Часть 15 «Осколки»

Эмма проснулась до будильника. Она открыла глаза и несколько мгновений просто лежала неподвижно, слушая тишину дома и размеренное дыхание Дженны рядом. За окном едва брезжил рассвет, и первые, ещё робкие лучи солнца пробивались сквозь шторы, отбрасывая на потолок бледные золотистые полосы, которые медленно ползли по штукатурке, как стрелки невидимых часов, отсчитывающих минуты до начала нового дня, дня, который мог стать либо ещё одним мирным утром, либо началом конца. В спальне было тихо и тепло. Воздух пах лавандой от стирального порошка, которым были выстираны простыни, и едва уловимым кокосовым ароматом шампуня Дженны, тем самым, который Эмма когда-то назвала «слишком сладким», а теперь не могла без него заснуть. Этот запах стал для Эммы запахом дома, запахом безопасности, запахом того редкого покоя, который они с таким трудом выстроили за последние месяцы и который теперь приходилось защищать с оружием в руках, потому что покой, обретённый в бою, никогда не бывает вечным. Она вспомнила, как они впервые пришли в этот пустой дом, с голыми стенами и запахом строительной пыли, с окнами, в которые дул ветер, и с дверью, которая не закрывалась до конца. Дженна тогда обвела рукой гостиную и сказала: «Здесь будет наша крепость». Эмма рассмеялась, тогда ей казалось, что крепости нужны только тем, кому есть чего бояться, но сейчас понимала, что Дженна не шутила. Она всегда говорила серьёзно, даже когда это казалось шуткой, даже когда за её словами пряталась боль, которую она никогда не показывала чужим. Дженна спала на боку, свернувшись калачиком, прижавшись спиной к боку Эммы, и от её тела исходило ровное, успокаивающее тепло, такое же, как от печи в старом доме Эмминой бабушки, где та проводила свои редкие выходные в детстве. Её волосы, всё ещё пахнущие кокосовым шампунем после вчерашнего душа, рассыпались по подушке тёмными волнами, и несколько прядей упали на лицо, прилипнув к щеке. Эмма мысленно отметила, что потом, когда Дженна проснётся, нужно будет убрать их, но сейчас не хотелось нарушать эту хрупкую, несовершенную красоту. Одна рука лежала на животе Эммы, пальцы слегка сжимали край её футболки, вцепившись в тонкую ткань с такой силой, будто от этого захвата зависела сама жизнь. Даже во сне она не хотела отпускать. Она держалась за неё, как за якорь, удерживающий её в этом мире, не дающий упасть в пропасть бесконечных кошмаров, которые преследовали Дженну. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, лишённым той вечной настороженности, которая обычно застывала в её чертах при свете дня. И синяки, которые ещё неделю назад темнели на скулах, расползаясь жёлто-фиолетовыми пятнами по вискам и подглазьям, следы от приклада, которым её ударили в последней перестрелке, теперь почти полностью сошли, оставив только лёгкую желтизну по краям, едва заметную в мягком утреннем свете. Это было напоминание о тех днях, когда они были на волосок от смерти, когда каждый вдох мог оказаться последним, а каждая секунда подарком, который нельзя было потратить впустую. Эмма смотрела на эти уходящие следы и знала, что скоро на их месте появятся новые люди, потому что война, в которую они ввязались, не заканчивается, она только делает паузы, чтобы перевести дыхание. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло, то самое, которое она ощущала каждое утро, когда просыпалась рядом с этой женщиной и понимала, что они живы, что они вместе, что они прошли через ад и выбрались вопреки всем прогнозам, всем пулям и всем, кто хотел их смерти. Она осторожно, чтобы не разбудить Дженну, высвободилась из её объятий, чувствуя, как пальцы Дженны сжались на секунду сильнее, будто даже сквозь сон тело отказывалось её отпускать. Привстала на руках, перенесла ноги на пол и нащупала тапочки, мягкие, шерстяные, связанные Дженной прошлой зимой, когда она вдруг решила, что должна научиться чему-то домашнему, и связала три пары, прежде чем получилась одна. Пол был тёплым, деревянным, их собственным, тем самым, который они выбирали вместе в строительном магазине три часа, перебирая десятки образцов, и который Дженна настояла покрыть матовым лаком, потому что глянцевый, по её словам, был слишком скользким и холодным, «как в больнице». Эмма тогда спорила, говорила, что глянцевый легче мыть, и что матовый будет собирать пыль, и что вообще это не имеет значения. Но Дженна посмотрела на неё тем особенным взглядом, после которого спорить становилось невозможно. Эмма сдалась, как сдавалась всегда, когда речь заходила о вещах, которые делали их дом настоящим. Теперь она была благодарна за это решение. Матовый пол не холодил босые ноги даже холодным утром, когда за окном ещё лежал иней, а батареи только начинали прогреваться после ночного отключения. Эмма на цыпочках вышла из спальни, прикрыла дверь и остановилась в коридоре, прислушиваясь. Из комнаты Мии не доносилось ни звука, она ещё спала, и Эмма не стала её будить. Она знала, что Мии нужно отдохнуть, что последние дни высосали из неё все силы, что она и так слишком много пережила для своего возраста. Тогда всё казалось простым и безопасным. Теперь эта простота исчезла навсегда. Эмма прошла в ванную комнату, включила свет и открыла дверь душевой кабины. Стекло было прохладным под пальцами, с матовыми разводами от высохших капель. Она включила воду, дождалась, пока та нагреется до нужной температуры, и встала под струю. Горячая вода ударила в плечи, расслабляя мышцы, смывая остатки сна и тупую, ноющую боль в пояснице, которая появилась после вчерашнего штурма. Эмма закрыла глаза и позволила себе несколько минут просто стоять, не думая ни о чём, чувствуя, как вода стекает по лицу, по шее, по груди, по животу. Она налила шампунь на ладонь, растёрла до пены и втёрла в волосы. Запах был мятным, с лёгкими нотками эвкалипта, тем самым, который она покупала уже несколько лет и который ассоциировался у неё с домом, с безопасностью, с тем редким покоем, который они находили только здесь, в этих стенах. Она смыла пену, нанесла кондиционер, подождала пару минут, снова смыла. Потом намылила мочалку. Она стояла под струёй, пока вода не начала остывать, и только тогда выключила кран. Вытерлась тёмно-синем полотенцем с вышитой монограммой. Она кинула халат и вышла из ванной. В спальне Дженна всё ещё спала, и Эмма подошла к кровати, наклонилась и легко коснулась её плеча. Дженна вздрогнула, но не проснулась сразу, только дыхание её на секунду сбилось, а потом снова выровнялось. Эмма сжала плечо сильнее и сказала, чуть громче, чем обычно, чтобы пробиться сквозь пелену сна. — Вставай, твоя очередь. Дженна открыла глаза, моргнула раз, другой, прогоняя остатки сна, и посмотрела на Эмму. В её взгляде была та самая утренняя расфокусировка, которая всегда появлялась в первые секунды после пробуждения, а потом исчезала, сменяясь холодной собранностью. Она потянулась, хрустнув позвонками, откинула одеяло и встала с кровати. Эмма смотрела, как она идёт в ванную, как её босые ноги мягко ступают по деревянному полу, как она на ходу собирает волосы в низкий хвост, чтобы не мешали умываться. Когда Дженна вышла из душа, Эмма уже оделась. Она выбрала тактический костюм, чёрный, плотно прилегающий к телу, не стесняющий движений, с множеством карманов для снаряжения. Бронежилет поверх футболки, застёгнутый туго, проверенный по всем липучкам. Кобура на поясе, глок в кобуре, запасная обойма в подсумке, нож в голенище ботинка. Волосы она собрала в тугой пучок на затылке и заколола шпильками, чтобы ни одна прядь не выбивалась, не лезла в глаза, не мешала обзору. Это была её униформа, её броня не только физическая, но и психологическая. В этом костюме она чувствовала себя неуязвимой, готовой к любой угрозе. Дженна оделась в похожем стиле. Тот же чёрный тактический костюм, тот же бронежилет, та же кобура на поясе. Только волосы она затянула в низкий хвост, завязав чёрной резинкой так туго, что кожа на висках натянулась. Она проверила пистолет, Зиг Зауэр, который носила ещё с академии, который прошёл с ней через десятки операций и который ни разу не подвёл её. Дослала патрон в патронник, поставила на предохранитель и сунула в кобуру. Её движения были быстрыми, точными, как у солдата перед боем. Эмма смотрела на неё и думала о том, как много Дженна значила для неё. Не просто напарница, не просто девушкой, а часть её самой, та половина, без которой она переставала быть целой. Они спустились на кухню. Эмма включила кофеварку, и та заурчала, зашипела и начала выпускать пар, наполняя кухню ароматом свежего кофе, цикория и шоколада. Она налила кофе в две кружки, большую, керамическую, тёмно-синюю с отбитым краем для себя, и маленькую, белую с надписью FBI для Дженны. Дженна добавила в свою кружку молока, размешала ложкой и села за стол. Они пили кофе молча, глядя в окно на мокрый после ночного дождя сад. Розы, которые всё ещё цвели, несмотря на позднюю осень, блестели от капель росы, и их алые бутоны ярко выделялись на фоне серого неба. Мия спустилась через несколько минут. Она была заспанная, в пижамных штанах и свободной футболке, которая была ей велика и которую она, кажется, позаимствовала из шкафа Дженны. Волосы её были растрёпаны, глаза ещё не полностью открыты, но она уже улыбалась той самой утренней улыбкой, которая делала её похожей на сестру. Она взяла с полки свою кружку, налила себе кофе, добавила молока, насыпала сахара и села рядом с Дженной, прижавшись плечом к её плечу. Эмма заметила, как Мия бросила быстрый взгляд на её поясную кобуру, и как на секунду её улыбка померкла, но тут же вернулась. Мия привыкала к тому, что оружие стало частью их быта. Это пугало Эмму больше, чем сами перестрелки. — Доброе утро, — сказала Мия, делая первый глоток. — Доброе утро, — ответила Дженна, целуя её в макушку. — Доброе утро, — сказала Эмма, поднимая свою кружку в приветственном жесте. Они сидели в тишине несколько минут, наслаждаясь этим редким моментом покоя, который был таким хрупким и таким драгоценным. Эмма смотрела на них, на Дженну и Мию, и думала о том, как сильно они изменились за последние дни. Мия больше не была той испуганной студенткой, которая приехала сделать сюрприз сестре и попала в эпицентр войны. Она стала частью этой семьи, частью этой борьбы, и Эмма знала, что она не отступит, что бы ни случилось. Дженна больше не была той замкнутой, холодной женщиной, которую Эмма впервые увидела на совместном совещании два года назад. Она стала мягче, уязвимее, но в то же время сильнее, чем когда-либо. Эта перемена пугала и восхищала Эмму одновременно. Телефон Эммы завибрировал на столе, разорвав тишину резким, настойчивым жужжанием. Она взяла его, посмотрела на экран. Сообщение от Сэм. Короткое, всего несколько строк, написанных тем сухим, деловым языком, которым Сэм всегда пользовалась, когда сообщала что-то важное. Эмма прочитала его, и кровь застыла в её жилах. Датчики периметра, которые они установили после той ночи, когда кто-то пытался поджечь дом, сработали. Кто-то лезет через сад, со стороны старого дуба, обходя камеры. Четыре тепловые сигнатуры двигаются к дому. Эмма выругалась, длинно и изощрённо, с использованием слов, которых не было в полицейском уставе. Дженна, увидев её лицо, сразу всё поняла и встала из-за стола, её рука уже тянулась к кобуре. Эмма видела, как изменилось выражение её лица, как оно из спокойного и расслабленного стало жёстким, собранным, готовым к бою. Так меняется лицо человека, который слышит сигнал тревоги и знает, что сейчас начнётся ад, и которому есть что терять. — Мия, — сказала Эмма, и голос её был резким, как пощёчина. — Иди в ванну и заперись там. Забаррикадируй дверь стулом и не выходи, пока я не скажу. Ни при каких обстоятельствах. Ты меня поняла? Мия побледнела, но не стала спорить, не стала задавать лишних вопросов. Она просто кивнула, схватила свой телефон со стола и побежала наверх, перепрыгивая через ступеньки. Эмма слышала, как она захлопнула дверь ванной, как задвинула задвижку, как что-то тяжёлое, возможно, тот самый деревянный стул, который стоял в коридоре, придвинула к двери. Убедившись, что Мия в относительной безопасности, Эмма схватила пистолет, сняла его с предохранителя и встала у окна гостиной, прижавшись спиной к стене и выглядывая наружу сквозь щель в шторе. Её сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Руки никогда не дрожали перед боем. Это было её преимуществом и её проклятием одновременно. Четыре тени двигались через сад. Они перелезали через забор, пригибаясь, используя кусты роз как укрытие. Эмма видела их силуэты, размытые утренним туманом, который стелился над травой, но достаточно чёткие, чтобы понять, что они вооружены. У двоих были автоматы, компактные, похожие на пистолеты-пулемёты, у третьего дробовик с укороченным стволом, у четвёртого пистолет с глушителем. Они двигались слаженно, как хорошо обученная команда, и Эмма поняла, что это не случайные грабители. Это были люди из банды пауков. Люди, которые пришли закончить то, что не смогли закончить их предшественники. Она вспомнила, как Сэм предупреждала их, что этот директор пауков не прощает неудач, что он всегда посылает вторую волну, третью, четвёртую, пока не добьётся своего. Первый выстрел Эмма сделала сквозь стекло. Пуля разбила окно, осыпав подоконник дождём из осколков, которые зазвенели, падая на деревянный пол, и попала налётчику в грудь. Он рухнул в кусты роз, даже не вскрикнув, только глухой удар тела о землю разнёсся в утренней тишине. Остальные трое сразу открыли ответный огонь. Пули застучали по стенам дома, выбивая щепки из деревянной обшивки, разбивая остатки стекла в окне, застревая в штукатурке с глухим, влажным звуком. Эмма отпрянула от окна, прижалась спиной к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, заглушая все остальные звуки. Дженна заняла позицию у входной двери, держа пистолет обеими руками и целясь в дверной проём, готовая встретить тех, кто попытается войти. Входная дверь слетела с петель от удара тарана. Тяжёлого, металлического, который налётчики принесли с собой и который разнёс деревянную раму в щепки, разлетевшиеся по всей прихожей. Первый ворвавшийся налётчик влетел в прихожую, держа автомат наперевес, и Дженна выстрелила ему в грудь. Пуля попала точно в центр массы, и налётчик рухнул на пол, выронив оружие, которое отлетело в угол и закрутилось на полу, как волчок. Второй налётчик попытался прорваться следом, стреляя короткими очередями, и пули прошли в опасной близости от головы Дженны, заставив её отшатнуться за угол стены. Эмма выстрелила ему в плечо, целясь в промежуток между бронежилетом и рукавом, и он пошатнулся, но не упал, удержавшись на ногах благодаря адреналину, который бушевал в его крови. Он сцепился с Дженной в рукопашной, пытаясь дотянуться до её горла свободной рукой, пока вторая, раненая, висела плетью. Дженна блокировала его удары, отбивая их предплечьем и локтем, и Эмма, выждав момент, когда налётчик открылся, ударила его рукояткой пистолета в затылок. Тяжёлый, глухой удар, от которого у неё самой заныла рука, и налётчик рухнул на пол, затихнув. Дженна тяжело дышала, прижимая руку к ушибленному боку, но в её глазах не было страха, только холодная, собранная решимость. Эмма знала это выражение. Оно означало, что Дженна готова умереть, но не отступить. И это знание наполняло Эмму одновременно гордостью и ужасом. Ещё двое налётчиков, оставшиеся снаружи, поняли, что атака захлебнулась, и бросились к чёрному внедорожнику, который стоял у дороги, метрах в тридцати от дома. Эмма выбежала на крыльцо, не чувствуя холода, не чувствуя боли в простреленном плече, которое саднило после отдачи, и, прицелившись, выстрелила в заднее колесо внедорожника. Пуля попала точно в диск, пробив резину и покорёжив металл. Внедорожник, уже набиравший скорость, вильнул, потерял управление и врезался в бетонный столб линии электропередач. Удар был такой силы, что капот смялся в гармошку, а лобовое стекло покрылось паутиной трещин. Последний налётчик, тот, что не успел забраться в машину, побежал по улице, петляя между припаркованными автомобилями и перепрыгивая через мусорные баки, которые ещё не успели вывезти. Дженна сорвалась за ним. Эмма видела, как она бежит, пригибаясь, держа пистолет наготове, как её хвост развевается на ветру, как она перемахивает через препятствия с грацией, которой мог бы позавидовать любой спринтер. Она побежала следом, чувствуя, как сердце колотится в груди, как лёгкие горят от холодного утреннего воздуха, как ноги гудят от напряжения, но не сбавляя темпа. Они преследовали налётчика три квартала, через переулки, мимо перевёрнутых мусорных баков, из которых вываливались пакеты с отходами, мимо спящих домов, жители которых даже не подозревали, что прямо сейчас, в нескольких метрах от их окон, происходит охота. Эмма на секунду отвлеклась и подумала о том, как странно устроен мир. Одни люди пьют утренний кофе и смотрят новости, а другие бегут с пистолетами по мокрому асфальту, чтобы убить или быть убитыми. Налётчик нырнул в узкий проулок между двумя кирпичными зданиями, заставленный пустыми ящиками и какими-то ржавыми трубами, и там, поняв, что не уйдёт, развернулся и выхватил нож. Длинное лезвие блеснуло в свете утреннего солнца, которое уже начало подниматься над крышами домов, отбрасывая на мокрый асфальт длинные, причудливые тени. Он сделал выпад, целясь Дженне в живот, и Дженна, не колеблясь ни секунды, выстрелила ему в бедро. Пуля прошла навылет, раздробив кость и порвав мышцы, и налётчик рухнул на колени, выронив нож, который со звоном упал на асфальт и откатился в сторону. Он попытался дотянуться до ножа здоровой рукой, хрипя что-то неразборчивое сквозь стиснутые зубы, но Дженна выстрелила снова, на этот раз целясь в рукоятку ножа, и выбила его из пальцев налётчика. Нож отлетел к стене, зазвенев о кирпич, и замер в луже грязной воды, которая натекла из переполненного водостока. Налётчик рухнул на бок, прижимая раненое бедро рукой, и из его горла вырвался низкий, животный стон, полный боли и отчаяния. Эмма подбежала, тяжело дыша, и на секунду замерла, глядя на него. Ему было лет двадцать пять, не больше. Его лицо было искажено болью, но в глазах горела ненависть, чистая, незамутнённая, та самая, которая превращает людей в монстров. — Не двигаться, — закричала Дженна, подходя ближе и держа пистолет направленным в голову налётчика. — Руки за голову, лицом вниз. Налётчик не подчинился. Он лежал на боку, прижимая раненое бедро рукой, и хрипел что-то сквозь сжатые зубы. Эмма, подоспевшая через несколько секунд, заломила ему руки за спину и защёлкнула наручники, туго, до боли в костяшках. Он продолжал хрипеть, и Эмма наклонилась ближе, чтобы разобрать слова. — Он вас достанет, — прохрипел он. Его глаза были налиты кровью, на губах выступила пена, смешанная с кровью из прокушенного языка. — Он вас всех блять достанет. Вы не знаете, с кем связались. Вы думаете, что победили, но вы даже не представляете, кто на вас охотится. Он не человек, он тень. И он сука везде, и он вас всех убьёт. Он уже знает, где вы спите, что едите, о чём думаете. Он наблюдает за вами через каждую камеру, через каждый телефон, через каждое окно. Вы никогда не скроетесь от него. — Кто он блять? Говори! — спросила Эмма, поднимаясь на ноги и вытирая руки о штаны. — Ковач. Эмма усмехнулась, после набрала номер скорой, коротко описала ситуацию, продиктовала адрес и приказала выслать две машины. Одну для налётчика с огнестрельным ранением, вторую для того, что лежал в кустах роз с пулей в груди. Потом она крикнула Дженне принести аптечку из багажника машины. Дженна сбегала к дому, лавируя между перевёрнутыми баками и обломками, оставшимися после погони, и вернулась через пару минут с красным пластиковым чемоданчиком, на котором белыми буквами был нарисован белый крест посередине. Она поставила его на асфальт рядом с налётчиком, открыла замки, откинула крышку. Внутри были бинты, жгуты, антисептики, ножницы, обезболивающее, всё, что могло понадобиться в полевых условиях. Эмма мысленно поблагодарила себя за то, что они с Дженной всегда держали аптечку в машине. Эмма опустилась на колени рядом с раненым, открыла аптечку, достала упаковку нитриловых перчаток, разорвала её и натянула перчатки на руки. Только после этого она взяла жгут с пластиковой застёжкой и наложила его выше раны, на середину бедра, туго затянув, пока кровь не остановилась. Она проверила пульс на щиколотке, слабый, нитевидный, но присутствующий, и удовлетворённо кивнула. Налётчик будет жить, по крайней мере, до допроса. Потом она достала бинт, наложила тугую повязку поверх жгута, закрепила её лейкопластырем и поднялась на ноги. Её колени были мокрыми от утренней росы, руки в перчатках испачканы в крови, но она не обращала на это внимания. Кровь была частью её работы, частью её жизни, и она давно перестала её бояться. Она боялась только одного, что однажды эта кровь окажется кровью Дженны или Мии. Скорая приехала через десять минут. Две белых машины с красными крестами на бортах, мигая синими и красными огнями и завывая сиренами. Медики быстро и профессионально погрузили носилки с раненым налётчиком в одну из машин, проверили его показатели, подключили капельницу с физраствором и захлопнули задние двери. Второго налётчика, того, что лежал в кустах роз, тоже погрузили, но он был уже мёртв, пуля попала точно в сердце, и медик только покачал головой, накрывая тело простынёй. Двоих оставшихся, тех, что были в прихожей, забрала полицейская машина, приехавшая следом. Один был мёртв, второй оглушён и обезоружен. Эмма вытерла руки о штаны, размазывая кровь по ткани, и кивнула Дженне. Она чувствовала странную пустоту внутри, ту самую, которая всегда наступала после боя, когда адреналин уходил и оставалась только тяжесть в руках и ногах. — Поехали за ними. Он может что-то знать. По дороге в больницу Эмма сидела за рулём, а Дженна на пассажирском сиденье листала что-то в своём телефоне, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Эмма включила ближний свет, хотя солнце уже поднялось, и выехала на основную трассу. В машине было тихо, только шум мотора и редкие гудки других машин. Эмма нарушила молчание первой. — Думаешь, он заговорит? — Нет, — ответила Дженна, даже не поднимая головы от экрана. — Но попытаться стоит. Ковач слишком хорошо их тренирует. Они скорее умрут, чем скажут хоть слово. — Тогда зачем мы едем? — Затем, что иногда достаточно одного взгляда. Иногда они ошибаются. Иногда боль делает их слабыми. И иногда, — Дженна подняла глаза и посмотрела на Эмму, — Иногда они боятся не Ковача, а того, что будет после того, как они предадут его. Но если мы покажем им, что Ковач не всесилен, что мы можем их защитить, может быть, мы что-то вытянем. Эмма задумалась. В словах Дженны была своя логика, но она сомневалась, что это сработает. Ковач был не просто преступником. Он был системой, целой сетью, которая опутывала город. И вырвать из неё хотя бы одну нить было почти невозможно. Она вспомнила своё первое дело против организованной преступности. Тогда она была ещё новичком, зелёным детективом, который верил, что правда всегда побеждает. Сейчас она знала, что правда часто проигрывает. Но она также знала, что если не пытаться, то проигрыш неизбежен. В больницу они приехали через двадцать минут. Эмма заглушила двигатель на парковке для персонала, и они молча поднялись на третий этаж, в хирургическое отделение. К тому моменту, когда они дошли, носилки с раненым уже скрылись за двойными дверьми. Эмма и Дженна ждали в коридоре, сидя на пластиковых стульях, которые были привинчены к полу и от которых пахло хлоркой и антисептиком. Коридор был длинным, пустым, с бледно-зелёными стенами и ярким люминесцентным светом, который резал глаза и отбрасывал резкие тени на лица. Дженна ходила вдоль стены, меряя шагами расстояние от двери операционной до окна и обратно. Её каблуки ботинок глухо стучали по линолеуму, и этот ритмичный звук был единственным, что нарушало тишину. Эмма сидела на стуле, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку на стене, где кто-то нацарапал ручкой чьи-то инициалы, заключённые в сердце. Она думала о Мии, о том, как она там одна, в пустом доме, с разбитой дверью и следами пуль на стенах. Она достала телефон и написала Мии сообщение. Эмма: Мия, мы в больнице. Всё под контролем. Ты как там? Ответ пришёл через минуту. Мия: Я в порядке. Забаррикадировалась в ванной. Страшно, но терпимо. Возвращайтесь скорее. Эмма прочитала сообщение три раза, пытаясь уловить между строк настоящие эмоции Мии. Она знала, что Мия пишет «терпимо», а на самом деле сидит на полу ванной, обхватив колени руками, и плачет, но не позволяет себе разреветься, потому что взрослые женщины не плачут, когда их дом обстреливают. Эмма хотела написать что-то ободряющее, но не нашла слов. Вместо этого она написала. Эмма: Мы скоро будем. Держись. Она убрала телефон. Пока они ждали, к ним подошёл следователь из местного отдела. Это был мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и мятым пиджаком. Он представился, задал несколько формальных вопросов о перестрелке, сделал пометки в блокноте и ушёл, оставив после себя запах дешёвого табака и безразличия. Эмма не любила таких следователей. Они делали свою работу формально, без души, без желания докопаться до истины. Но она понимала, что не все могут выкладываться на сто процентов каждый день. Иногда усталость побеждает. Через час вышел хирург. Высокий, седой мужчина в зелёном хирургическом костюме, с маской, спущенной на подбородок, и в шапочке, покрывавшей его волосы. Его лицо было уставшим, но спокойным, и Эмма сразу поняла, что новости хорошие. — Операция прошла успешно, — сказал он, снимая перчатки и бросая их в урну у двери. — Пациент стабилен. Мы извлекли пулю, она прошла навылет и раздробила бедренную кость в нескольких местах. Он потерял много крови, но мы восстановили объём. Сейчас он в реанимации, под наблюдением. Через пару часов его можно будет допросить, но будьте осторожны. Он ещё слаб, и любое потрясение может вызвать рецидив кровотечения. — Спасибо, доктор, — сказала Дженна, и в её голосе прозвучала искренняя благодарность. — Мы будем осторожны. Обещаю. Пока налётчик был в реанимации, они снова ждали. Эмма заказала два кофе в автомате на первом этаже. Кофе был отвратительным, горьким, слишком горячим и пахнущим пластмассой. Но она выпила его, потому что нужно было чем-то занять руки и мысли. Дженна свой кофе не тронула. Она стояла у окна, глядя на серое небо, и о чём-то думала. Эмма подошла к ней, встала рядом. — О чём ты думаешь? — О том, сколько ещё таких налётчиков у Ковача. О том, когда это закончится. О том, что мы не можем вечно жить в осаждённой крепости. — Мы найдём его, — сказала Эмма. — Я знаю, — ответила Дженна. — Но я боюсь не того, что мы не найдём. Я боюсь того, что мы найдём. Эмма не знала, что ответить. Она понимала, что имела в виду Дженна. Иногда враг, которого ты ищешь, оказывается страшнее, чем ты мог себе представить. Иногда победа над ним ломает тебя больше, чем поражение. Через два часа врач позвал их и они пошли за ним. Они зашли к налётчику. Правую руку его приковали наручниками к поручню больничной койки, туго, чтобы он не мог дотянуться до капельницы или до собственного горла. У дверей выставили охрану, двоих полицейских в форме, которые стояли навытяжку и смотрели прямо перед собой, положив руки на автоматы. Эмма и Дженна вошли в палату. Налётчик лежал на койке, бледный, как простыня, которой он был укрыт. Его лицо было покрыто каплями пота, глаза ввалились, но он улыбался. Это была странная, кривая улыбка человека, который знает что-то, чего не знают они, и это знание доставляет ему извращённое удовольствие. — Как вы себя чувствуете? — спросила Эмма, садясь на стул рядом с койкой и доставая блокнот и ручку. — Вам что-нибудь нужно? Воды? Обезболивающего? Вы можете попросить, и мы это предоставим, если вы будете сотрудничать. Налётчик молчал. Он лежал, глядя в потолок, и улыбался своей странной, отстранённой улыбкой, будто всё происходящее его не касалось. Эмма задала ему ещё несколько вопросов. «Кто вас послал? Сколько людей у Ковача? Где он находится? Какие планы у вашей организации? Где следующая цель? Как они узнали про дом? Есть ли ещё группы захвата?» Налётчик не отвечал. Он просто лежал и молчал, иногда переводя взгляд с Эммы на Дженну и обратно, и его улыбка становилась шире, почти издевательской. Эмма чувствовала, как внутри закипает ярость, но сдерживалась, потому что знала, что этот человек прошёл через такую подготовку, которая делает обычные методы допроса бесполезными. Ковач брал не дураков. Он брал фанатиков. Дженна подошла ближе, села на край кровати и посмотрела налётчику прямо в глаза. Её взгляд был тяжёлым, почти гипнотическим. Она заговорила тихо, спокойно, почти ласково, как говорят с ребёнком или с раненым зверем. — Ты знаешь, что Ковач не придёт за тобой. Что для него ты расходный материал. Он уже забыл твоё имя. Он уже нашёл кого-то на твоё место. А мы, — она сделала паузу, — Мы можем дать тебе защиту. Другой город, другую жизнь. Только назови место, где он прячется. Налётчик на секунду замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, но тут же исчезло. Он снова улыбнулся своей кривой улыбкой и прохрипел, едва шевеля губами, те самые слова, которые Эмма уже слышала от него в переулке. — Ковач вас достанет. Вы не представляете, на что он способен. Он не такой, как Холлидей или Блэк. Он хуже. Гораздо хуже. И он уже знает о вас. Он уже готовит свой ответ. Вы думаете, что охотитесь на него, но это он охотится на вас. Всегда он. Вы просто добыча для него, которая ещё не поняла, что уже мертва. Эмма захлопнула блокнот, резко, так, что звук эхом разнёсся по палате, и встала со стула, чувствуя, как внутри бурлит разочарование и злость. Дженна задержала на налётчике долгий, изучающий взгляд, будто пыталась найти в его лице ответы на вопросы, которые он отказался давать. Потом она повернулась и вышла в коридор. Эмма вышла следом, закрыв за собой дверь и кивнув охране. Она знала, что этот допрос был бесполезен, но надеялась на чудо. Чуда не случилось. В коридоре было тихо и пусто. Только где-то далеко, в другом крыле больницы, слышался приглушённый голос медсестры, вызывающей кого-то по громкой связи, да мерно гудел автомат с газировкой, стоящий в углу. Дженна стояла у окна, скрестив руки на груди и глядя на улицу, на серое небо, на голые ветви деревьев, которые раскачивались на ветру. Её лицо было каменным, но Эмма видела, как напряжены мышцы её челюсти, как в её глазах загорается холодный, опасный огонь. Этот огонь Эмма видела только дважды за всё время их знакомства. Оба раза перед тем, как Дженна делала нечто, что меняло ход войны. В этот момент зазвонил телефон Эммы. На экране высветилось имя Сэм. Эмма приняла вызов. — Слушай, — сказала Сэм без приветствия. — Я проверила машину, на которой они приехали. Номера украдены, но VIN-код сохранился. Машина числится за подставной фирмой, которая, в свою очередь, связана с компанией, зарегистрированной в офшоре. Я копнула глубже. Деньги идут через цепочку из семи банковских счетов, но я нашла конечную точку. — Какую? — спросила Эмма, прижимая трубку плотнее к уху. — Склад в промзоне на окраине города. Арендован на имя ООО «ТрансЛогистик», но реальный владелец человек, который трижды менял имя за последние десять лет. Я скинула координаты на твою почту. — Спасибо, Сэм. Ты лучшая. — Знаю, — ответила Сэм и отключилась. Эмма повернулась к Дженне. — У нас есть адрес. Склад в промзоне. Завтра туда едем. Дженна кивнула, и в её глазах огонь разгорелся ярче. — Хорошо, — сказала Дженна. Её голос был ровным, слишком ровным, тем самым спокойствием, которое появляется, когда эмоций так много, что они перестают быть эмоциями и становятся оружием. Они вышли из больницы, сели в машину и поехали домой. По пути Эмма заехала в круглосуточный магазин и купила бутылку красного вина, хлеб, сыр и шоколад. Она не знала, зачем это сделала. Может быть, потому что хотелось почувствовать себя обычным человеком, который покупает продукты для ужина, а не полицейским, который только что пережил перестрелку. Кассирша, молодая девушка с розовыми волосами и пирсингом в носу, улыбнулась ей и сказала: «Хорошего вечера». Эмма кивнула и вышла. Домой они вернулись затемно. Солнце уже село за горизонт, и небо стало тёмно-синим, почти чёрным, с редкими звёздами, которые только начинали проступать на востоке. Дверь была временно заколочена фанерой, которую Эдди прибил, пока они были в больнице, и которая теперь глухо постукивала на ветру. Окно в гостиной, разбитое выстрелом, было заклеено полиэтиленовой плёнкой. Мия разогрела ужин, тот самый грибной суп, который она варила по бабушкиному рецепту и который стал для них символом дома, безопасности, возвращения. На столе стояли тарелки, вилки, ножи, салфетки, и свеча горела в центре, отбрасывая мягкий, колеблющийся свет на их лица. Они поели молча. Никто не хотел говорить о том, что произошло сегодня утром, о налётчиках, о перестрелке, о Коваче, чьё имя повисло в воздухе, как дамоклов меч. Они просто ели, чувствуя, как тепло супа разливается по телу, прогоняя холод и усталость этого бесконечного дня. Эмма поймала себя на мысли, что грибной суп Мии пахнет именно так, как пахло её детством. Бабушкина кухня, дрова в печи, тихие вечера без войн и пистолетов. Этот запах одновременно успокаивал и причинял боль. После ужина Дженна пошла в душ. Эмма слышала, как зашумела вода, как Дженна тихо застонала, когда горячие струи коснулись её ушибленных рёбер. Она подождала пару минут, потом взяла чистую повязку, бинт, антисептик и вошла в ванную. Дженна стояла в душевой кабине, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и вода стекала по её спине, по плечам, по бокам, где уже начали проступать синяки после сегодняшней рукопашной. Эмма помогла ей выйти, усадила на край ванны, сняла старую повязку, которая пропиталась кровью и осмотрела рану на боку. Неглубокая царапина, оставленная ножом налётчика, который всё-таки достал Дженну в первые секунды схватки. Эмма обработала её антисептиком, наложила свежую повязку, закрепила пластырем и поцеловала Дженну в плечо, чуть выше повязки. — Заживает, — сказала она. — Через пару дней будешь как новенькая. — Спасибо, — ответила Дженна, беря её за руку и сжимая пальцы. — За то, что была рядом. За то, что выстрелила первой. За то, что не дала мне умереть. — Это моя работа, — усмехнулась Эмма. — И не только работа. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в этом взгляде было всё. Страх, любовь, усталость, надежда. Потом Дженна отвела глаза и тихо сказала. — Я боюсь не за себя. Я боюсь за Мию. И за тебя. Если с тобой что-то случится, я не знаю, что буду делать. — Со мной ничего не случится, — ответила Эмма. — Я обещаю. И с Мией тоже Она знала, что это обещание она не может сдержать. Но Дженне нужно было его услышать. И Эмма его произнесла. Эмма ополоснулась сама, быстро, без обычного утреннего ритуала, просто чтобы смыть с себя кровь, пот и грязь этого дня. Она стояла под горячей водой, закрыв глаза, и чувствовала, как напряжение медленно отпускает её плечи, как мышцы расслабляются, как дыхание становится глубже и ровнее. Она думала о том, что сегодня они выжили. Сегодня повезло. А что будет завтра? Послезавтра? Когда закончится эта война? И закончится ли вообще? Потом она вытерлась, надела чистую футболку, которая пахла стиральным порошком с лавандой, и вышла из ванной. В спальне было темно, только лунный свет проникал сквозь шторы, отбрасывая на пол длинные серебристые полосы. Дженна уже лежала в кровати, на боку, свернувшись калачиком и прижимая к себе край одеяла. Эмма легла рядом, выключила ночник, оставив только лунный свет, и обняла Дженну, прижав её к себе. Дженна уткнулась носом в её шею, и Эмма почувствовала, как её тело дрожит, мелкой, едва заметной дрожью, которую невозможно было остановить, как ни старайся. Это была не дрожь страха. Это была дрожь усталости, накопившейся за многие дни, и дрожь облегчения от того, что сегодня они остались живы. Они лежали в тишине несколько минут, слушая, как за окном шумит ветер, как где-то далеко лает собака, как тикают часы на стене, отсчитывая секунды до рассвета. Эмма гладила Дженну по спине, по позвоночнику, по лопаткам, и чувствовала, как её дыхание постепенно становится ровнее, как мышцы расслабляются, как она наконец позволяет себе просто быть, не думая о завтрашнем дне. В какой-то момент Эмма заметила, что Мия стоит в дверях спальни, прислонившись к косяку, и смотрит на них. В её глазах блестели слёзы, но она улыбалась. — Всё хорошо, Мия, — тихо сказала Эмма. — Иди спать. Мия не ушла. Она вошла в комнату, села на край кровати и посмотрела на них обеих. Несколько секунд она молчала, потом сказала. — Я хочу научиться стрелять. Эмма и Дженна переглянулись. — Зачем? — спросила Дженна. — Чтобы защищать себя. Чтобы не быть обузой. Чтобы, если вы будете в опасности, я могла помочь. Эмма вздохнула. Она хотела сказать, что это не нужно, что Мия не должна втягиваться в эту войну, что она должна оставаться гражданской. Но она понимала, что Мия права. В мире, где каждый день может стать последним, умение защищать себя это не роскошь, а необходимость. — Хорошо, — сказала Дженна. — Завтра начнём тренировку. Мия кивнула, наклонилась, поцеловала сначала Дженну в щёку, потом Эмму в лоб, и вышла из комнаты. Эмма закрыла глаза и провалилась в сон. За окном луна поднялась выше, отбрасывая серебристый свет на сад, на розы, которые всё ещё цвели, на старый дуб, который уже почти сбросил листву. Ветер стих и наступила тишина. Где-то далеко, в темноте, человек по имени Ковач, или тот, кто скрывался за этим именем, смотрел на мониторы, на которых медленно гасли строки данных, и ждал. Он знал, что охота на него только началась. Знал, что две женщины, чьи лица сейчас горели на его мониторах, не остановятся, пока не найдут его. И он был готов к долгой игре, к долгой войне, к тому, что его противник сильнее, чем он думал. Но он не боялся. Потому что страх был не в его природе. В его природе была только холодная, расчётливая ненависть к тем, кто осмелился встать у него на пути. Он нажал кнопку на пульте, и один из мониторов загорелся ярче, показывая спутниковый снимок их дома на Лейквью-роуд. Ковач улыбнулся той же кривой улыбкой, что и его подчинённый в больнице. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на ночной город. Огни небоскрёбов мерцали вдали, как звёзды, упавшие на землю. Где-то там, в одном из домов, спали две женщины, которые думали, что охотятся на него. Но он был охотником. И всегда был им. А в доме уже спали Эмма и Дженна, в обнимку, укрывшись тёплым одеялом, и улыбались во сне. Потому что они знали, что бы ни случилось завтра, сегодня они были вместе. Даже когда вокруг стреляют, даже когда мир рушится, даже когда неизвестность смотрит им в лицо.