Часть 16 «Дрожь облегчения»

Рассвет пришёл тихо. Без стука. Без ультиматума и без той серой, давящей тяжести, которая сопровождала их последние дни. Он просто наступил. Мягким, почти ласковым светом, просочившись сквозь щели в шторах, которые они вчера забыли задёрнуть до конца. Свет упал на пустые стены спальни. На новый деревянный пол, который они выбирали вместе. На смятые простыни, пахнущие лавандой от стирального порошка. На спутанные волосы Дженны, рассыпавшиеся по подушке. На голое плечо Эммы, которое торчало из-под одеяла. В комнате было тихо. Только едва слышное тиканье часов на стене и ровное, глубокое дыхание Дженны рядом. Эмма открыла глаза. Она не стала считать трещины на потолке. Их больше не было. Потолок был гладким, свежепокрашенным, без единой трещины, которую она могла бы изучить за бессонные ночи, как делала раньше, когда страх не давал спать, а тишина давила на уши. Вместо этого она медленно повернула голову и посмотрела на Дженну. Та спала на боку, свернувшись калачиком, прижавшись спиной к её боку. Одна рука Дженны лежала на животе Эммы, пальцы слегка сжимали край её футболки. Даже во сне она не хотела отпускать. Даже во сне она держалась за неё, как за якорь, удерживающий её в этом мире. Её волосы пахли кокосовым шампунем и лёгкой горчинкой вчерашнего дня. Тем особенным запахом, который остаётся на коже после перестрелки, после страха, после адреналина. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло. То самое. Которое она ощущала каждое утро, когда просыпалась рядом с этой женщиной и понимала: они живы. Они вместе. Они прошли через ад и выбрались вопреки всему. Она осторожно, чтобы не разбудить Дженну, высвободилась из её объятий. Чувствуя, как пальцы Дженны сжались на секунду сильнее. Будто даже сквозь сон тело отказывалось её отпускать. Будто где-то в подсознании Дженна боялась, что Эмма исчезнет, растворится в утреннем свете, станет ещё одной потерей. Эмма замерла на мгновение, давая Дженне успокоиться. Потом привстала на руках, перенесла ноги на пол и нащупала тапочки. Эмма на цыпочках вышла из спальни, прикрыла дверь и остановилась в коридоре, прислушиваясь. Из комнаты Мии не доносилось ни звука. Она ещё спала. Эмма не стала её будить. Она знала, что Мии нужно отдохнуть. Что последние дни высосали из неё все силы. Что она и так слишком много пережила для своего возраста. Эмма почувствовала, как в груди заскребло привычное чувство вины. Она покачала головой, прогоняя его, и пошла вниз. Она спустилась по лестнице, стараясь не наступать на скрипучие ступеньки. Она знала их все наизусть. Третья снизу скрипит громче всего — когда-нибудь нужно будет смазать петли, но всё никак не доходят руки. Седьмая почти не слышна — на неё можно наступать смело. Двенадцатую можно обойти справа, если прижаться к стене и перенести вес на носок. Тело помнило то, что голова уже давно не контролировала. Она прошла на кухню, открыла окно. Холодный утренний воздух ворвался внутрь и ударил ей в лицо, заставив кожу покрыться мурашками. Он принёс с собой запах мокрой листвы, прелой земли и чего-то горьковатого, почти сладкого, того особенного запаха сентября, когда лето уже умерло, но зима ещё не родилась. Эмма глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются этим свежим, чистым воздухом. Как напряжение в плечах немного отпускает. Как улыбка возвращается на её лицо. Тонкая, едва заметная, но улыбка. Она вспомнила, как много лет назад, когда она только начинала работать в полиции, её напарник сказал ей странную вещь. Он сказал, что она поймёт, что нашла своё место, когда проснётся однажды утром и не захочет никуда уходить. Тогда она не поняла. Теперь поняла. Это место было здесь. В этом доме и с этой женщиной. Эмма включила кофеварку. Та заурчала, зашипела, начала выпускать пар. Сначала тонкой струйкой, потом гуще, наполняя кухню ароматом свежего кофе, цикория и шоколада. Она прислонилась бедром к столешнице, скрестила руки на груди и уставилась в окно. Солнце поднималось всё выше. Его лучи падали на мокрую после ночного дождя траву, и капли росы загорались, как маленькие бриллианты. На кусты роз, чьи алые бутоны казались почти чёрными на фоне золотистого света. На старый дуб, который уже почти сбросил листву — голые ветви тянулись к небу, как корявые пальцы, как молитва. Где-то вдалеке проснулись птицы. Их щебетание смешивалось с тихим шорохом листьев, которые ветер срывал с деревьев и кружил в воздухе, прежде чем бросить на землю. Кофе сварился. Эмма налила его в большую, керамическую, тёмно-синюю с отбитым краем кружку. Кофе был горьким, как эта война, в которую они ввязались. Горький, как терять людей, которых ты любишь. Горький, как надежда, которая иногда кажется такой недосягаемой. Она стояла у окна, пила кофе и смотрела, как сад постепенно просыпается. Как капли росы блестят на лепестках роз. Как первые лучи солнца пробиваются сквозь облака. Как мир вокруг живёт своей обычной, размеренной жизнью — не зная и не желая знать о том, что где-то две женщины готовятся к последнему бою. Через полчаса на лестнице послышались шаги. Лёгкие, быстрые, почти бегущие. Эмма повернула голову. В дверях кухни стояла Мия. Она была уже одета. Не в пижаму, как обычно в это время, а в спортивные штаны и свободную футболку. Волосы были собраны в высокий хвост, перетянутый чёрной резинкой. Её лицо было свежим, румяным, без единого следа вчерашней усталости. Она зевнула, потянулась, хрустнув позвоночником. Сначала в одну сторону, а потом в другую. И улыбнулась. Улыбка была тёплой, почти домашней. Эмма на секунду почувствовала себя почти нормальной. — Доброе утро, — сказала Мия, проходя к холодильнику. Она открыла дверцу, достала коробку с молоком. Налила себе в кружку — белую, с надписью «Лучшая сестра на свете». Добавила кофе из кофеварки. Насыпала сахара — две ложки, с горкой, как она любила. Размешала ложкой, которая со звоном стукнула о края керамики. — Доброе утро, — ответила Эмма, поднимая свою кружку в приветственном жесте. — Дженна ещё спит? — Да. Она устала. После вчерашнего нужно выспаться. — Я выспалась, — сказала Мия, садясь за стол и поджимая под себя ноги. Она обхватила кружку обеими руками, впитывая тепло в ладони. Её пальцы были длинные, с коротко стрижеными ногтями, без лака и чуть красноватыми. То ли от холода, то ли от того, что она только что умылась ледяной водой. — Мне приснился хороший сон, — продолжила Мия, делая глоток. — Нам приснился дом. Тот самый, в котором мы жили с мамой, когда я была маленькой. Помню, как пахло пирогами по утрам. И как Дженна учила меня кататься на велосипеде. Я тогда упала и разбила коленку, а она не плакала. Просто взяла меня за руку и отвела домой. У неё всегда были холодные руки. Даже летом. Эмма смотрела на неё и думала о том, что эта девушка, сама того не замечая, становится воином. В ней просыпалось что-то, что делало её похожей на сестру больше, чем когда-либо. Та же прямая спина. Тот же уверенный взгляд. Та же способность сохранять спокойствие, когда всё вокруг рушится. Дженна спустилась через пятнадцать минут. Эмма услышала её шаги на лестнице. Она всегда ходила босиком до последнего момента, даже когда пол был ледяным. Дверь спальни открылась, потом закрылась. И вот она уже в дверях кухни. Дженна была в тех же спортивных штанах и свободной футболке, что и вчера. Волосы были мокрыми, закрученными в пучок на затылке, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Её лицо было бледным, но свежим. Под глазами всё ещё залегли тени, но она выглядела отдохнувшей — насколько это было возможно после всего, что произошло. Она села за стол, взяла кружку с кофе, которую Эмма уже налила для неё, и сделала глоток. Потом поставила кружку на стол. И посмотрела на Мию долгим, изучающим взглядом. — Ты готова? — спросила Дженна. В её голосе не было вопроса. Только утверждение. Будто она уже знала ответ. Будто она видела этот ответ в глазах сестры. — Готова, — ответила Мия. И в её глазах загорелся тот самый огонь, который Эмма видела в глазах Дженны перед каждым боем. Не страх, а решимость. Холодная, чистая, как лезвие ножа, только что вынутое из ножен. — Тогда пошли. Они вышли на задний двор. Солнце уже поднялось выше. Его лучи падали на мокрую траву, на кусты роз, на старый дуб, который уже почти сбросил листву. В саду было тихо. Только ветер иногда шевелил листья, срывая их с деревьев и кружа в воздухе. Где-то вдалеке пели птицы. Их пение было таким мирным, таким обычным, что на секунду Эмма забыла, где они находятся и чем занимаются. Дженна поставила на старый деревянный забор несколько пустых консервных банок. Банки были разного размера. Маленькие из-под оливок. Большие из-под томатов. Средние из-под кукурузы. Она расставила их на равном расстоянии друг от друга. На высоте примерно метра от земли — чтобы Мии было удобно целиться. Потом она достала из чехла учебный пистолет. Он был чёрным, с синей полосой на рукоятке, которая отличала его от боевого. Весил он примерно столько же, сколько настоящий. Дженна наверное специально выбрала такой, чтобы Мия привыкла к настоящему весу. Дженна протянула его Мии. Мия взяла пистолет в правую руку и тут же опустила её. Потому что вес оказался больше, чем она ожидала. Её рука дрогнула. Пистолет качнулся вниз, едва не коснувшись земли. Она перехватила его второй рукой, сжала рукоятку крепче, пальцами, переплетёнными в замок. — Тяжёлый, — сказала Мия, переводя дыхание. — Привыкнешь, — ответила Дженна с лёгкой усмешкой, вставая сбоку от Мии. Дженна положила руки на плечи Мии, поправляя её стойку. Сначала одно плечо, потом другое. Опустила их чуть ниже, расслабляя мышцы. Потом взяла её за талию, развернула корпус на несколько градусов. Потом встала сзади, прижалась грудью к её спине и начала объяснять. Как учили когда-то её саму. — Ноги на ширине плеч. Колени слегка согнуты. Не блокируй их, иначе при отдаче тебя отбросит назад. Спина прямая, но не напряжённая. Представь, что у тебя внутри есть стержень, который проходит от копчика до макушки. Он держит тебя и не даёт упасть. Руку вытяни вперёд, не полностью, оставь чуть согнутой в локте. Иначе отдача ударит прямо в плечо. Вторая рука снизу поддерживает первую. Не давит. Просто поддерживает. Смотри на цель, а не на ствол. Не на мушку, не на целик, а нацель. На точку, куда хочешь попасть. Не на банку. На одну точку на банке. Например, на этикетку или на царапину. Или на маленькую вмятину, которую ты видишь. Дженна отступила на шаг, сложила руки на груди и кивнула. — Теперь полностью выдохни. До конца, чтобы в лёгких не осталось воздуха. Задержи дыхание на секунду. Этого достаточно, чтобы пуля вылетела ровно. И плавно жми на спусковой крючок. Не дёргай. Не тяни. Не нажимай резко. Представь, что ты выдавливаешь каплю масла из пипетки с одинаковым усилием до тех пор, пока не услышишь щелчок. Пуля должна стать для тебя неожиданностью. Если ты ждёшь выстрела — ты дрогнешь, и пуля уйдёт в сторону. — Поняла, — сказала Мия. Она выдохнула. Задержала дыхание. Плавно нажала на спусковой крючок. Первый выстрел ушёл в сторону. Пуля врезалась в деревянную стену гаража в метре от забора, выбив щепку размером с кулак. Щепка отлетела в сторону, ударилась о стену дома, упала в траву. Банки даже не шелохнулись. Мия опустила пистолет, разочарованно выдохнула и посмотрела на Дженну. На её каменное лицо, на котором не дрогнул ни один мускул. — Ничего, — сказала Дженна. В её голосе не было разочарования. Только терпение. — У всех первый выстрел уходит в молоко. Главное понять, что ты сделала не так. Ты дёрнула рукой в момент спуска. Я видела, как дрогнуло твоё запястье. Ты ждала выстрела. Ты боялась его. Поэтому ты напряглась. Расслабь кисть. Пистолет должен лежать в твоей руке, а не быть зажатым в тиски. Как птица. Держи достаточно крепко, чтобы он не выпал, но достаточно свободно, чтобы он мог двигаться. Попробуй ещё раз. И не торопись. У тебя нет ограничения по времени. Мия кивнула. Она снова подняла пистолет. Снова прицелилась. Теперь её стойка была лучше. Плечи ровнее. Локти чуть согнуты. Голова повёрнута так, чтобы правый глаз смотрел прямо через прицел. Она стояла минуту. Может быть, две. Неподвижно, как статуя. Только ветер шевелил её волосы, выбившиеся из хвоста. Только ветер играл с краем её футболки, поднимая его и опуская. Потом она выдохнула. Задержала дыхание и плавно нажала на спусковой крючок. Пуля срикошетила от банки. Издала резкий, звенящий звук, который эхом разнёсся по саду, отражаясь от стен дома и забора. И ушла вверх, врезавшись в стену гаража выше предыдущей. Банка качнулась на гвозде, но не упала. Она качнулась вперёд, потом назад, потом замерла. — Ближе, — сказала Дженна. — Ты почти попала. Ещё немного, и собьёшь. Ты чувствуешь разницу? Первый выстрел ушёл далеко влево. Второй — чуть выше цели. Ты учишься. Ты корректируешь. Это главное. Давай третью. Ты уже чувствуешь оружие. Теперь просто доверься своим ощущениям. Не думай. Не анализируй. Не пытайся рассчитать траекторию. Просто смотри на цель и стреляй. Третий выстрел сбил банку. Маленькая, из-под оливок, она подскочила в воздух, перевернулась несколько раз и упала в траву. Металлический звон прокатился по саду, и Мия вскрикнула от неожиданности. Она опустила пистолет и повернулась к Дженне. Её глаза были широко раскрыты. В них смешались удивление, радость и что-то ещё — что-то, что было похоже на освобождение. — Я сделала это, — сказала Мия. Голос её дрожал. Не от страха. От возбуждения. От того, что она наконец-то почувствовала свою силу. — Я сделала это! — Сделала, — подтвердила Дженна, и на её губах мелькнула слабая, почти незаметная улыбка. — Но не расслабляйся. Это только одна банка. У тебя есть ещё шесть. И они никуда не денутся. Пока ты не собьёшь их все, мы не закончим. Мия кивнула и овернулась обратно к забору, после подняла пистолет, прицелилась и выстрелила снова. Банка из-под томатов, самая большая, даже не шелохнулась. Пуля прошла над ней в сантиметре, выбив щепку из верхней перекладины забора. Щепка упала на траву, и Мия выдохнула, разочарованно качнув головой. Но она не опустила пистолет. Она продолжала целиться. Выстрел за выстрелом. С каждым разом её стойка становилась увереннее, пули ложились ближе к цели. С каждым разом она чувствовала оружие лучше его вес, его баланс, ту особенную точку, где палец на спусковом крючке превращается из помехи в инструмент. Эмма стояла на крыльце с кружкой кофе в руках и наблюдала за ними. Кофе уже остыл, стал горьким и терпким, но она не замечала этого. Она видела, как сосредоточена Мия. Как она хмурит брови совсем как Дженна в такие моменты. Как её пальцы сжимают рукоятку пистолета. Как она задерживает дыхание перед каждым выстрелом. Как её глаза, широко открытые, не мигая, смотрят на цель. Она видела, как Дженна терпеливо поправляет её стойку. Подходит сзади. Кладёт свои ладони поверх Мииных рук. Направляет ствол. Шепчет что-то на ухо. Это были слова поддержки, слова инструкции, слова, которые Эмма не слышала, но которые видела по тому, как Мия кивает, как её плечи расслабляются, как дыхание становится ровнее. Следующий выстрел сбил вторую банку. Мия снова вскрикнула от радости. Эмма улыбнулась, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Несмотря на всё, на войну, на страх. Несмотря на то, что где-то там, в темноте, Ковач смотрит на мониторы и ждёт. Тренировка продолжалась около часа. Мия сбила все семь банок. Последнюю пришлось добивать тремя выстрелами, потому что она отказывалась падать — подпрыгивая на гвозде и насмехаясь над каждой новой пулей, будто издевалась, будто говорила: «Ну давай, попробуй ещё, полицейская». Но она упала. С глухим стуком на мокрую траву. И Мия опустила пистолет, тяжело дыша, с мокрым от пота лбом и раскрасневшимися щеками. Но она улыбалась. Она была счастлива. Она чувствовала себя сильной. Способной защитить себя и тех, кого любит. Дженна собрала банки, сложила их в пластиковый пакет и выбросила в мусорный бак, стоящий у забора. Потом подошла к Мие, забрала у неё учебный пистолет, проверила, не остался ли патрон в патроннике — движение было быстрым, автоматическим, отработанным за годы службы. Убрала пистолет в чехол. И крепко обняла сестру, почти до боли. И поцеловала в макушку, вдохнула запах её волос. Тот самый, который помнила с детства. Тот, который не менялся годами, который пах домом и безопасностью. — Молодец, — сказала Дженна. — Я горжусь тобой. — Спасибо, — ответила Мия, уткнувшись лицом в плечо сестры. Эмма спустилась с крыльца, подошла к ним, положила руку на плечо Мии. Плечо было напряжённым — после стрельбы, после адреналина, после того, как мышцы работали на пределе. Но под её ладонью оно постепенно расслаблялось. — Неплохо для первого раза, — сказала Эмма. — Дженна из тебя сделает снайпера. Мия подняла голову, посмотрела на Эмму. В её глазах блестели слёзы — не от грусти, от переполнявших эмоций. — Правда? — спросила она тихо. — Правда, — ответила Эмма. — Абсолютная. Они вернулись в дом. Эмма закрыла окно на кухне, которое оставила открытым, и холодный утренний воздух перестал проникать внутрь. Дженна поставила чехол с пистолетом в шкаф, заперла его на ключ. Мия вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и пошла наверх, чтобы принять душ. Эмма слышала, как зашумела вода на втором этаже. Эмма и Дженна остались на кухне вдвоём. Дженна села за стол, взяла свою кружку с остывшим кофе, сделала глоток и поморщилась. Кофе был холодным и горьким. Она поставила кружку обратно и посмотрела на Эмму. — Сегодня едем на склад, — сказала Дженна. — Адрес, который дала Сэм. В промзоне. — Знаю, — ответила Эмма, садясь напротив. Она положила локти на стол, сцепила пальцы в замок и посмотрела на Дженну. На её уставшее лицо. На тени под глазами. На синяки, которые уже почти прошли, оставив только лёгкую желтизну по краям. И подумала о том, как сильно она её любит. Не за что-то. Не потому, что Дженна красивая, умная, сильная. А просто потому, что Дженна была частью её — частью крови, дыхания, мыслей. — Ты боишься? — спросила Эмма. — Боюсь, — честно ответила Дженна. — Не за себя. За Мию. За тебя. За то, что мы не успеем. Что завтра будет поздно. Что кто-то умрёт, потому что мы были слишком медленными. — Мы успеем, — сказала Эмма. — Мы всегда успеваем. — Не всегда. — Почти всегда. Этого достаточно. Дженна ничего не ответила. Она просто смотрела на Эмму долгим, изучающим взглядом. Будто пыталась запомнить каждую черту её лица. Каждую морщинку. Каждую родинку. Каждый блик света в её глазах. На случай, если завтра она больше не сможет на неё смотреть. Они оделись быстро, но без суеты. Эмма надела тактический костюм. Чёрный. Плотно прилегающий к телу. Не стесняющий движений. С множеством карманов для снаряжения — магазины, рация, аптечка, фонарик, наручники. Всё по своим местам, всё под рукой. Она застегнула молнию до самого горла. Поправила воротник, чтобы не натирал шею. Надела бронежилет поверх футболки. Застегнула все липучки — одну за другой, с привычным сухим звуком. Проверила, чтобы ничего не болталось. Похлопала ладонью по груди и по бокам — пластины сидели плотно, как влитые. Застегнула кобуру на поясе. Проверила, легко ли вынимается глок. Встала в пол-оборота перед зеркалом на дверце шкафа, вытащила пистолет, вложила обратно. Повторила три раза. Движение должно быть автоматическим — без задержек, без раздумий, без взгляда на оружие. Дослала патрон в патронник, поставила на предохранитель и сунула запасную обойму в подсумок на левом бедре, чтобы дотягиваться правой рукой, не отвлекаясь. Ещё одну в нагрудный карман бронежилета. Нож в голенище ботинка. Чёрный, с обоюдоострым лезвием и резиновой рукояткой, которая не скользит в мокрой руке. Она носила его уже пять лет. Он никогда не пригождался по-настоящему. Но она знала, что если понадобится, он будет там. Волосы собрала в тугой пучок на затылке и заколола шпильками, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Не лезла в глаза. Не мешала обзору. Дженна оделась в похожем стиле. Тот же чёрный тактический костюм. Тот же бронежилет. Та же кобура на поясе. Только волосы она завязала в низкий хвост. Чёрной резинкой. Затянула так туго, что кожа на висках натянулась, а уголки глаз чуть приподнялись. Она дважды проверила замок на кобуре. Хотя делала это всегда один раз. Привычка, выработанная годами службы, стала инстинктом. Вбитым в подкорку. В нервные окончания. В тот древний, рептильный отдел мозга, который отвечает за выживание. Она проверила пистолет Зиг Зауэр. Она вынула магазин. Проверила патроны взглядом. Задвинула обратно до щелчка, дослала патрон в патронник, поставила на предохранитель. После Мия спустилась через десять минут. Волосы были мокрыми, закрученными в пучок на затылке. Она переоделась в чистые джинсы и тёмно-синий свитер, который был ей немного велик. Тот самый, который она позаимствовала из шкафа Дженны. Эмма заметила, как Мия взялась за край рукава, потянула его вниз — привычное движение человека, который носит чужую одежду и всё ещё чувствует себя в ней не до конца своим. Она стояла в дверях кухни. Скрестив руки на груди. И смотрела на них. В её глазах не было страха. Только холодная решимость. Та самая, которая делала её похожей на сестру больше, чем когда-либо. — Сиди дома, — сказала Дженна, подходя к Мие. Она обняла её и поцеловала в макушку. Вдохнула запах её волос — мокрых после душа, пахнущих тем же кокосовым шампунем, что и у неё самой. — Если что-то случится, звони Сэм или Эдди. Не геройствуй сама. Просто звони и беги. — Да-да, я помню. Будьте осторожны, — ответила Мия. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. Она не плакала. Просто глаза защипало. От утреннего ветра, который залетел в открытое окно. Или от чего-то ещё, о чём она не хотела говорить. — Хорошо. В её голосе была уверенность, которую она не чувствовала. Но которую нужно было дать Мии. Потому что Мия не должна была видеть страх. Не должна была сомневаться. Не должна была готовиться к худшему. Они вышли из дома. Солнце уже поднялось выше. Его лучи падали на мокрую траву, на кусты роз, на старый дуб. Эмма как всегда села за руль, а Дженна на пассажирское сиденье. Она завела двигатель и они выехали со двора. Дорога была пустой. Только редкие машины проезжали мимо. Да грузовики, которые везли товары из порта в город. Эмма смотрела на дорогу. На разметку, которая убегала под колёса. На деревья, которые становились всё выше и гуще по мере того, как они удалялись от города. Она думала о том, сколько ещё таких поездок впереди. Сколько ещё складов, пустых убежищ, мёртвых зацепок. Сколько ещё раз они будут приезжать туда, где уже побывал Ковач, и находить только следы его присутствия. Только намёки. Только издевательские сообщения, оставленные специально для них. Она думала о Коваче. О том, где он сейчас. Что он делает. Ждёт ли он их. Смотрит ли на мониторы, как они едут по пустой трассе, и улыбается ли. Промзона встретила их запахом масла, бензина и ржавчины. Таким, от которого першило в горле с первой секунды. Серые здания, безликие и угрюмые, тянулись вдоль дороги. Зажатые между железнодорожными путями и старым каналом. В канале плавал мусор. Пластиковые бутылки, обрывки пакетов, ржавые банки, дохлые рыбы, которые прибило к берегу. Эмма свернула на улицу, которую указала Сэм. Остановилась у высоких ржавых ворот. За ними виднелся одноэтажный ангар из профлиста. С выбитыми окнами и дырявой крышей. Крыша просела посередине. Будто кто-то гигантский наступил на неё ногой и продавил. Из дыры торчали обрывки рубероида, которые хлопали на ветру — сухо, ритмично, как крылья раненой птицы. Они вышли из машины. Эмма глубоко вдохнула воздух промзоны. В лёгкие будто насыпали песка. Она сдержала кашель. Группа захвата уже была на месте. Три чёрных внедорожника стояли в отдалении. Их двигатели были заглушены. Бойцы рассредоточились по периметру — каждый у своей точки, каждый в зоне видимости двух других. Они держали оружие наготове. Стояли неподвижно, как статуи. И только их глаза двигались. Сканировали пространство. Выискивали угрозу. Кэп, подошёл к Дженне и коротко отдал честь и после развернул планшет. — Внутри пусто, — сказал он. — По крайней мере, тепловизоры не показывают никого живого. Он показал тепловую карту здания. Силуэты бойцов — красные и жёлтые пятна и больше ничего. Ни одного тёплого тела внутри. — Но оборудование там явно было. Генератор ещё гудит. Кто-то ушёл недавно. Может быть, несколько часов назад. Мы проверили все входы и выходы. Никаких следов присутствия людей. Только техника и старые серверы. Дженна кивнула. И они двинулись к ангару. Ворота были приоткрыты. Эмма протиснулась внутрь, держа пистолет наготове. Палец на спусковом крючке. Предохранитель снят Она двигалась медленно. Прижимаясь спиной к стене. Используя каждую складку бетона как укрытие. Каждый выступ. Каждый столб. Внутри царил полумрак. Только редкие лучи света пробивались сквозь дыры в крыше и выбитые окна. Они отбрасывали на пол длинные, причудливые тени. Перекрестья. Полосы. Пятна. Пахло соляркой, плесенью и чем-то химическим, едким. От этого запаха першило в горле, слезились глаза, хотелось выйти обратно на воздух. Генератор тарахтел где-то в углу. Посылая вибрацию через бетонный пол. Мелкую, частую, неприятную. Этот звук казался Эмме сердцебиением мёртвого здания. Ритмичным. Глухим. Пугающим. Вдоль стен тянулись стеллажи с серверами. Они всё ещё гудели. Но их огоньки мигали с перебоями. Как будто кто-то пытался стереть данные, но не успел до конца. Как будто файлы умирали по одному, выдыхаясь в агонии. На полу валялись разбросанные документы. Пустые коробки из-под оборудования. Пластиковые бутылки. Использованные одноразовые стаканчики. Окурки. Кто-то жил здесь. Кто-то работал здесь. Кто-то ушёл отсюда совсем недавно. Бросив всё. Спешно заметая следы. Дженна подошла к одному из столов, стоящих в центре ангара. На столе лежала карта города. Огромная, почти во всю стену. С отметками, булавками, нитями. Красные булавки обозначали места, где Ковач планировал свои операции. Синие точки — где работали его люди. Жёлтые районы — которые он считал проблемными. Зелёные нити соединяли преступления, которые могли быть связаны — тонкие, почти невидимые, но упрямые, как паутина. Эмма подошла ближе. Она узнала эту карту. Такая же висела у неё в кабинете. Такие же булавки. Такие же нити. Только точки были другими. Ковач видел город иначе. Как поле боя. Как доску для игры. Как территорию охоты. В центре, на самом видном месте, была приколота канцелярской кнопкой фотография их дома. Дома на Лейквью-роуд. Их дома. С красными розами в саду. С белой беседкой, где они сидели вечерами, пили вино и смотрели на звёзды. Эмма узнала этот снимок. Он был сделан ночью. При слабом свете луны и уличных фонарей. В окне гостиной горел свет, и на шторе был виден силуэт Дженны, стоящей у окна. Рядом с ней, чуть позади — её собственный силуэт. Они стояли и смотрели на горы. Думали о том, что будет завтра. Не знали, что их фотографируют. Кто-то стоял в их саду. Пока они спали. Пока они были беззащитны. Пока их охраняли только старые замки и тонкие стёкла. И смотрел на них. Эмма взяла фотографию в руки. Пальцы дрожали. Бумага была плотной. Не из дешёвого принтера, а которая была заказана в профессиональной лаборатории. Она перевернула снимок. На обратной стороне, чёрным маркером, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, была выведена надпись. Тот же почерк, что на конверте, который они нашли на крыльце после той ночи, когда кто-то пытался поджечь их дом. Те же буквы. Те же завитушки. Та же пугающая аккуратность человека, который наслаждался каждым мгновением своей игры. «Вы близко. Я ближе». Эмма сжала фотографию в кулаке. Бумага хрустнула. Смялась под пальцами. Ярость поднялась откуда-то из глубины живота. Горячая. Почти ослепляющая. Та самая ярость, которая заставляла её бросаться в бой, не думая о последствиях. Которая поднимала с земли, когда ноги отказывались идти. Которая заставляла сжимать зубы и стрелять даже тогда, когда всё внутри кричало «хватит». Она чувствовала, как желваки заходили ходуном. Как зубы скрипят от напряжения. Но она подавила эту ярость усилием воли. Как подавляют рвотный позыв. Не сейчас. Не здесь. Она швырнула скомканную фотографию в угол ангара. Та упала на бетонный пол и развернулась. Открыв надпись, которая смотрела на них, как проклятие. Как обещание. — Сука, — прошептала Эмма. Слово вырвалось из неё вместе с выдохом. Вместе с той яростью, которую она не могла выплеснуть иначе. В этот момент зазвонил телефон Дженны. Звук эхом разнёсся по пустому ангару. Отразился от бетонных стен. Умножился. Стал громче, чем был на самом деле. Дженна посмотрела на экран. На нём высветилось имя Сэм. Она приняла вызов. Нажала на громкую связь. Поднесла телефон к губам. — Слушаю. — У меня есть кое-что. Голос Сэм был взволнованным. Почти торжествующим. Эмма слышала, как она тяжело дышит. Как быстро и нервно пальцы стучат по клавиатуре на заднем плане, будто от скорости зависели чьи-то жизни. — Я восстановила часть данных с повреждённых серверов. Не всё, конечно. Но достаточно, чтобы понять, что Ковач готовит крупную операцию. В правительственном квартале. Возможно, в здании суда или мэрии. Я пока не могу точно определить место, но я работаю над этим. Пауза. Эмма задержала дыхание. — Там задействованы большие деньги, Эмма. Огромные. И много людей. Это не просто теракт. Это что-то более масштабное. Что-то, что должно показать всему миру, что Ковач неуязвим. Что он может ударить в самое сердце города и уйти безнаказанным. Эмма и Дженна переглянулись. В этом взгляде было всё. Понимание, что время уходит. Страх, что они могут не успеть. Решимость, что они сделают всё возможное и невозможное. Эмма видела, как напряглись мышцы челюсти Дженны. Как побелели костяшки её пальцев, сжимавших телефон. Как в её глазах загорелся тот самый холодный, опасный огонь, который появлялся только перед самым серьёзным боем. — Продолжай копать, — сказала Дженна. Её голос был ровным и спокойным. — Нам нужно точное место и время. Каждая деталь может спасти чью-то жизнь. — Поняла, — ответила Сэм и отключилась. Они провели на складе ещё несколько часов. Криминалисты упаковывали улики. Фотографировали каждый документ. Каждую отметку на карте. Каждый след, отпечаток, волокно, пятно. Эмма помогала им. Собирала разбросанные бумаги. Складывала их в пластиковые пакеты. Подписывала маркером дату, место, номер улики. Дженна ходила между стеллажами, осматривала серверы. Пыталась понять, какую именно информацию удалил Ковач. Что он пытался скрыть. Что было настолько важным, что он не мог оставить это им. Она перебирала провода. Заглядывала за панели. Искала любые зацепки. Любые следы, которые могли бы привести их дальше. Эмма нашла старый блокнот. Он лежал под одним из столов. Заваленный мусором, будто его специально туда бросили и забыли. Потрёпанный, в кожаной обложке. С выцветшими чернилами. Она открыла его. Внутри были записи. Даты, имена, суммы. Финансовые отчёты, которые не успели уничтожить. Эмма пролистала блокнот до конца. Последняя запись была сделана вчера. Тем же аккуратным, каллиграфическим почерком, что и надпись на фотографии. Она прочитала её вслух. Тихо, чтобы слышала только Дженна. — «Вторник. 14:00. Здание суда. Центральный вход». Дженна подошла. Взяла блокнот из рук Эммы. Перечитала запись сама. Её лицо стало ещё бледнее. Ещё напряжённее. Она закрыла блокнот. Положила его в пакет для улик и повернулась к Эмме. — Завтра вторник, — сказала Дженна. — У нас есть меньше суток. — Значит, будем готовы, — ответила Эмма. К вечеру они закончили. Эмма вышла из ангара. Глубоко вдохнула холодный воздух. Почувствовала, как напряжение в плечах немного отпускает. Небо на западе окрасилось в оранжевые и розовые тона, обещая красивый закат. Где-то вдалеке, за гаражами и складами, слышался шум трассы. — Поехали домой, — сказала Дженна, подходя к ней и кладя руку на плечо. Её пальцы были холодными. Но твёрдыми. Эмма чувствовала, как эта твёрдость передаётся ей. Наполняет её силой, о существовании которой она раньше не подозревала. — Поехали, — ответила Эмма. По дороге домой Дженна предложила поесть на открытом воздухе. Эмма удивилась, но не стала спорить. Она знала, что Дженне иногда нужно вырваться из привычной обстановки. Чтобы перезагрузиться. Чтобы вспомнить, что существует другая жизнь не связанная с погонями, перестрелками и пустыми ангарами. Она свернула с трассы на небольшую парковку возле фуд-корта. Фуд-корт располагался под открытым небом. Возле фуд-корта стояли деревянные скамейки, пластиковые столики, гирлянды с лампочками, протянутые между фонарными столбами. Лампочки уже начали загораться, отбрасывая мягкий жёлтый свет на асфальт. Где-то играла тихая, ненавязчивая музыка. Какая-то старая песня, которую Эмма смутно помнила из детства. Они выбрали столик в углу. Подальше от других посетителей. Эмма села лицом к парковке. Привычка, от которой она не могла избавиться видеть всех, кто входит, всех, кто приближается, всех, кто может быть опасен. Дженна села напротив, спиной к остальным. Она всегда так садилась. Чтобы видеть лицо Эммы во время разговора. Чтобы читать её эмоции. Чтобы быть готовой к тому, что отразится в её глазах. Эмма заказала бургер с двойной котлетой и картошку фри. Дженна взяла тако с креветками и острым соусом. Они ели молча несколько минут. Эмма жевала бургер, чувствуя, как сок стекает по подбородку. Картошка фри была золотистой, хрустящей, идеально посоленной. Дженна ела свои тако. Аккуратно откусывая по кусочку. Иногда облизывая пальцы, испачканные в остром соусе. Вокруг них жизнь шла своим чередом. Где-то смеялись дети. Где-то играла музыка. Где-то спорили о футболе мужики за соседним столиком. В этот момент Эмма заметила мужчину. Он стоял у припаркованной неподалёку машины. Старого седана с помятым крылом и грязными стёклами и оглядывался по сторонам. На нём была тёмная толстовка с капюшоном, надвинутым на глаза, грязные джинсы и стоптанные кроссовки. Он выглядел подозрительно. Очень подозрительно. Эмма положила бургер на бумажную салфетку. Не сводя глаз с мужчины, облизнула пальцы, испачканные в соусе. Она не торопилась. Давала ему время. Мужчина тем временем подошёл к водительской двери седана. Достал из кармана какой-то инструмент. Эмма прищурилась. Это была отмычка. Профессиональная, с двумя штырьками, которые вставляются в замок и проворачиваются одновременно. Он начал возиться с замком, пытаясь открыть дверь. Работал быстро, умело и не оглядываясь. Эмма поняла, что он не первый раз угонял машины. Он занимался этим раньше много раз. Судя по тому, как уверенно он орудовал отмычкой. Как его пальцы не дрожали. Как он не опасался, что его кто-то заметит. Эмма подождала ещё несколько секунд. Давая мужчине шанс остановиться самому, но он не остановился. Он продолжал возиться с замком. И его нетерпение росло с каждой секундой. Движения становились резче. Дыхание чаще. Тогда Эмма, не вставая с места, громко крикнула. — Эй, парень, даже не думай! Мужчина резко повернулся на голос. Его лицо вытянулось от неожиданности. Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Может быть, извиниться. Может быть, огрызнуться. Может быть, солгать, что это его машина, что он просто забыл ключи внутри, что он не угонщик, а законопослушный гражданин. Но Эмма, не выпуская бургер из левой руки, правой достала из заднего кармана джинсов полицейский жетон. И показала его. Так, чтобы мужчина точно увидел. Жетон блеснул в свете уличных фонарей. Отражая жёлтые блики на лицо угонщика. Мужчина замер на секунду. Его глаза округлились. Он сглотнул. Комок страха прокатился по его горлу, видимый даже издалека. Потом он бормотнул что-то неразборчивое и махнул рукой, будто отгонял назойливую муху. И бросился бежать. Петляя между припаркованными машинами. Перепрыгивая через мусорные баки. Споткнувшись о бордюр, но удержавшись на ногах. Он скрылся за углом продуктового магазина через дорогу. Его толстовка развевалась на ветру. На секунду Эмма увидела татуировку на его шее. Какой-то символ. Но она не успела разглядеть. Эмма спокойно убрала жетон обратно в карман и вернулась к бургеру. Откусила ещё кусок, прожевала и запила газировкой. Дженна смотрела на неё, отложив свой тако. Её глаза смеялись. — Бедный парень, — сказала Дженна, усмехаясь. — Он не знал, на кого нарвался. Думал, обычный свидетель, который испугается и промолчит. А тут заместитель шефа LAPD с бургером в одной руке и жетоном в другой. — Я не на службе, — ответила Эмма, жуя. — И мне лень вставать. Это его счастливый день. Если бы я была на службе, я бы догнала его, скрутила, надела наручники и доставила в участок. — А так? — А так пусть бежит. Может быть, пересмотрит свои взгляды на жизнь. Устроится на нормальную работу. Станет агентом по недвижимости или барменом. Или кем-то, кто не пытается угнать чужую машину в десяти метрах от полицейского. Дженна рассмеялась тихим, горьковатым смехом. В котором смешались усталость, облегчение и любовь. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Они были вместе. Они были живы. Они смеялись. Даже после всего. Даже после перестрелки. После склада. После фотографии с надписью «Вы близко. Я ближе». Они всё ещё могли смеяться. Они доели ужин. Эмма вытерла руки бумажными салфетками. Собрала остатки еды в пластиковый пакет и выбросила его в урну. Дженна допила свою газировку. Смяла пластиковый стаканчик с хрустом, раздавив его одной рукой. Бросила вслед за пакетом. Они встали из-за стола. Отодвинули скамейки. Пошли к машине. Ночь была тихой и холодной. Звёзды были далёкими и яркими. Луна высоко висела над горизонтом, отбрасывая серебристый свет на асфальт, на припаркованные машины, на их лица. Домой они вернулись, когда уже совсем стемнело. Фары машины выхватили из темноты их дом. С временно заколоченной фанерой дверью. В этом свете он казался ещё более хрупким. Ещё более уязвимым. Эмма заглушила двигатель. Они вышли из машины. Где-то вдалеке залаяла собака. Её лай эхом разнёсся по пустынной улице — одинокий, тревожный. Они зашли внутрь. Эмма закрыла дверь на два замка. Проверила ручку. Дёрнула её. Убедилась, что заперто. Дженна прошла на кухню. Заварила травяной чай. Разлила его по двум кружкам. Эмма взяла свою. Сделала глоток. Чай был мятным. С лёгкими нотками ромашки. Он согревал изнутри. Прогоняя ночной холод. — Мия уже спит? — спросила Дженна, садясь на диван и поджимая под себя ноги. — Наверное, — ответила Эмма, садясь рядом. — Её свет погас, когда мы подъезжали. Дверь закрыта. Тишина. Она устала. Стрельба отнимает много сил. Особенно когда ты только учишься. Они пили чай в тишине. Не в той тяжёлой тишине, которая давит на плечи. Которая заставляет искать слова, чтобы её разорвать. А в той, которая бывает между людьми, которые понимают друг друга без слов. За окном шумел ветер. Срывая последние листья с деревьев. Где-то вдалеке проехала машина. Её фары на секунду осветили потолок — как прожектор, как предупреждение, как напоминание о том, что они не одни в этом городе. Дженна пошла в душ первой. Эмма слышала, как зашумела вода. Как Дженна тихо застонала, когда горячие струи коснулись её ушибленных рёбер. Она мылась долго. Дольше обычного. Будто пыталась смыть с себя не только грязь и пот. Но и память о том, что они видели на складе. Потом вода стихла. Дженна вышла из ванной. Закутанная в махровый халат. С мокрыми волосами, которые она закрутила в пучок на затылке. — Твоя очередь, — сказала Дженна, проходя мимо. Эмма зашла в ванную. Вода была горячей. Почти обжигающей. Она стояла под струёй, закрыв глаза. Чувствовала, как капли барабанят по её плечам. По спине. По груди. Она намылила мочалку. Провела по телу. Смыла. Потом ещё раз. Потому что чувствовала, что запах склада всё ещё на её коже. Потом ещё раз. Потому что хотела смыть с себя всё. Страх, усталость, ярость и образ той фотографии с надписью «Вы близко. Я ближе». Она быстро ополоснулась и выключила воду. Вытерлась полотенцем. Надела чистую футболку, которая пахла стиральным порошком с лавандой. Она выключила свет в ванной. Проверила замок на входной двери ещё раз. Дёрнула ручку. Убедилась, что заперто. Поднялась наверх. В спальне было темно. Только лунный свет проникал сквозь шторы, отбрасывая на пол длинные серебристые полосы. Дженна лежала в кровати. На боку. Свернувшись калачиком. Она прижимала к себе край одеяла. Будто искала защиты. Будто пыталась заменить этим жестом отсутствие Эммы рядом. Эмма легла рядом. Выключила ночник. Обняла Дженну. Прижала её к себе. Дженна уткнулась носом в её шею. И Эмма почувствовала, как её тело дрожит. Мелкой. Едва заметной дрожью. Которую невозможно было остановить. Это была не дрожь страха. Это была дрожь усталости, накопившейся за многие дни. И дрожь облегчения от того, что сегодня они выжили. Что сегодня они вернулись домой. Что сегодня у них есть эта тишина и это тепло. — Ты будешь спать? — спросила Эмма. Она гладила Дженну по спине. По позвоночнику. По лопаткам. По рёбрам, которые всё ещё болели. — Не знаю, — честно ответила Дженна. Её голос был тихим. Почти шёпотом. — Я устала блять, но в голове столько мыслей. Ковач, его планы, то, что он собирается сделать… Завтра вторник, и нам надо быть в здании суда. У нас меньше суток, а мы даже не знаем точно где и когда. — Мы узнаем, — сказала Эмма. — Сэм найдёт. Она всегда всё находит. — А если не найдёт? — голос Дженны дрогнул. В нём звучала боль. — Если завтра мы опоздаем? Если кто-то умрёт, потому что мы не успели? Что тогда, Эмма? — Тогда мы будем жить с этим. Эмма говорила спокойно и ровно. Хотя внутри у неё всё сжималось от этих слов. — Как живём со всем остальным. Как жили с Холлидеем. Как жили с Блэком. Как живём с каждым, кого не смогли спасти. Это наша работа, Дженна. Мы не можем спасти всех. Но мы можем попытаться. И мы попытаемся. Завтра. Вместе. Дженна не ответила. Она только прижалась крепче. Вцепилась пальцами в футболку Эммы. Будто боялась, что та исчезнет. Растворится в темноте. Станет ещё одной потерей. Эмма обняла её крепче. Уткнулась носом в её волосы. Пахнущие шампунем с кокосом и ночной прохладой. Она закрыла глаза. И провалилась в сон без сновидений. Ей снилось что-то тёплое. Что-то светлое. Что-то, что пахло домом и розами. И Дженной, которая стояла на крыльце и улыбалась. За окном луна поднялась выше. Отбрасывая серебристый свет на сад. На розы. На старый дуб. Ветер стих, и ночь стала тихой и прозрачной. Звёздной и холодной. Эмма и Дженна спали в обнимку. Укрывшись тёплым одеялом. Им снилось, что война закончилась. Что Ковач за решёткой. Что Мия вышла замуж и родила детей. И что все они собрались за одним столом. Пьют вино. И смеются. Где-то далеко, в темноте, человек по имени Ковач смотрел на мониторы. На которых медленно гасли строки данных. Он знал, что охота на него только началась. Знал, что две женщины, чьи лица горели на его мониторах, не остановятся, пока не найдут его. Он смотрел на спутниковый снимок их дома. На их сад. На их розы. На их жизнь, которую он хотел разрушить. В его глазах не было страха. В его глазах не было страха. Только холодный, расчётливый интерес. Охота продолжалась. Завтра начнётся новый день. Завтра он сделает свой ход. Но сегодня, в эту ночь, это не имело значения. Сегодня Эмма и Дженна были дома. Они были вместе и они были живы. Даже когда весь мир против них. Даже когда враги плетут паутину вокруг них. Даже когда кажется, что выхода нет и тьма сгущается со всех сторон. Пока они вместе. Пока они держатся друг за друга. У них есть всё, что нужно для победы.