-то там, за океаном, за границами их юрисдикции, есть человек, который уже знает об их победе и, возможно, уже планирует свою месть. Но сейчас, в этот момент, она не думала об этом. Она думала только о том, что они живы. Что Дженна жива. Что Мия жива. Что они вернутся домой, в свой прекрасный дом из красного кирпича, где их ждёт ужин, сваренный Мией, и Эдди, который, возможно, всё ещё стоит у двери с пистолетом, готовый защищать. — Одна охота закончена, — сказала Дженна, глядя на океан. Её голос был тихим, но в нём звучала уверенность. — Но война только начинается. — Мы справимся, — ответила Эмма. — Мы всегда справлялись с этим. — Против всех пауков, — добавила Дженна, и на её губах мелькнула слабая, почти незаметная улыбка. Она взяла Дженну за руку. Пальцы Дженны были холодными на пронизывающем ветру, но живыми, и Эмма сжала их, пытаясь передать своё тепло, пытаясь сказать без слов то, что не могла выразить словами. Что они справятся, что они всегда справлялись, что они вместе и это главное, что ни один Директор, ни одна международная структура, ни один враг не сможет их сломать, пока они держатся друг за друга. Они стояли так долго, пока солнце не скрылось за горизонтом, пока небо не стало тёмно-синим, почти чёрным, и звёзды не начали проступать на нём, как первые капли дождя на сухом асфальте. Где-то далеко, в доме, продолжали работать криминалисты, собирая улики, упаковывая серверы, фотографируя каждую деталь. Где-то далеко, в городе, Мия ждала их возвращения, возможно, стоя у окна и вглядываясь в темноту. Но здесь, на краю обрыва, были только они двое и океан, который дышал, как живое существо, и звёзды, которые смотрели на них с высоты, равнодушные и вечные. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила Дженна, не поворачивая головы. — О чём? — ответила Эмма. — О том, что когда всё это закончится, когда мы найдём Директора и разрушим его империю, мы уедем куда-нибудь далеко. Например на море. И будем просто жить. Никаких погонь, никаких перестрелок, никаких расследований. Только мы, море и тишина. — Звучит как план, — сказала Эмма. — Это не план, — ответила Дженна, и в её голосе прозвучала мечтательная нотка, которую Эмма редко слышала. — Это обещание. — Тогда я запомню его, — сказала Эмма. — И заставлю тебя сдержать обещание. Дженна повернулась к ней и посмотрела ей в глаза. В её взгляде было столько любви, что у Эммы перехватило дыхание. Она наклонилась и поцеловала Дженну. Долго, медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Всю любовь, весь страх, всю надежду, всю боль, всю радость от того, что они живы. Дженна ответила на поцелуй, прижалась к ней, и на секунду Эмма забыла обо всём. О Блэке, о Директоре, о пауках, о войне, которая только начиналась. Был только этот момент. Только они. Только этот поцелуй на краю обрыва, под шум океана и светом звёзд. — Поехали домой, — сказала Эмма, когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша. — Поехали, — ответила Дженна. Они повернулись и пошли к машинам, оставляя позади дом на скале, который теперь был пуст и мёртв, как его хозяин. Впереди их ждала долгая дорога домой, к Мие, к саду с розами, к их прекрасному дому, который они построили вместе. Впереди их ждала новая охота, новые опасности и новые битвы. Но сейчас, в эту минуту, они были вместе. И этого было достаточно. Этого всегда было достаточно. Где-то далеко, за океаном, в комнате без окон, человек, чьё лицо никогда не видели, смотрел на монитор, на котором медленно гасли строки данных. Его сеть в Калифорнии была разрушена. Его офицер был мёртв. Его инвестиции были потеряны. Но он не был разгневан. Он был заинтригован. Он смотрел на фотографии двух женщин, которые разрушили его филиал, и в его глазах горел холодный, расчётливый интерес. Он знал, что однажды они встретятся. И он ждал этого дня.