Часть 17 «Серая трещина»

Рассвет не просто наступил. Он ворвался в спальню безжалостным серым светом, просочившимся сквозь щели в шторах, которые они вчера забыли задёрнуть до конца. Свет упал на смятые простыни, на спутанные волосы Дженны, на голое плечо Эммы, торчавшее из-под одеяла, и на их лица были бледные, уставшие, с тёмными кругами под глазами, которые стали их постоянными спутниками за последние недели. Эмма не спала уже, наверное, час. Она лежала на спине, глядя в потолок, на ту самую трещину, которую они так и не заделали, и считала секунды, оставшиеся до того момента, когда нужно будет встать, надеть бронежилет, проверить пистолет и поехать туда, где сегодня должна была решиться судьба сотен людей. Может быть, тысяч. Она знала, что этот момент наступит, что от него не убежать, не спрятаться, не отсрочить ни на минуту. И всё же она лежала, цепляясь за остатки ночи, за тепло тела Дженны рядом, за эту хрупкую, обманчивую тишину, которая была такой же иллюзией, как и их безопасность. Тишина была плотной, почти осязаемой. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды до рассвета, и где-то вдалеке, за окнами, проехала редкая машина, шурша шинами по мокрому асфальту. Дженна не спала. Эмма поняла это сразу, ещё до того, как повернула голову и увидела её открытые глаза, устремлённые в ту же трещину на потолке. Она знала эту тишину, знала это отсутствие движения, знала это напряжение, которое висело в воздухе, как грозовое облако перед первой молнией. Дженна всегда просыпалась раньше в такие дни. В дни, когда на кону стояло слишком многое. Она лежала неподвижно, только её пальцы, лежавшие на животе Эммы, чуть заметно подрагивали, выдавая то, что лицо скрывало так хорошо. Её дыхание было ровным, слишком ровным, будто она медитировала, пытаясь успокоить внутреннюю бурю, которая наверняка бушевала в ней. Эмма знала это состояние. Это было состояние охотника перед броском. Когда все чувства обострены до предела, когда каждый звук, каждый запах, каждое движение воздуха кажется значимым, когда тело уже готово к бою, а разум всё ещё пытается удержать контроль над эмоциями. — Ты не спала? — спросила Эмма, тихим, хриплым голосом, в котором смешались усталость и нежность. — Нет, — ответила Дженна. Голос её был таким же хриплым, с той особенной усталостью, которая бывает после бессонной ночи, когда глаза уже не закрываются, а мысли становятся тяжёлыми и липкими, как старая патока. Она говорила медленно, будто каждое слово давалось ей с трудом. — Я всю ночь прокручивала в голове план здания. Каждый вход, каждый выход, каждую лестницу, каждый лифт. Пыталась представить, куда они пойдут, как будут действовать, где заложат взрывчатку. Я видела этот коридор, Эмма. Видела эти серые стены и эти двери. И не могла остановиться. Они всё время были перед глазами, как наяву. Когда я закрывала глаза, я видела их. Точно так же, когда открывала. Эмма повернулась на бок, положила руку на плечо Дженны, сжала его. Плечо было напряжённым, как стальная пружина перед выстрелом, мышцы твёрдые, почти каменные. Она чувствовала под пальцами каждый миллиметр этого напряжения, каждую клетку тела Дженны, которая готовилась к бою. — Мы справимся, — сказала Эмма. Её голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Помнишь дело Бейкера? Двадцать часов без сна, погоня по всему городу, перестрелка в порту. Мы вышли из этого ада живыми. Помнишь теракт в больнице? Мы были на волосок от смерти, но выжили. Помнишь аварию на трассе? Машина была разбита вдребезги, а мы отделались синяками и ссадинами. Мы выживали в ситуациях, из которых никто не ожидал выбраться живым. Мы выживем и сегодня. — Я знаю, — Дженна закрыла глаза на секунду, потом снова открыла. В её взгляде не было страха. Была только холодная, собранная решимость, которую Эмма видела столько раз. Та самая решимость, которая помогала ей вставать с койки со сломанными рёбрами и брать в руки пистолет, когда наёмник Холлидея ворвался в больничную палату. — Но просто сегодня всё может пойти не так. Слишком много переменных. Слишком много того, что мы не контролируем. Ковач не дурак. Он знает, что мы идём по его следу. Возможно, он даже знает, что мы будем в здании суда. И он готовится к этому. У него наверняка есть запасной план. И третий. И четвёртый. И пятый. Он всегда на шаг впереди, Эмма. Всегда. Как он это делает? Как ему удаётся всё время быть быстрее нас? Не знаю. — Тогда у нас должен быть план Б, — сказала Эмма. — И план В. И план Г. Мы не первый раз имеем дело с умным противником. И каждый раз мы находили способ его переиграть. Потому что у нас есть то, чего нет у Ковача. У нас есть команда. У нас есть Сэм, которая может восстановить любые данные. У нас есть Кэп, который знает тактику лучше любого спецназовца. У нас есть Эдди, который видит то, чего не замечают другие. У нас есть Мия, которая держит нас на плаву, когда мы готовы утонуть. У нас есть мы. Вместе мы сильнее, чем любой Ковач. Дженна усмехнулась, но улыбка не коснулась глаз. Это была горькая, почти болезненная усмешка, которая говорила о том, что она слышит слова Эммы, но не может до конца в них поверить. Слишком много раз мир доказывал ей обратное. Слишком много раз надежда оказывалась обманом. — Как всегда, — сказала она. Они лежали так ещё несколько минут, держась за руки, слушая, как за окном просыпается город. Где-то вдалеке сигналила машина. Где-то кричали дети, их голоса были звонкими и беззаботными, такими далёкими от того мира, в котором жили Эмма и Дженна. Где-то кто-то ругался на непонятном языке, и слова звучали как заклинания, как проклятия, как молитвы. Обычные звуки, обычное утро, которое для многих станет просто очередным вторником, днём, когда нужно идти на работу, вести детей в школу, покупать продукты, обсуждать планы на выходные. Для них оно могло стать последним. Эмма не думала об этом. Она запретила себе думать об этом. В бою нет места мыслям о смерти. В бою есть только цель и путь к ней. И сегодня их целью было не дать Ковачу превратить здание суда в руины. Они встали одновременно, будто по команде, будто их тела были соединены невидимой нитью, которая натягивалась в критические моменты и заставляла двигаться синхронно. Эмма откинула одеяло, села на край кровати и нащупала тапочки. Дженна встала следом, потянулась, хрустнув спиной позвонки издали сухой, трескучий звук, который в тишине спальни прозвучал почти оглушительно. Её лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, которые делали её похожей на статую, высеченную из мрамора, но в каждом движении чувствовалась та внутренняя собранность, которая отличает профессионалов от любителей. Она прошла в ванную, её босые ноги мягко ступали по деревянному полу, и через минуту Эмма услышала шум воды. Сначала тихий, потом громче, когда Дженна открыла кран на полную. Вода лилась, ударяя о кафель, и этот звук был единственным, что нарушало утреннюю тишину. Эмма оделась первой. Она делала это медленно, методично, проверяя каждую деталь, каждую застёжку, каждую липучку. Чёрный тактический костюм, плотно прилегающий к телу, не стесняющий движений, сшитый из прочной, почти пуленепробиваемой ткани, которая уже не раз спасала её от осколков и рикошетов. Бронежилет поверх футболки, застёгнутый туго, проверенный на все липучки — она провела ладонью по груди, по бокам, по спине, убеждаясь, что ничего не болтается, что пластины сидят плотно, как влитые. Кобура на поясе, застёгнутая на два замка — один основной, один страховочный, чтобы никто не мог выхватить оружие со спины. Глок в кобуре, чёрный, холодный, с прикладом, который идеально ложился в ладонь. Запасная обойма в подсумке на левом бедре, чтобы дотягиваться правой рукой, не глядя. Ещё одна обойма в нагрудном кармане бронежилета на случай, если первая закончится в самый неподходящий момент. Нож в голенище ботинка, с обоюдоострым лезвием и резиновой рукояткой, которая не скользит в мокрой руке. Она носила этот нож уже пять лет, с тех пор как получила его в подарок от своего первого напарника, который погиб при исполнении. Нож никогда не пригождался по-настоящему. Но она знала, что если понадобится, он будет там. Волосы она собрала в тугой пучок на затылке и заколола шпильками одну за другой, втыкая их в тугие пряди с той же точностью, с какой вставляла магазин в пистолет. Ни одна прядь не должна была выбиться. Ничто не должно было лезть в глаза, мешать обзору, давать противнику лишнюю секунду, которая могла стоить жизни. В зеркале, висевшем на дверце шкафа, на неё смотрела чужая женщина. Уставшая, с красными глазами, с застывшим выражением лица, которое она носила как маску. Но в её глазах горел огонь. Тот самый, который появляется перед боем. Тот, который питается страхом и превращает его в ярость, а ярость в силу. Дженна вышла из ванной через десять минут. Её волосы были ещё влажными, закрученными в тугой узел на затылке, и несколько прядей выбились, прилипнув к вискам. Она была одета в такой же чёрный тактический костюм, и Эмма заметила, как она дважды проверила замок на кобуре. Сначала пальцами, потом взглядом. Привычка, ставшая инстинктом, вбитая в подкорку страхом и опытом, которые не отпускали её ни на минуту, даже дома, даже в безопасности, даже когда казалось, что опасность миновала. Она проверила Зиг Зауэр, вынула магазин, проверила патроны взглядом, задвинула обратно до щелчка, дослала патрон в патронник, поставила на предохранитель. Они вышли в коридор. В доме было тихо. Только часы на стене в гостиной тикали, отсчитывая секунды до рассвета, да где-то на кухне капала вода из крана, который они всё никак не могли починить. Эмма заглянула в комнату Мии. Дверь была приоткрыта на несколько сантиметров, и сквозь щель пробивался слабый свет не верхний, яркий, а прикроватный, ночник, который горел всю ночь. Мия уже не спала. Она сидела на кровати, поджав ноги по-турецки, и смотрела в стену, на которой висела фотография их матери — старая, выцветшая, но такая дорогая. На ней были джинсы и тёмно-синий свитер, который был ей немного велик. Тот самый, который она позаимствовала из шкафа Дженны и который теперь пах ими обеими, смесью кокосового шампуня и лавандового стирального порошка. Волосы были собраны в низкий хвост, перетянутый чёрной резинкой. Она выглядела старше своих двадцати двух лет. Намного старше. Её лицо было спокойным, почти отстранённым, но Эмма видела, как напряжены её плечи, как она сжимает край одеяла побелевшими пальцами. — Доброе утро, — сказала Эмма, останавливаясь в дверях. Голос её был тихим, чтобы не нарушать ту хрупкую тишину, которая висела в комнате. — Доброе утро, — ответила Мия. Голос её был спокойным, слишком спокойным, тем спокойствием, которое появляется, когда человек принял решение и уже не колеблется. — Я уже сварила кофе. Он на кухне. И сделала тосты. И нарезала апельсины. Восемь долек, как Дженна любит. И как мама любила. Помнишь, как она всегда нарезала их тонкими дольками? Ровно по восемь штук. Я даже не знаю, откуда пошла эта традиция. Может быть, от бабушки. А может быть, она просто придумала её сама, чтобы сделать наши утра особенными. Я тогда не понимала, зачем это нужно. А теперь понимаю. Эмма кивнула. Она знала, что Мия не спала всю ночь. Это было видно по её бледному, почти прозрачному лицу, по тёмным кругам под глазами, которые стали ещё глубже, чем вчера, и казались почти чёрными в этом неверном утреннем свете, по тому, как она слишком долго смотрела в одну точку, будто видела там что-то, чего не видели другие. Но она держалась. Держалась из последних сил, сжимая зубы, сжимая кулаки, сжимая всё, что можно сжать, чтобы не развалиться на части. Она знала, что сегодня особенный день. Знала, что её сестра и Эмма уходят на войну. И знала, что не может их остановить. Поэтому она просто делала то, что умела делать лучше всего. Заботилась. Потому что забота была единственным оружием, которое она могла использовать в этой войне. Эмма спустилась вниз. Мия вышла следом, молча, не задавая лишних вопросов. Она не спрашивала, во сколько они уезжают, не спрашивала, когда вернутся, не спрашивала, что будет, если они не вернутся. Она просто поставила на стол три кружки, разлила кофе, положила на тарелку тосты, масло, джем и те самые апельсиновые дольки, который были разделены на восемь штук, выложенные веером, как учила их мать. Потом села на табурет, сложила руки на коленях и посмотрела на них. В её взгляде не было страха. Только холодная, почти взрослая решимость, которая делала её похожей на Дженну больше, чем когда-либо. Та же прямая спина. Тот же уверенный взгляд. Та же способность сохранять спокойствие, когда всё вокруг рушится. Эмма смотрела на эту девушку и думала о том, как сильно она изменилась за последние дни. Из весёлой, беззаботной студентки, которая приехала на неделю сделать сюрприз сестре, она превратилась в молчаливую, сосредоточенную женщину, которая держала пистолет в ящике тумбочки и проверяла замки каждую ночь, прежде чем лечь спать. Война меняет людей. Она меняет даже тех, кто стоит на её обочине. На кухне пахло кофе и чем-то ещё, чем-то горьковатым, почти сладким, что Эмма не могла определить. Возможно, это был запах тревоги, который въелся в стены этого дома за последние дни и не выветривался, сколько ни проветривай. Возможно, это был запах, который поселился в их доме в ту ночь, когда кто-то пытался поджечь его. А может быть, это был просто запах прелых листьев, мокрой земли и приближающегося дождя, который смешивался с ароматом свежего кофе и создавал ту особенную, ни с чем не сравнимую атмосферу утра, когда всё ещё возможно. Эмма села за стол, взяла свою большую, керамическую, тёмно-синюю кружку с отбитым краем и сделала глоток. Кофе был горьким, крепким, как она любила, с добавлением щепотки корицы, которую она всегда клала в чашку по утрам. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки сна, как мышцы постепенно расслабляются, как дыхание становится глубже и ровнее. Дженна сидела напротив, держа в руках свою кружку, с надписью FBI, которую она ненавидела, но использовала каждое утро, потому что она была единственной, кто напоминал ей о работе, о её силе, о том, что она не просто женщина, а заместитель директора ФБР. Она смотрела в окно на сад, на мокрую траву, на кусты роз, которые всё ещё цвели, несмотря на позднюю осень, и на старый дуб, который уже почти сбросил листву. Её лицо было спокойным, но Эмма видела, как напряжены её плечи, как она сжимает кружку слишком сильно, как её пальцы чуть заметно подрагивают. Они ели молча. Овсянка была тёплой, с мёдом, орехами и сушёной клюквой. Именно такой, как Мия готовила всегда, когда хотела кого-то утешить. Эмма ела, не чувствуя вкуса, потому что мысли были заняты другим. Она думала о здании суда, о подземном паркинге, о взрывчатке, о Коваче, который где-то там, в темноте, смотрел на мониторы и улыбался. Дженна ковырялась в тарелке, съела половину, остальное оставила, потому что знала, что полный желудок будет мешать, если придётся бегать и стрелять. Мия смотрела на них, переводя взгляд с одного лица на другое, и молчала. Она знала, что слова лишние. Они уже всё сказали друг другу прошлой ночью, когда Дженна плакала у неё на плече и просила прощения за то, что втянула её в этот кошмар, а Мия гладила её по волосам и говорила, что всё будет хорошо. Сейчас от этих слов осталась только вера, тонкая, хрупкая, как первый лёд на луже, который может треснуть от одного неосторожного шага. Телефон Эммы завибрировал на столе, разорвав тишину резким, настойчивым жужжанием, которое заставило всех вздрогнуть. Она взяла его, посмотрела на экран. Сообщение от Сэм, отправленное в шесть утра. Она открыла его и прочитала вслух, медленно, раздельно, будто пробуя каждое слово на вкус. — «Уточнённые данные по зданию суда. Планировка подземных коммуникаций, три возможных точки входа для людей Ковача: подземный паркинг, грузовой лифт и вентиляционная шахта с выходом в архивное хранилище. Камеры в этих зонах не работают или выведены из строя. Точное время атаки неизвестно. Ориентировочно середина дня, когда в зале заседаний будет максимальное количество людей. Слушания по делу Блэка начинаются в десять утра. Будьте готовы к любому развитию событий. Держите рации включёнными. Я буду на связи.» Дженна допила кофе, поставила кружку на стол и посмотрела на Эмму. В её взгляде было всё. И страх, и решимость, и та холодная, спокойная уверенность, которая появляется только перед самым серьёзным боем, когда все сомнения отброшены и остаётся только цель. Она встала из-за стола, отодвинув табурет, который жалобно скрипнул по деревянному полу, и подошла к окну. За окном сад всё ещё был окутан утренней дымкой, которая медленно таяла под лучами поднимающегося солнца. Розы блестели от росы, и их алые бутоны казались почти чёрными в этом неверном свете. — Выезжаем через полчаса, — сказала Дженна. Её голос был ровным, почти безразличным, но Эмма слышала в нём сталь. — Нужно быть на месте до того, как начнётся заседание. Расставить группы, проверить периметр, убедиться, что мы ничего не упустили. Времени в обрез. Если Ковач ударит в середине дня, у нас будет максимум два часа на подготовку. И это при условии, что мы успеем найти взрывчатку до того, как она сработает. — Я готова, — ответила Эмма. Она встала из-за стола, подошла к Мие и обняла её. Крепко, почти до боли, чувствуя, как хрупкое тело Мии напрягается под её руками. Мия замерла на секунду, потом обняла в ответ. Её пальцы вцепились в ткань бронежилета, и Эмма почувствовала, как дрожат её руки. Мелкой, едва заметной дрожью, которую невозможно было остановить. Она чувствовала, как бьётся сердце Мии, как у загнанного зверя, который знает, что за ним гонятся. Она чувствовала, как её дыхание становится прерывистым, как она сдерживает слёзы, сжимая зубы, сжимая кулаки, сжимая всё, что можно сжать, чтобы не развалиться на части. — Я только хочу вас об одном попросить, — прошептала Мия. Её голос дрожал, но она держалась. — Возвращайтесь обе, пожалуйста. Я не хочу остаться одна. Я не хочу, чтобы вы погибли. Вы всё, что у меня есть. Если вас не станет, у меня не останется никого. Ни мамы, ни папы, ни бабушки. Только вы. Пожалуйста, не заставляйте меня хоронить ещё и вас. — Обещаем, — сказала Эмма. Она не знала, сможет ли сдержать это обещание. В их работе никто никогда не знал наверняка, вернётся ли он домой. Слишком много переменных, слишком много случайностей, слишком много пуль, которые летят не туда, куда ты ожидаешь. Но Мие нужно было услышать это. И она произнесла это. Потому что иногда обещание, даже заведомо ложное, даёт силы жить дальше. Дженна подошла, обняла сестру, поцеловала в макушку, вдохнула запах её волос. Тот самый, который помнила с детства, когда Мия была ещё совсем маленькой и приходила к ней в комнату во время грозы, просясь в кровать. Тот запах, который пах домом и безопасностью, который не менялся годами, который был единственным постоянным в этом меняющемся мире. — Эдди будет здесь через пять минут, — сказала Дженна, отстраняясь и беря Мию за плечи. — Не открывай дверь никому, кроме него. Даже если скажут, что от шерифа. Даже если скажут, что мы прислали. Даже если скажут, что это вопрос жизни и смерти. Ты меня поняла? Никому. Только Эдди и Сэм. — Поняла, — ответила Мия. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, смахивая слёзы, которые всё же пробились сквозь её броню. — Будьте осторожны, пожалуйста. — Хорошо, — ответила Дженна. Они вышли из дома. Утро было холодным, сырым, пахло дождём и прелыми листьями, который всегда казался Эмме запахом прощания. Небо на востоке уже начало светлеть, переходя из тёмно-синего в бледно-лиловый, а потом в розовый, который постепенно разгорался, обещая новый день. Где-то вдалеке пели птицы, их пение было таким мирным, таким обычным, что на секунду Эмма забыла, куда они едут, забыла о Коваче, о взрывчатке, о здании суда, о той войне, которая должна была начаться через несколько часов. Ей показалось, что они просто вышли на утреннюю прогулку, что сейчас они вернутся в дом, выпьют ещё кофе, сядут на диван и будут смотреть глупые утренние шоу, смеясь над ведущими и споря о том, кто сегодня моет посуду. Но бронежилеты под куртками и пистолеты на поясах напоминали о том, что ничего обычного в этом утре не было. Эдди уже был на месте. Его старая Хонда с потрескавшимся лобовым стеклом и облупившейся краской на капоте стояла у тротуара, и он сам стоял рядом, сжимая в руке пистолет и глядя на окна дома, будто ждал, что кто-то может напасть в любую секунду. Утренний туман окутывал его фигуру, делая её почти призрачной, и только пар изо рта выдавал, что он жив. Он не спал всю ночь. Это было видно по его бледному лицу, по тёмным кругам под глазами, которые стали ещё глубже, чем вчера, по тому, как он сжимал рукоятку пистолета — слишком сильно, с той силой, которая бывает только у людей, которые боятся, но не показывают этого. Он не заикался. Когда Эмма вышла на крыльцо, он повернулся к ней и кивнул. Без слов. Они понимали друг друга без слов. — Эдди, — сказала Эмма, подходя к нему и кладя руку на плечо. Плечо было напряжённым, но надёжным. — Мия под твоей защитой. Никто не должен войти в этот дом. Никто. Даже если это буду я или Дженна. Ковач может подделать голос, может подделать внешность. Ты не открываешь дверь, пока не убедишься, что это мы. Кодовое слово — «Шахматы». Мия знает и ты уже знаешь. Никому больше. — Н-н-никто не в-в-войдёт, — ответил Эдди. Он почти не заикался, и это говорило о том, что он напуган, но держит себя в руках. — Я п-п-позабочусь о ней. Клянусь. Я лучше умру, чем позволю кому-то пройти через эту дверь. — Я знаю, — сказала Эмма. — Ты никогда не подводил меня. Ты лучший детектив в моём отделе, Эдди, и я горжусь тем, что работаю с тобой. Береги себя. Она села в машину. Дженна уже сидела на пассажирском сиденье, проверяя рацию, настраивая частоту, проверяя уровень сигнала, убеждаясь, что связь будет работать даже в подземных коммуникациях, где сигнал часто пропадал. Эмма завела двигатель, и они выехали со двора, оставляя позади дом, сад, розы, старый дуб и Мию, которая стояла на крыльце и смотрела им вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Эмма видела её в зеркало заднего вида — маленькую, хрупкую фигурку в тёмно-синем свитере, которая медленно уменьшалась, пока не превратилась в точку, а потом и вовсе исчезла. Дорога до здания суда заняла сорок минут. Город просыпался. На улицах появлялись первые прохожие. Женщины с сумками, спешащие на работу, мужчины с портфелями, пьющие кофе на ходу, дети в школьной форме, ждущие автобус на остановке. Открывались кофейни, и запах свежего кофе смешивался с запахом выхлопных газов и мокрого асфальта. Дворники подметали тротуары, сгребая в кучи жёлтые листья, которые ветер тут же разносил обратно. Эмма смотрела на эту обычную жизнь и думала о том, что никто из этих людей не знает, что сегодня, через несколько часов, здание суда может превратиться в руины. Никто из них не знает, что они проходят мимо эпицентра будущего взрыва. Никто из них не знает, что их жизнь может измениться в одно мгновение. Она сжала руль крепче и нажала на газ. Здание суда было массивным, серым, из гранита и стекла, с высокими колоннами у входа и американским флагом, который медленно колыхался на ветру. Оно выглядело внушительно, почти неприступно. Как крепость, которую невозможно взять. Но Эмма знала, что даже самые неприступные крепости имеют слабые места. Ковач нашёл их. И сегодня попытается использовать. Они припарковались в двух кварталах от здания, чтобы не привлекать внимания. На месте уже была развёрнута оперативная группа. Три чёрных внедорожника стояли у тротуара, их двигатели были заглушены, и только пар из выхлопных труб выдавал, что они недавно приехали. Агенты в гражданской одежде рассредоточились по периметру, изображая случайных прохожих. Кто-то читал газету на скамейке, кто-то разговаривал по телефону, стоя у стены, кто-то просто прогуливался, поглядывая по сторонам. Спецназ в полной боевой экипировке ждал в бронированных фургонах, скрытых от глаз за углом здания. Кэп подошёл к Дженне, отдал честь и развернул планшет с картой. — Периметр оцеплен, — сказал он, проводя пальцем по карте. — Люди на местах. Снайперы на крышах соседних зданий, готовы к открытию огня по команде. Подъездные пути перекрыты. Ни одна машина не въедет в квартал без нашего ведома. В здании свои люди в форме судебных приставов. Они будут контролировать входы. Но подземный паркинг, как вы и просили, мы оставили без прикрытия. Там слишком много слепых зон. И камеры, как вы знаете, не работают. Если Ковач попытается прорваться через подземный паркинг, мы об этом не узнаем, пока не станет слишком поздно. — Хорошо, — сказала Дженна. — Я иду в подземный паркинг с вами. Эмма остаётся наверху, координирует наземные группы. Если Ковач попытается прорваться через главный вход, она встретит его. У неё есть опыт работы в таких условиях. Эмма кивнула. Она знала, что это правильное решение. Дженна лучше ориентировалась в подземных лабиринтах, у неё был опыт работы в таких условиях, где каждый угол мог скрывать смерть. А она, Эмма, была нужна там, где могла действовать быстро и жёстко, не отвлекаясь на технические детали, где её интуиция и реакция могли спасти жизни. Они распределили роли ещё ночью, лежа в темноте и шёпотом обсуждая каждый шаг, каждый вариант развития событий, каждую возможную ошибку. — Время? — спросила Эмма, глядя на часы над входом в здание. — Семь сорок пять, — ответил Кэп, сверяясь с наручными часами. — Заседание начинается в десять. У нас есть два часа, чтобы найти взрывчатку и обезвредить её до того, как зал заполнится людьми. Если мы не успеем, Ковач приведёт детонатор в действие в самый разгар слушаний. И погибнут десятки, может быть, сотни людей. Судьи, адвокаты, присяжные, истцы, журналисты. Все, кто окажется в здании в этот момент. — Тогда начинаем, — сказала Дженна. Они двинулись к зданию. Эмма шла впереди, держа руку на кобуре, но не вынимая пистолета. Не нужно было привлекать внимание. Она чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, заглушая все остальные звуки. Они вошли в главный холл через центральный вход. В холле было людно. Адвокаты в строгих костюмах, с папками и портфелями в руках, обсуждали дела, стоя небольшими группами у стен. Истцы в скромных платьях, нервно теребившие края одежды, ждали своей очереди на деревянных скамьях. Полицейские в форме, с пистолетами на поясах, равнодушно осматривали проходящих. Журналисты с камерами и блокнотами, высматривающие знаменитостей и сенсации, толпились у выхода. Обычный день в суде. Эмма заметила своих людей, притворявшихся посетителями, и коротко кивнула им. Они кивнули в ответ. Один из них, молодой агент с рыжими волосами и веснушками на лице, сидел на скамье и читал газету, делая вид, что не замечает ничего вокруг. Вторая, женщина с короткой стрижкой и в очках, стояла у стены и разговаривала по телефону, поглядывая по сторонам. Третий, пожилой мужчина в поношенном пиджаке, прогуливался по холлу, останавливаясь у каждого входа. Дженна и Кэп отделились от неё у лестницы, ведущей в подземный паркинг. Дженна обернулась на секунду, посмотрела на Эмму. В её взгляде было всё. И прощание, и обещание, и страх, и любовь, и та тихая молитва, которую обе они шептали про себя, но никогда не произносили вслух. Эмма кивнула, и Дженна исчезла за дверью, за которой начинался спуск в подземелье, за которым могла прятаться смерть. Эмма осталась в холле. Она подошла к стене, прислонилась спиной к колонне, откуда открывался хороший обзор на все входы, и включила рацию. Голос её был спокойным, почти безразличным, но внутри всё кипело. Она нажала на тангенту и заговорила, перечисляя группы, как делала это сотни раз на учениях, но сегодня каждое слово имело вес, каждое движение могло стать решающим. — Всем группам, я на месте. Докладывайте обстановку. — Группа один, снайперы на позициях. Обзор чистый. Ничего подозрительного. — Голос был молодым, почти мальчишеским, но в нём чувствовалась сталь. — Группа два, южный вход под контролем. Двое гражданских, один полицейский. Всё спокойно. — Группа три, северный вход под контролем. Никаких признаков активности. — Группа четыре, восточный вход под контролем. Один человек в форме пристава вызвал подозрение, но мы его проверили. Чист. — Группа пять, западный вход под контролем. Толпа журналистов, но наши люди внутри. — Подземная группа на связи, — голос Дженны в рации был спокойным, почти безразличным, но Эмма слышала в нём напряжение, которое Дженна тщательно скрывала. — Спускаемся в паркинг. Через пять минут будем на месте. Вход через грузовой лифт. Камер не работают. Если что-то пойдёт не так, мы не сможем вызвать подкрепление без риска быть обнаруженными. — Принято, — ответила Эмма. Она ждала. Время тянулось медленно, каждые пять минут она проверяла рацию, хотя знала, что Дженна будет докладывать, только если что-то найдёт. Секунды складывались в минуты, минуты в часы. Эмма смотрела на людей, которые входили и выходили, на часы над входом, на стрелки, которые неумолимо ползли к десяти. Её глаза сканировали холл, выискивая подозрительных лиц, подозрительные движения, подозрительные предметы. Всё казалось нормальным. Слишком нормальным. И это было самым страшным, потому что за этой нормальностью скрывалась угроза, которую она не могла увидеть, но чувствовала каждой клеткой тела. Голос Дженны в рации зазвучал через пятнадцать минут. Он был резким, почти шёпотом, и Эмма сразу поняла, что что-то не так. — Мы нашли их. В подземном паркинге, в зоне архивного хранения. Ящики с маркировкой «Судебные дела». Внутри взрывчатка. Этого хватит, чтобы обрушить перекрытия и парализовать работу суда на несколько месяцев. Они замаскированы под обычные архивные коробки. Если бы мы не знали, что искать, мы бы прошли мимо. — Можешь обезвредить? — спросила Эмма, чувствуя, как внутри разрастается холод. — Сапёры уже работают. Но цепь управления идёт к детонатору, который замаскирован под коробку с документами. Если мы перережем не тот провод, всё взлетит на воздух. Нужно время. Детонатор сложный. Профессиональный. Такой ставят только военные сапёры. Ковач не пожалел денег на эту операцию. — Сколько? — Не знаю. Десять минут. Может, двадцать. Сапёры говорят, что это самая сложная схема, которую они видели за последние годы. Каждый провод заведён в ложную цепь. Одна ошибка — и мы все окажемся под руинами. — Поняла. Держите меня в курсе. В этот момент Эмма услышала выстрелы. Сначала она подумала, что это глюк, помехи в рации, шипение, которые иногда появлялись, когда связь работала на пределе. Но потом выстрелы повторились. Громкие, резкие, они эхом разнеслись по холлу, отражаясь от гранитных стен и высокого потолка, умножаясь, становясь громче, чем были на самом деле. Люди закричали. Кто-то бросился к выходу, расталкивая других локтями, кто-то, наоборот, побежал вглубь здания, в поисках укрытия, кто-то просто замер на месте, не понимая, что происходит, с широко открытыми глазами и открытыми ртами. Эмма выхватила пистолет и бросилась в сторону выстрелов, перепрыгивая через упавшие сумки и портфели, лавируя между людьми, которые в панике метались из стороны в сторону. Кто-то толкнул её, чуть не сбив с ног, но она удержалась, перепрыгнула через упавший портфель, обогнула женщину с ребёнком на руках, которая пыталась укрыться за колонной. Адреналин гнал кровь быстрее, заглушая боль и усталость. Мир вокруг сузился до узкого туннеля, в конце которого была цель. — Ковач приводит в действие второй план, — крикнула она в рацию, перекрывая шум, перекрывая крики, перекрывая стук собственного сердца. — Группа захвата прорывается через центральный холл. Они в форме судебных приставов. Я иду туда. — Эмма, подожди, — голос Дженны в рации был резким, почти паническим, таким, каким Эмма не слышала его никогда. — Не ходи одна. Дождись подкрепления. Это приказ. Ты слышишь меня? Это приказ, блять! — Некогда ждать, — ответила Эмма и отключила рацию. Она бежала через холл, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике тупой болью. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, ноги гудели от напряжения, но она не сбавляла темпа. Люди расступались перед ней, увидев пистолет в её руке. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то молился. Она не обращала на них внимания. Она видела только троих мужчин в форме судебных приставов, которые пробивались через толпу к лестнице, ведущей в зал заседаний. Они стреляли в потолок, разгоняя людей, их лица были скрыты под козырьками форменных фуражек, но Эмма видела их холодные и пустые глаза убийц. Глаза людей, которые пришли убивать и не собирались останавливаться ни перед чем. Она крикнула им, чтобы они остановились, но они не остановились. Она выстрелила в воздух, предупреждая, но они не обратили внимания. Эмма бросилась на ближайшего из них, сбивая его с ног ударом плеча в корпус. Они покатились по полу, сцепившись в клубок, и она чувствовала, как его руки пытаются дотянуться до её горла, как его пальцы сжимают её бронежилет, как его дыхание, горячее и прерывистое, обжигает её лицо. Она ударила его головой в лицо. Раз, другой, третий, чувствуя, как хрустнул его нос, как кровь брызнула на её щёки, тёплая и липкая. Он ослабил хватку, и она вывернулась, ударила его коленом в пах, потом локтем в висок, и он затих, обмякнув на полу. Но двое других уже прорвались к лестнице. Эмма вскочила на ноги, чувствуя, как кружится голова, как перед глазами плывут разноцветные круги, и бросилась за ними. Она бежала, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя ног, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме ярости, которая кипела в ней, как расплавленный металл. На верхней площадке они обернулись и выстрелили в неё. Пули прошли в опасной близости от головы, заставив её отшатнуться за угол стены. Она прижалась спиной к бетону, тяжело дыша, и перезарядила пистолет, хотя в нём ещё были патроны, но ей нужно было сделать что-то, чтобы успокоиться, чтобы взять себя в руки, чтобы не броситься вперёд сломя голову. Она услышала быстрые, тяжёлые, удаляющиеся шаги. Они бежали к залу заседаний. Эмма дождалась, пока шаги затихнут, потом выглянула из-за угла. Лестница была пуста. Только гильзы валялись на ступеньках, блестя в свете ламп. Она поднялась наверх, держа пистолет наготове, палец на спусковом крючке, и толкнула дверь, ведущую в коридор второго этажа. Они были там. Стояли у дверей зала заседаний, пытаясь взломать замок. Эмма выстрелила, не целясь, просто чтобы отвлечь их. Пуля врезалась в стену в сантиметре от головы одного из них, выбив кусок штукатурки. Они обернулись, и она увидела их лица. Молодые, лет тридцать, с короткими стрижками и тяжёлыми челюстями. Лица солдат. Лица людей, которые привыкли убивать. Один из них был ниже ростом, но шире в плечах, с татуировкой на шее — каким-то символом, который Эмма не успела разглядеть. Второй был выше, худой, с длинными руками и цепким взглядом. — Бросайте своё ёбанное оружие! — крикнула она, поднимая пистолет. — Вы окружены! Они не бросили. Вместо этого они открыли огонь на поражение. Пули засвистели вокруг неё, выбивая щепки из стен, разбивая стёкла в дверях, застревая в потолке с глухим влажным звуком. Эмма откатилась в сторону, укрылась за углом, и стала стрелять в ответ, короткими очередями, целясь в промежутки между их укрытиями. Она видела, как один из них перебегает от колонны к колонне, как он пригибается, стараясь не подставляться под пули. Она видела, как второй, тот, что с татуировкой, достаёт из кармана гранату. Эмма выстрелила ему в руку, и граната выпала, откатившись в сторону. Он закричал от боли, прижимая раненую кисть к груди, и его напарник бросился к нему, прикрывая его своим телом. Эмма выскочила из укрытия, стреляя на ходу. Пуля попала в плечо второму, и он пошатнулся, но не упал. Он развернулся и выстрелил в неё в упор. Эмма почувствовала, как пуля скользнула по бронежилету, отбросив её назад, как боль пронзила грудь, как перехватило дыхание. Она упала на колено, но не выпустила пистолет. Она подняла голову и увидела его, стоящего над ней, с пистолетом, направленным ей в лицо. Она узнала его. Это был человек с ориентировки Интерпола, тот самый, которого она видела на старой фотографии в досье Сэм. Командир группы Ковача, профессиональный убийца, который проходил по десяткам дел в разных странах, но которого ни разу не удалось задержать. Его звали Виктор Корсак. Он был русским, бывшим спецназовцем, который после увольнения из армии стал наёмником и работал на самые грязные организации по всему миру. Он был жестоким, безжалостным и очень опасным. И сейчас он стоял над Эммой, и в его глазах не было ничего, кроме пустоты. — Ты ошиблась, коп, — сказал он с акцентом. — Я не сдаюсь. Он нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало. У него кончились патроны. На его лице мелькнуло удивление, смешанное с яростью, и он отбросил пистолет в сторону, выхватывая нож. Эмма, не давая ему опомниться, ударила его ногой в колено. Он пошатнулся, но удержался на ногах, и с рыком бросился на неё, занося нож для удара. Она перехватила его руку, блокируя удар, и они сцепились, катаясь по полу. Нож свистел в воздухе в сантиметре от её горла, и она чувствовала его холодное лезвие на своей коже. Корсак был сильнее, тяжелее, и он прижимал её к полу, занося нож для последнего удара. Эмма ударила его головой в лицо, как уже делала это с первым налётчиком, и почувствовала, как хрустнули его зубы. Он взвыл от боли, ослабил хватку, и она вывернулась, нанося ему удар в горло. Он захрипел, выпустил нож, и Эмма, не раздумывая, ударила его рукояткой пистолета в висок. Он рухнул на пол, замер, и больше не двигался. Эмма тяжело дышала, сидя на полу, прижимая руку к груди, где бронежилет сдержал пулю, но боль всё равно была невыносимой. Она чувствовала, как кровь стекает по её лицу из рассечённой брови, как кружится голова, как перед глазами плывут чёрные точки. Рядом с ней, на полу, лежал командир группы Ковача, без сознания, с разбитым лицом и сломанной челюстью. Его напарник, раненый в плечо, пытался уползти к выходу, волоча за собой окровавленную руку. Эмма с трудом поднялась на ноги, подошла к нему и защёлкнула наручники на его запястьях, туго, до боли в костяшках. Потом она опустилась на пол, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Всё тело болело, каждое движение давалось с трудом, но она была жива. И это было главное. В этот момент командир группы Ковача открыл глаза. Он смотрел на неё мутным, затуманенным взглядом, и на его разбитых губах появилась кривая, почти звериная улыбка. Его рука медленно поползла к карману, и Эмма увидела в его пальцах маленький чёрный пульт. Детонатор. Второй детонатор. Запасной. Тот самый, о котором они не знали. — Сука, — прохрипел он, нажимая на кнопку. Ничего не произошло. Тишина. Только звук его дыхания, хриплого и прерывистого, и звон в ушах после перестрелки. Корсак нажал ещё раз, и ещё, и ещё, и его лицо исказилось от ярости, когда он понял, что детонатор не сработал. Сапёры перерезали цепь управления. Они успели. Они сделали свою работу, пока он пытался убить Эмму. Рука Корсака бессильно упала на пол, и он закрыл глаза, потеряв сознание окончательно. — Не сработало, урод, — прошептала Эмма, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони. Дженна ворвалась в коридор через минуту. Она бежала, держа пистолет наготове, её лицо было красным, глаза горели, и она была вся в пыли и копоти. Следы работы в подземных коммуникациях, где сапёры возились с взрывчаткой, пока наверху шёл бой. Увидев Эмму, сидящую на полу, в крови, с пистолетом в руке, она замерла на секунду. В её глазах мелькнул страх, тот самый, который она так тщательно скрывала. Потом она подбежала к ней, опустилась на колени и взяла её лицо в ладони, поворачивая из стороны в сторону, осматривая раны. — Ты в порядке? — спросила она, и голос её дрожал. — Ты ранена? Где болит? Скажи мне, Эмма. Только не молчи. — Я в порядке, — ответила Эмма, хотя каждое слово давалось ей с трудом. — Пуля попала в бронежилет. Ребра болят, но, кажется, целы. Просто синяк. А у тебя как? Вы обезвредили взрывчатку? Где Ковач, Кэп, сапёры? — Обезвредили, — Дженна выдохнула, прижимаясь лбом к её лбу, и Эмма почувствовала, как её руки дрожат. — Сапёры перерезали нужный провод за секунду до того, как он нажал на кнопку. Ещё бы секунда и мы бы все взлетели на воздух. Ковач ушёл. Сэм передала, что сигнал с детонатора шёл к ретранслятору на крыше соседнего небоскрёба. Группа захвата уже выдвинулась туда, но, скорее всего, они найдут только пустой передатчик и очередное послание. Как всегда. На шаг впереди. Всегда на шаг впереди. Но мы выиграли сегодня, Эмма. Мы выиграли этот бой. Они сидели так несколько минут, прижавшись друг к другу, чувствуя, как бьются их сердца в унисон, как дыхание постепенно выравнивается, как напряжение отпускает мышцы. Вокруг них суетились люди. Медики, полицейские, агенты. Кто-то оказывал помощь раненым, кто-то уводил задержанных, кто-то просто стоял и смотрел на разрушенный холл, не веря, что всё закончилось. Эмма слышала, как где-то плачет ребёнок, как кто-то вызывает подкрепление по рации, как сапёры докладывают, что здание полностью разминировано. Но всё это было далеко, неважно. Важно было только то, что они живы. Что Дженна жива. Что они вместе. Когда здание полностью перешло под контроль властей и сапёры доложили о разминировании, они вышли на ступени суда. Солнце уже стояло высоко, и его лучи падали на серый гранит, на мокрый асфальт, на их уставшие лица. Город жил своей обычной жизнью. Люди ходили по улицам, машины ехали по своим делам, дети играли в парке. Никто не знал, насколько близка была катастрофа. Никто из них даже не подозревал, что всего час назад здание суда могло превратиться в руины, унеся жизни сотен людей. Эмма смотрела на эту обычную жизнь и думала о том, как хрупок этот мир, как легко его разрушить и как трудно сохранить. Она чувствовала, как усталость наваливается на неё тяжёлым одеялом, приглушая звуки, приглушая мысли, приглушая даже радость от того, что они живы. Но рядом была Дженна, и это было главное. Сэм позвонила, когда они уже собирались ехать домой. — Группа захвата нашла ретранслятор, — сказала она. Голос её был усталым, но в нём слышалось что-то ещё. Разочарование и смешанное с уважением. — Пустой передатчик и записка, адресованная лично Дженне. Я перешлю её текст. Ковач снова ушёл. Но мы знаем, что он был здесь. Мы знаем, что он близко. В следующий раз мы будем готовы лучше. Дженна прочитала записку молча, потом сунула её в карман. Эмма не спросила, что там было. Она всё поняла по каменному, непроницаемому лицу Дженны, с едва заметной дрожью в уголках губ — Поехали домой, — сказала Дженна. — Поехали, — ответила Эмма. Дорога домой заняла больше часа. Эмма сидела за рулём, хотя каждый мускул в её теле болел, а Дженна смотрела в окно на проплывающие мимо дома, на деревья, на людей. Они не разговаривали. Слова были не нужны. Всё уже было сказано. И выстрелами, и криками, и тишиной, которая наступила после. Мия встретила их на пороге дома. Она стояла на крыльце, в том же тёмно-синем свитере, который был ей немного велик, с распущенными волосами и красными от слёз глазами. Увидев их, она выбежала навстречу, обняла Дженну, потом Эмму, крепко, почти до боли, и прошептала что-то неразборчивое, что-то, что было похоже на молитву и на благодарность одновременно. — О, вы вернулись . Я приготовила грибной суп, — сказала Мия, отстраняясь и вытирая слёзы. — И яблочный пирог. Тот самый, по бабушкиному рецепту. Я думала, что вы проголодаетесь. Эмма улыбнулась, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. За окном начался дождь. Тихий, мирный, он стучал по крыше, по листьям деревьев, по мокрой траве, смывая копоть и страх, оставляя после себя только чистоту и свежесть. Эмма стояла у окна, смотрела на этот дождь и думала о том, что война не закончена. Ковач всё ещё на свободе, и он опять вернётся.