Часть 18 «На шаг позади»

Дженна открыла глаза в темноте. Она не знала, что её разбудило. Может быть, тишина. Слишком полная, слишком абсолютная тишина, в которой не было даже её собственного дыхания. А может быть, холод. Та половина постели, где должна была лежать Эмма, была пуста, и простыня под рукой Дженны была прохладной. Не просто прохладной, а ледяной. Будто Эмма покинула кровать не несколько минут назад, а несколько часов назад. Будто её тепло растворилось в этой темноте, оставив после себя только пустоту и вопрос без ответа. Дженна лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам дома. Где-то на кухне капала вода из крана, который они всё никак не могли починить, и этот монотонный звук, кап-кап-кап, казался ей сейчас оглушительным в предрассветной тишине. Где-то за окном, в саду, ветер шевелил ветви старого дуба, и они скрипели, жалобно, как старые кости, как мольба о чём-то, чего уже не вернуть. Тишина была плотной, почти осязаемой, и в этой тишине отсутствие Эммы казалось ей не просто физической пустотой, а чем-то большим. Чем-то, что сжимало сердце и не давало дышать полной грудью. Каждая секунда этой тишины напоминала Дженне о том, как хрупко всё, что они построили. Она протянула руку и провела ладонью по простыне там, где обычно спала Эмма. Ткань была холодной, почти ледяной, и Дженна почувствовала, как по коже побежали мурашки. Не от холода. От одиночества. Она закрыла глаза, надеясь, что это просто сон, что сейчас она откроет их и увидит Эмму рядом, спящую на боку, свернувшуюся калачиком, с рукой, прижатой к груди. Но когда она снова открыла глаза, кровать всё ещё была пуста. И холод на половине Эммы всё ещё был таким же ледяным. Наваждение не рассеивалось. Она села, откинув одеяло. Движение было медленным, почти неохотным, будто её тело сопротивлялось пробуждению, будто оно знало, что день, который наступает, будет долгим и тяжёлым. Одеяло сползло на пол, и Дженна даже не поправила его. Она просто сидела, глядя в темноту, и ждала, когда глаза привыкнут к ней. Комната была тёмной. Только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторе и падал на потолок бледным прямоугольником, похожим на надгробную плиту. Этот свет дрожал, когда ветер за окном шевелил ветви деревьев, и тени на потолке двигались, как живые, как призраки прошлого, которые никак не хотели отпускать. Дженна смотрела на этот прямоугольник света, на эти движущиеся тени, на трещину в потолке, которую они так и не заделали, и думала о том, как много всего они не успели сделать. Мысли о несделанном давили на неё с особой силой в этот предрассветный час. Трещина была тонкой, едва заметной, но Дженна знала её наизусть. Она изучила её за те бессонные ночи, которые были у неё после возвращения из больницы, когда боль в рёбрах не давала спать, а мысли о Холлидее, о Блэке, о Коваче кружились в голове, как рой разъярённых пчёл. Она знала, где трещина начинается, где расширяется, где сужается, где разветвляется на две более тонкие, которые тянутся к углу комнаты и теряются там, в темноте. Она знала эту трещину так же хорошо, как знала лицо Эммы. Каждый изгиб, каждое неровное ответвление запечатлелись в её памяти. Она протянула руку к тумбочке, нашарила телефон. Пальцы дрожали, когда она брала его, дрожали той мелкой, едва заметной дрожью, которая появлялась после бессонных ночей, когда организм уже не понимал, где сон, где явь, где реальность, а где кошмар. Экран загорелся, ослепив её на секунду, и Дженна зажмурилась, прикрывая глаза ладонью, давая им привыкнуть к яркому, холодному свету. Время показывало 4:47 утра. Город за окном ещё спал, и только редкие машины шуршали шинами по мокрому асфальту где-то вдалеке, напоминая о том, что мир продолжает жить своей обычной жизнью, даже когда её собственная жизнь снова пошла наперекосяк. Где-то проехал мотоцикл, резкий звук мотора на секунду разорвал тишину и снова растворился в ней, оставив после себя только лёгкое эхо. Она не стала звонить Эмме. Не стала писать. Что-то ей подсказывало, что Эмма не взяла бы трубку, даже если бы Дженна позвонила. Не потому, что она злилась или обижалась, а потому, что её мысли были заняты другим. Тем же, чем и мысли Дженны. Ковачем, который снова ускользнул. Запиской, которую он оставил в здании суда. Теми словами, которые до сих пор жгли её изнутри, как огонь, который нельзя потушить, как заноза, которую нельзя вытащить, как напоминание о том, что враг всегда рядом, всегда смотрит, всегда ждёт. Дженна перечитала эту записку раз двадцать, может быть, больше. Она лежала в кармане её куртки, смятая, но всё ещё читаемая, и каждое слово в ней было как удар ножом. Ковач знал, где они были. Знал, что они делали. Знал, что они почти настигли его. И он всё равно ушёл. Как призрак. Как тень. Как человек, который не существовал, пока не напоминал о себе. Словно он состоял из одного только дыма и злого умысла. Его почерк был аккуратным, почти каллиграфическим, с теми же завитушками, что и у Холлидея, что и у Блэка, будто все они учились у одного учителя. Или будто все они были частью одного целого, одной сети, которая опутывала город, страну, может быть, весь мир. Дженна снова и снова возвращалась к мысли о том, что случайностей не бывает, что всё это части одной большой, тщательно спланированной головоломки. Дженна встала с кровати. Ноги коснулись деревянного пола, и пол был тёплым, не то что в прошлой квартире, где плитка леденила пятки каждое утро. Здесь, в их доме, всё было по-другому. Здесь даже пол был на их стороне. Дженна постояла секунду, чувствуя это тепло, впитывая его, будто оно могло дать ей силы, которых ей так не хватало. Потом накинула халат, завязала пояс и вышла из спальни. В коридоре было темно и тихо. Дверь в комнату Мии была закрыта, и из-под неё не пробивалось ни полоски света. Мия спала, и Дженна не стала её будить. Она знала, что Мии нужно отдохнуть, что последние дни высосали из неё все силы, что она и так слишком много пережила для своего возраста. Она задержалась у двери на секунду, прислушиваясь. Тишина. Только едва слышное дыхание, ровное и спокойное, как у ребёнка, который видит хорошие сны. Дженна улыбнулась, несмотря на тяжесть на душе, и пошла дальше. Мия была для неё не просто сестрой, но и напоминанием о том, ради чего стоит бороться. Она спустилась на кухню, стараясь не наступать на скрипучие ступеньки. Она знала их все наизусть. Третья снизу скрипит громче всего. Когда-нибудь нужно будет смазать петли, но всё никак не доходят руки. Седьмая почти не слышна, на неё можно наступать смело. Двенадцатую можно обойти справа, если прижаться к стене и перенести вес на носок. Тело помнило то, что голова уже давно не контролировала. Эти маленькие хитрости стали частью её ночного ритуала, своеобразным танцем, который она исполняла в темноте. На кухне было темно, только свет из окна, где небо уже начинало светлеть на востоке, отбрасывал бледные полосы на столешницу и на пол. Дженна подошла к окну, открыла его. Холодный утренний воздух ворвался внутрь, ударил в лицо, заставил кожу покрыться мурашками. Он принёс с собой запах мокрой листвы и прелой земли. Это был запах перемен, и Дженна знала, что они не за горами. Дженна стояла у окна, глядя на сад, на розы, которые всё ещё цвели, на старый дуб, который уже почти сбросил листву. Ветер шевелил ветви, и они скрипели, жалобно, как старые кости. Где-то вдалеке проснулись птицы, их щебетание смешивалось с тихим шорохом листьев, которые ветер срывал с деревьев и кружил в воздухе, прежде чем бросить на мокрую траву. Этот утренний концерт казался Дженне утешительным, будто сама природа говорила ей, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Она включила кофеварку. Та заурчала, зашипела, начала выпускать пар. Сначала тонкой струйкой, потом гуще, наполняя кухню ароматом свежего кофе, цикория и шоколада. Дженна закрыла глаза на секунду, впитывая этот аромат, который был для неё важнее любых утренних ритуалов. Кофе был точкой опоры, якорем, который держал её в реальности, когда всё остальное плыло. Запах свежесваренного кофе был для неё синонимом дома и нормальной жизни, которую она так отчаянно пыталась защитить. Она не стала ждать, пока кофе сварится. Вместо этого достала из ящика лист бумаги, ручку и написала Мие записку. Её почерк был быстрым, наклонным, с острыми углами. Тем самым, который появлялся, когда она торопилась или когда её мысли были заняты чем-то более важным, чем каллиграфия. Буквы прыгали, строчки ползли вверх, будто бумага была неровной, хотя стол был идеально ровным. Дженна не замечала этого. Она видела только слова, которые складывались в предложения, а предложения в просьбу, в инструкцию, в мольбу о том, чтобы Мия была осторожна. «Мия, мы уехали по делам. Если что дверь заперта. Эдди будет через час. Сиди дома, не открывай никому. Вернёмся, как только сможем. Люблю тебя. Дженна». Она положила записку на стол, придавив солонкой, которую забыли убрать после вчерашнего ужина. Солонка была керамической, в виде маленького домика, с красной крышей и белыми стенами. Она взяла с тумбочки в прихожей папку с последними отчётами Сэм. Папка была толстой, потрёпанной по краям, с выцветшими надписями на обложке. Внутри лежали десятки страниц, исписанных мелким, убористым почерком, распечатки электронных писем, финансовые отчёты, фотографии, схемы, карты. Дженна открыла папку, пробежалась глазами по первым страницам, убеждаясь, что взяла всё, что нужно. Потом закрыла, сунула под мышку и вышла из дома. Утро было холодным, сырым, пахло дождём и прелыми листьями. Небо на востоке уже начало светлеть, переходя из тёмно-синего в бледно-лиловый, а потом в розовый, который постепенно разгорался, обещая новый день. Розы в саду блестели от росы, их алые бутоны ярко выделялись на фоне серого неба, и Дженна на секунду задержала взгляд на них, запоминая этот образ. Она не знала, зачем. Может быть, потому что хотела запомнить что-то красивое в этом мире, который стал таким уродливым. А может быть, потому что боялась, что не увидит их больше. Она тяжело вздохнула и направилась к машине. Она села в свой чёрный Форд, завела двигатель. Мотор взревел, прогреваясь, и Дженна включила фары, потому что на улице было ещё темно. Она выехала со двора, оставляя позади дом, сад, розы, старый дуб и Мию, которая спала в своей комнате и не знала, что её сестра уже уехала на охоту. Дженна чувствовала тяжесть ответственности за тех, кто остался за её спиной. Дорога до гаража заняла двадцать минут. Дженна ехала быстро, но не лихачила, не привлекала внимания и не нарушала правил. Город спал, улицы были пусты, только редкие фуры проезжали мимо, мигая габаритными огнями, да мусоровозы начинали свой утренний обход, громыхая баками и расплёскивая лужи на асфальте. В свете фар эти лужи казались зеркалами, отражающими тёмное небо и редкие огни фонарей. Каждая лужа как маленькая копия ночного неба прямо под колёсами. Она думала об Эмме. О том, как она там, одна, в гараже, среди старых серверов и вороха распечаток. О том, что она, наверное, не спала всю ночь. О том, что она, наверное, нашла что-то важное, раз уехала, не разбудив её. Или ничего не нашла, и это было ещё хуже. Дженна сжала руль крепче и нажала на газ, чувствуя, как двигатель отзывается на её нетерпение, как машина рвётся вперёд, будто тоже хочет поскорее оказаться там, где ждёт Эмма. Мысли одна за другой проносились в голове, и ни одна не сулила покоя. Когда она подъехала к промзоне, небо на востоке уже начало розоветь. Первые, ещё робкие лучи солнца пробивались сквозь облака, окрашивая их в бледно-золотистые тона. Промзона встретила её запахом масла, бензина и ржавчины, тем самым запахом, который она помнила с детства, когда отец брал её с собой на работу в автомастерскую, и она сидела на старом диване, смотрела, как он чинит машины, и мечтала стать полицейским. Тогда всё было просто. Теперь ничего не было просто. Воспоминания об отце всегда придавали ей сил, но сейчас они же и отдавали горечью. Она припарковалась у железной двери, заглушила двигатель и вышла из машины. Воздух был холодным, сырым, пахло дождём и чем-то металлическим, почти кровавым. Дженна поёжилась, запахнула куртку плотнее и подошла к двери. Постучала три раза, как они договаривались. Тишина. Она постучала снова, громче, настойчивее. И снова тишина. Она уже хотела достать ключ, который был у неё на всякий случай, как вдруг услышала шаги. Медленные, тяжёлые, будто человек еле передвигал ноги, будто каждое движение давалось ему с трудом. Потом щелчок замка, и дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В щели показалось лицо Эммы. Она была бледной, почти прозрачной, с тёмными кругами под глазами, которые стали ещё глубже, чем вчера, и казались почти чёрными в этом неверном утреннем свете. Волосы были растрёпаны, несколько прядей выбились из пучка и падали на лицо, прилипая к вискам. На ней была та же одежда, что и вчера. Чёрные тактические брюки, футболка, лёгкий бронежилет. Только куртка была снята и висела на спинке стула, который стоял у стены, заваленный бумагами. Эмма выглядела так, будто провела ночь в изнурительной битве с невидимым врагом, и в какой-то степени так оно и было. — Ты вся сонная, — сказала Дженна. — Не могла уснуть, — ответила Эмма, отступая в сторону и пропуская Дженну внутрь. Голос её был хриплым, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась после долгого молчания, когда связки уже устали, но мозг всё ещё работал на пределе. — Всё прокручивала в голове вчерашнее. Записку Ковача. То, как он ушёл. То, как мы опять опоздали. Каждый раз мы опаздываем на шаг. Это бесит меня больше, чем если бы он нас перестрелял. Дженна вошла внутрь. Гараж был просторным, с высоким потолком и бетонным полом, покрытым пятнами масла и копоти. В углу стоял старый подъёмник, накрытый брезентом, и он казался призраком прошлого, напоминанием о том, что здесь когда-то кипела жизнь, а теперь только тишина и запах пыли. Брезент был серым, в пятнах плесени, и когда ветер за стеной шевелил его, он хлопал, как крылья раненой птицы. Вдоль стен тянулись стеллажи с инструментами, канистрами и какими-то деталями, назначение которых Дженна не могла определить. Ржавые гаечные ключи, промасленные тряпки, старые свечи зажигания, покрытые слоем пыли и копоти. Но в центре комнаты, там, где раньше была смотровая яма, теперь стоял большой стол, заваленный ноутбуками, планшетами, папками и распечатками. На столе громоздились стопки бумаг, некоторые из них были исписаны от руки, другие распечатаны на принтере, с графиками, таблицами, схемами. Рядом с ноутбуками стояли пустые чашки из-под кофе, смятые пачки из-под сигарет, пустые пластиковые бутылки из-под воды. Беспорядок на столе был красноречивее любых слов говорил о том, насколько напряжённой была ночь. На стене, прямо над столом, висела карта города. Огромная, почти во всю стену, вся в булавках, нитях, стикерах. Красные булавки обозначали места, где Ковач планировал свои операции. Синие точки — где работали его люди. Жёлтые районы — которые он считал проблемными. Зелёные нити соединяли преступления, которые могли быть связаны. Тонкие, почти невидимые, но упрямые, как паутина. И фотографии, приколотые к карте булавками, соединённые красными нитями, образующими паутину, которая сходилась к центру, к лицу Ковача, распечатанному на обычном принтере с чёрно-белого снимка с камеры наблюдения. Его лицо было размытым, нечёткими чертами, но глаза, даже на этом плохом снимке, смотрели с холодной, пугающей уверенностью. Глаза человека, который знал, что его не поймают. Эмма стояла у стола, прислонившись бедром к столешнице, и смотрела на карту. Её глаза были красными, воспалёнными от бессонницы, но в них горел огонь. Тот самый, который появлялся перед боем. Тот, который питался яростью и отчаянием, который разгорался ярче, чем темнее становилось вокруг. — Я нашла кое-что, — сказала Эмма, не поворачивая головы. Голос её был тихим, почти шёпотом, но в нём чувствовалась сталь. — Человека, который несколько месяцев назад напрямую контактировал с Ковачем. Возможно, он знает его текущее убежище. Или, по крайней мере, может дать нам зацепку. — Кто он? — спросила Дженна, подходя ближе и вставая рядом с Эммой, плечом к плечу. — Его зовут Виктор Петров. Бывший военный, потом наёмник. Работал на Ковача в Европе, потом перебрался в Штаты. Сейчас живёт в пригороде, ведёт тихую жизнь, но я нашла его в финансовых цепочках Сэм. Он получал переводы от подставных компаний Ковача ещё полгода назад. А потом переводы прекратились. Может быть, он порвал с Ковачем. Может быть, он просто спрятался. Но он знает то, что нам нужно. Я рылась в этих данных всю ночь, пока ты спала. И выудила это буквально из-под земли. — И мы поедем к нему прямо сейчас? — Дженна посмотрела на часы на стене. 5:30 утра. Слишком рано для визитов, слишком поздно для сомнений. — Да, — ответила Эмма, поворачиваясь к Дженне. — Среди бела дня. Чтобы не привлекать внимания. Просто поговорим без лишнего шума. Если он захочет сотрудничать, хорошо. Если нет, мы найдём другой способ. Но время поджимает, Дженна. Ковач знает, что мы идём по его следу. Каждый день, который мы тратим на ожидание, может стать последним для кого-то. Дженна кивнула. Она не стала спорить. Не стала задавать лишних вопросов. Она просто подошла к столу, взяла папку с досье Петрова, которое Эмма приготовила, и сунула её в рюкзак. Потом повернулась к Эмме. — Поехали. Они вышли из гаража. Солнце уже поднялось выше, и его лучи падали на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались облака. Дженна села за руль своего Форда, а Эмма в своё БМВ. Они выехали на трассу, направляясь в пригород, где жил Петров. Дженна ехала спереди, а Эмма выехала следом. Дорога заняла около часа. Пригород был тихим, спокойным, с аккуратными домиками, зелёными лужайками и припаркованными у тротуаров минивэнами. Здесь пахло свежескошенной травой и чем-то сладковатым, почти приторным может быть, цветами, которые росли в палисадниках, а может быть, просто детством, которое осталось где-то далеко позади, в другой жизни, когда не было Ковача, не было погонь, не было страха за тех, кого любишь. Дженна смотрела на эти домики, на эти лужайки, на эти машины, и думала о том, как странно устроен мир. В одном доме живёт бывший наёмник, который работал на одного из самых опасных преступников современности, а в соседнем находилась семья с двумя детьми и собакой, которая по утрам выбегает во двор и лает на почтальона. И никто из них не знает, что за человек живёт по соседству. Никто из них не знает, какую войну он вёл и от кого теперь прячется. Это заставляло Дженну чувствовать себя почти заговорщицей. Дом Петрова находился в конце тихой улицы, упиравшейся в небольшой парк. Дженна припарковала свой Форд у обочины, Эмма остановила БМВ следом, за ней. Они вышли из машин. Дом был скромным, одноэтажным, с красной черепичной крышей и белыми ставнями. Краска на ставнях облупилась, обнажая серое, выцветшее дерево, и Дженна подумала, что Петров либо не заботится о своём жилье, либо у него просто нет на это денег. Палисадник зарос сорняками: высокой травой, жёлтыми одуванчиками, колючим репейником, который цеплялся за штанины, когда они шли к крыльцу. Крыльцо скрипело под ногами, несколько досок прогнили и провалились, оставляя тёмные дыры, в которых могла застрять нога. Дженна подошла к двери, следом подошла Эмма. Дженна постучала три раза. Тишина. Она постучала снова, громче, настойчивее и снова тишина. Она уже хотела постучать в третий раз, когда услышала шаги. Медленные, осторожные, будто человек боялся наступить на скрипучую половицу. Потом щелчок замка, и дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В щели показалось лицо мужчины. Лет пятидесяти, с седыми волосами, коротко стриженными, и тяжёлой челюстью, которая говорила о том, что он когда-то был сильным, а теперь устал и сдался. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, как шрамы, которые оставляет время. Под глазами залегли тени, тёмные, почти чёрные, и Дженна поняла, что он не спал не одну ночь, а несколько. На нём была старая футболка, выцветшая, с дырой на плече, и спортивные штаны, застиранные до дыр на коленях. На ногах стоптанные тапочки, из которых торчали пальцы. Его глаза были красными, воспалёнными, и Дженна поняла, что он не спал всю ночь. Или плакал. Или и то, и другое. Весь его облик кричал о человеке, который находится в постоянном, изматывающем страхе. — Виктор Петров? — спросила Дженна, показывая значок. — Я заместитель директора ФБР Ортега. А это заместитель шефа LAPD Майерс. Нам нужно с вами поговорить. Петров посмотрел на значок, потом на Дженну, потом на Эмму. Его взгляд скользнул по их лицам, по бронежилетам под куртками, по кобурам на поясах. Он видел полицейских, видел федералов, видел тех, кто мог либо спасти его, либо уничтожить. Его лицо было непроницаемым, но Дженна заметила, как его пальцы, сжимавшие край двери, побелели. Как на лбу выступили капельки пота, несмотря на прохладное утро. Как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул, будто в горле застрял комок страха, который никак не проходил. Он колебался несколько секунд, взвешивая варианты, решая, говорить или молчать, сотрудничать или закрыть дверь и сделать вид, что его нет дома. Его глаза бегали по сторонам, будто он искал пути к отступлению, будто боялся, что за ними могут быть другие. Люди Ковача, которые пришли закончить то, что не смогли закончить его подчинённые. Потом он вздохнул, глубоко, с надрывом, и отступил в сторону, пропуская их внутрь. — Заходите, — сказал он. Голос его был низким, с лёгким акцентом, который Дженна не могла определить. Может быть, русский. Может быть, украинский. Может быть, белорусский. — Я знал, что вы придёте рано или поздно. Я ждал этого дня. Думал, будет хуже. Думал, придут люди Ковача. Но вы пришли. Это даже лучше. Может быть, у меня появился шанс выжить. Они вошли внутрь. В доме было темно и душно. Занавески на окнах были задёрнуты, пропуская только тонкие, бледные полоски света, которые падали на пол и на стены, создавая причудливые узоры из света и тени. Пахло закрытостью, тем специфическим запахом, который появляется, когда в доме долго не проветривают, когда еда портится в мусорном ведре, а постель не меняют неделями. К этому запаху примешивалась пыль и что-то кислое, возможно, прокисшее молоко, а может быть, пот и страх, который въелся в стены и не выветривался, сколько ни проветривай. Воздух в доме казался тяжёлым, будто сам дом давил на плечи. В гостиной стояла старая, потрёпанная мебель. Диван с выцветшей обивкой, кресло с продавленным сиденьем, журнальный столик с потрескавшейся столешницей. На столике стояла кружка с остывшим кофе, на поверхности которого плавала плёнка, и тарелка с недоеденным бутербродом, хлеб засох, сыр затвердел. В углу пылилась старая гитара с лопнувшей струной когда-то Петров, видимо, играл, но теперь музыка покинула этот дом, как и сама жизнь. На стенах висели фотографии. Пётр с женщиной, возможно, женой, и с двумя детьми, мальчиком и девочкой. На одном снимке они стояли на фоне моря, улыбаясь, и солнце освещало их лица, делая их почти прозрачными, почти нереальными. На другом Пётр в военной форме, молодой, с гордой улыбкой и чистыми глазами, такими чистыми, что Дженна на секунду отвела взгляд, потому что не могла смотреть на эту чистоту, зная, что она осталась в прошлом, что её больше нет. Она смотрела на эти фотографии и думала о том, как быстро жизнь может изменить человека. Как война, даже после того, как она закончилась, продолжает убивать. Медленно, но верно. Эти снимки были как окна в другую жизнь, жизнь, которая закончилась в тот момент, когда Ковач переступил порог. Они сели. Пётр на диван, Дженна и Эмма напротив, на стулья, которые он принёс из кухни. Стулья были старыми, шатались, и Эмма сидела очень осторожно, боясь, что они могут развалиться под её весом. Пётр сложил руки на коленях, посмотрел на них долгим, изучающим взглядом, и заговорил. Голос его был тихим, спокойным, но в нём чувствовалась боль, которую он носил в себе много лет и не проходила, не утихала, не заживала, как старая рана, которая кровоточит при любом движении. Он говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя, из самого дна, где они гнили и разлагались, и каждое слово было как заноза, которую выдёргивают из тела. — Я работал на него три года в Европе. Я был его связным, его курьером, его шпионом. Я делал то, что он говорил, потому что боялся за свою семью. Он угрожал им. Говорил, что если я не буду делать то, что он скажет, он убьёт их всех. Мою жену, моих детей, моих родителей. Я верил ему. Я видел, что он делал с теми, кто ослушивался. Вы даже не представляете, на что он способен. Он не человек. Он монстр. — Почему вы ушли? — спросила Эмма. Голос её был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Потому что я понял, что он всё равно убьёт их рано или поздно. Когда я перестану быть полезным. Когда найдёт кого-то лучше. Я не хотел ждать этого дня. Я забрал семью и уехал. Сменил имя, документы, внешность. Спрятался здесь, в этой глуши. Думал, что он не найдёт. Думал, что мы в безопасности. Но я ошибался. Он знает, где мы. Он всегда знает. Он просто ждёт. Играет со мной, как кошка с мышкой. — Вы знаете, где он сейчас? — спросила Дженна, подавшись вперёд. — Его убежище? Его планы? Нам нужна любая информация, которая поможет нам остановить его. Петров молчал минуту, может быть, две. Он смотрел на свои руки, на старческие пятна, на выступающие вены, на шрамы, которые пересекали пальцы, и, казалось, видел в них что-то, что никто другой не мог разглядеть. Может быть, он видел свои грехи. Может быть, он видел лица тех, кого предал. А может быть, он просто видел старость, которая пришла раньше времени, и усталость, которая никогда не пройдёт. Потом он поднял голову и посмотрел на Дженну. В его глазах не было страха. Была только усталость и облегчение от того, что он наконец может рассказать правду. Облегчение человека, который нёс тяжкий груз и наконец сбросил его. — У него есть убежище на юго-востоке в промзоне. Я не знаю точного адреса, но я знаю, как туда добраться. Он брал меня с собой несколько раз, когда нужно было перевезти груз. Это старый склад, замаскированный под авторемонтную мастерскую. Вход через гараж, подъёмник ведёт в подвал. Там он и прячется. Там у него оружие, взрывчатка, запасы еды и воды на несколько месяцев. И люди. У него есть люди, которые охраняют его днём и ночью. Они вооружены, хорошо обучены. Они умрут за него, потому что боятся его больше, чем смерти. Дженна и Эмма переглянулись. В этом взгляде было всё. Понимание, что время уходит. Страх, что они могут не успеть. Решимость, что они сделают всё возможное и невозможное. Эмма видела, как напряглись мышцы челюсти Дженны, как побелели костяшки её пальцев, сжимавших край стула. Она видела, как в глазах Дженны загорается тот самый холодный, опасный огонь, который появлялся только перед самым серьёзным боем. Они понимали друг друга без слов, как это бывает только у людей, которые прошли через ад вместе. — Где этот склад? — спросила Эмма, доставая блокнот и ручку. — Назовите всё, что помните. Каждую деталь. Даже то, что кажется вам неважным. Петров назвал адрес. Медленно, раздельно, как диктуют показания в суде. Описал дорогу, каждый поворот, каждую развилку, каждый ориентир. Рассказал о камерах по периметру, их расположении, угле обзора, зонах покрытия. О датчиках движения, чувствительных, настроенных на любое живое существо крупнее кошки. О системе безопасности, которую Ковач установил, чтобы его никто не застал врасплох, чтобы у него были лишние минуты на подготовку или бегство. Эмма записывала, не пропуская ни слова, иногда переспрашивая, уточняя детали, которые казались неважными, но которые могли стать решающими. Каждая мелочь могла спасти жизнь. — Спасибо, — сказала Дженна, когда Пётр закончил. Она встала, подошла к нему и протянула руку. — Вы помогли нам больше, чем можете себе представить. Мы сделаем всё, чтобы остановить его. Чтобы вы и ваша семья были в безопасности. Пётр пожал её руку. Его ладонь была холодной, влажной, и Дженна почувствовала, как он дрожит. Дрожь была мелкой, едва заметной, но она была. Дрожь человека, который боялся, что всё напрасно. Дрожь человека, который уже не верил в чудеса. — Будьте осторожны, — сказал он. — Он хитрее, чем вы думаете. И он не прощает тех, кто встаёт у него на пути. Я видел, что он делал с теми, кто пытался его предать. Это не для слабонервных. Ковач — это дьявол, и он любит свои игры. Они вышли из дома. Солнце уже стояло высоко, и его лучи падали на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались облака. Дженна глубоко вдохнула холодный воздух, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то новым, чем-то, что пахло надеждой. Она посмотрела на Эмму, и в её взгляде была та самая холодная решимость, которая появлялась перед каждым боем. — Теперь у нас есть адрес, — сказала Эмма. — Мы можем ехать туда прямо сейчас. С ордером или без него. Времени в обрез. — Не сейчас, — ответила Дженна. — Нам нужно подготовиться. Надр собрать группу, проверить разведданные, получить ордер. Мы не можем идти туда с пустыми руками. Ковач не дурак. У него наверняка есть ловушки. Если мы ворвёмся без плана, мы все погибнем. Я не готова рисковать нашими жизнями из-за спешки. — Тогда действуем по плану, — сказала Эмма. — Ты едешь в ФБР, запускаешь формальную проверку по новой информации. А я еду в участок, разбираю улики по вчерашнему теракту. Вечером встречаемся дома, сверяем данные и завтра утром выезжаем к складу с ордером и группой захвата. Дженна кивнула. Она знала, что это правильное решение. Торопиться было нельзя. Ковач ждал их. Он готовился к их приходу. И если они хотят победить, они должны быть умнее, быстрее и хладнокровнее. Спешка плохой союзник в их деле. Они сели в свои машины и разъехались в разные стороны. Дженна направилась в ФБР, а Эмма в полицейский участок. Участок встретил Эмму привычным гулом. Запах кофе, дезинфекции и старой бумаги ударил в нос, как только она вошла в здание. Дежурный у входа, новый молодой парень, которого она ещё плохо знала, кивнул, пропуская её. Она приложила пропуск к турникету, и тот пискнул, открывая доступ. Она прошла через турникет, поднялась по лестнице на второй этаж и зашла в свой кабинет. На столе лежала стопка рапортов, которые она не успела прочитать вчера. Компьютер гудел, ожидая пароль. Карта на стене висела всё с теми же булавками, но сегодня она смотрела на неё иначе. Теперь у них была цель, а не просто теория. Она сняла куртку, повесила её на спинку стула, села за стол и включила компьютер. Монитор засветился голубым, запрашивая пароль. Она ввела его, не глядя на клавиатуру, пальцы сами нашли нужные буквы, нужные цифры, нужный ритм. Пока система грузилась, она открыла почту. На экране высветилось пятнадцать новых писем. Три от начальства, требующих отчёты по вчерашнему теракту. Четыре от коллег с просьбами помочь с их делами. Два от городской администрации, какие-то бюрократические запросы. Остальное спам и рассылки, которые она никогда не читала. Она начала разбирать их одно за другим. Первое письмо от капитана Рейнольдса, который хотел знать, почему рапорт о теракте ещё не у него на столе. Эмма мысленно послала его куда подальше и написала короткий ответ: «Будет к концу дня». Второе от лейтенанта Васкеса, который просил подписать документы на внеплановую проверку оружия. Эмма открыла документы, пробежала глазами, поставила электронную подпись. Третье от какого-то детектива из другого отдела, который просил доступ к материалам по старому делу. Эмма отказала без объяснения причин. Она работала механически, не вникая глубоко в содержание. Её мысли были далеко. Она думала о Коваче. О том, где он сейчас, что делает, ждёт ли он их, готовит ли новую ловушку. Она думала о Петрове, о его семье, о том, сможет ли она защитить их, если Ковач узнает, что они говорили. Она думала о Дженне, о том, как она там, в своём кабинете, разбирает отчёты, готовит ордер, координирует группы. В голове был сплошной гул из голосов, фактов, догадок и страхов. Через час к ней в кабинет зашёл Эдди. Он был бледным, но собранным. Под глазами залегли тени, говорившие о том, что он не спал всю ночь, но он держался прямо, сжимая в руке планшет с какими-то данными. Его пальцы дрожали, когда он открывал планшет, но он старался не показывать этого. Он всегда был верным помощником, и сейчас это было как нельзя кстати. — Эдди? — Эмма подняла взгляд. — Почему ты здесь? Я думала, ты остался с Мией. — С Мией всё в порядке, — ответил он, садясь на стул. — Я вызвал подстраховку, она под присмотром. А мне нужно было быть здесь. Он открыл планшет. — Мисс Майерс, я проанализировал записи с камер наблюдения у здания суда. Ковач покинул место преступления на чёрном седане, но номера машин на записях были намеренно заблокированы или скрыты грязью. Однако я сравнил фотографии с камер на соседних улицах. Мне удалось засечь тачку по характерным вмятинам и царапинам на кузове. Я восстановил маршрут возможного отхода по городским камерам. Последний раз этот седан засёкли в промзоне на юго-востоке, после чего его след теряется в глухом частном секторе без камер. — Отправь все данные Дженне, — сказала Эмма, чувствуя, как внутри разливается холод. — И подключи Сэм. Пусть они проверят этот район по своим базам. Возможно, мы найдём что-то, что пропустили. — Уже отправил, — ответил Эдди, и в его голосе прозвучала гордость. — И Сэм уже работает над этим. Она обещала прислать отчёт к вечеру. Она в своей стихии, когда нужно копать глубоко. Эмма кивнула. Она знала, что Сэм не подведёт. Сэм была лучшей в своём деле. Если кто и мог найти Ковача, то только она. Эмма снова склонилась над рапортами, подписывая их один за другим, но мысли её были далеко. Она думала о завтрашнем дне. О том, что, возможно, завтра всё закончится. Или только начнётся. Она проработала до вечера. Разобрала последние рапорты, подписала запрос на ордер, отправила его Сэм. Поговорила с Дженной по телефону, коротко, по-деловому, обсуждая детали завтрашней операции. Координацию групп, маршруты подхода, точки эвакуации. Всё, что могло пригодиться и спасти жизни. В девять вечера телефон Эммы завибрировал. Она взяла его, посмотрела на экран. На экране высветилось имя Сэм. Голос Сэм был взволнованным, почти торжествующим. Эмма слышала, как она тяжело дышит, как быстро и нервно пальцы стучат по клавиатуре на заднем плане, будто от скорости зависели чьи-то жизни. — Эмма, — сказала Сэм. — У меня есть кое-что. По обновлённым данным, Ковач может готовить свой следующий удар именно в том районе, где вы искали. Я скидываю точный адрес дома, где его предположительно видели в последние сутки. Это старый склад в промзоне на юго-востоке. Тот самый, который описал вам Петров. Я проверила по всем базам. Владелец зарегистрирован на подставную компанию, которая, в свою очередь, связана с офшором в Панаме. Та же схема, что и с убежищем Блэка. Но это ещё не всё. Я нашла финансовые цепочки. За последние три месяца через этот адрес прошло более полумиллиона долларов. На закупку оружия, взрывчатки, оборудования. Ковач готовится к чему-то масштабному. Возможно, к тому же, что и в здании суда. Но в этот раз он не оставит нам шанса. — Ты уверена, что это его убежище? — спросила Эмма, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — На девяносто процентов, — ответила Сэм. — Этого достаточно, чтобы получить ордер на обыск и арест. Я уже подготовила все документы. Судья Моррисон подпишет их сегодня вечером, если ты пришлёшь запрос до шести. Завтра утром вы можете выезжать туда с полным правом на задержание. Я всё перепроверила, Эмма. Трижды. — Спасибо, Сэм, — сказала Эмма. — Ты, как всегда, вовремя. — Это моя работа, — ответила Сэм, и в её голосе на секунду мелькнула та самая саркастичная нотка, которая всегда появлялась, когда она была довольна собой. — И, Эмма, я хочу, чтобы вы оба были осторожны. Ковач не Холлидей и не Блэк. Он умнее, хитрее и опаснее. Он не будет играть с вами в кошки-мышки. Он ударит сразу, как только поймёт, что вы близко. Не дайте ему этого шанса. — Мы знаем, — сказала Эмма. — Мы будем готовы. Сэм отключилась. Эмма положила телефон на стол, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Усталость навалилась на неё тяжёлым одеялом, приглушая звуки, приглушая мысли, приглушая даже ту постоянную тревогу, которая жила в ней последние дни. Но внутри горел огонь. Холодный, спокойный огонь решимости. Она знала, что завтра всё решится. Что завтра они встретятся с Ковачем лицом к лицу. Что завтра они сделают всё, чтобы остановить его. В девять вечера она наконец выключила компьютер, надела куртку, проверила кобуру и вышла из кабинета. Участок был почти пуст. Только дежурные сидели на первом этаже, пили кофе и смотрели в мониторы. Эмма кивнула им на прощание и вышла на улицу. Ночь была холодной, звёздной. Луна высоко висела над горизонтом, отбрасывая серебристый свет на мокрый асфальт, на припаркованные машины, на её уставшее лицо. Эмма села в свою БМВ, завела двигатель и поехала домой. Дорога домой заняла двадцать минут. Эмма ехала не спеша, потому что не было смысла торопиться. Завтрашний день всё равно наступит, и он будет тяжёлым, каким бы быстрым ни был её путь сегодня. Она думала о Дженне, о том, как она там, в своём кабинете, разбирает отчёты, готовит ордер, координирует группы. О том, что они завтра будут вместе. Что бы ни случилось, они будут вместе. Она припарковалась у дома, заглушила двигатель и вышла из машины. В окнах горел свет. Мягкий, жёлтый, почти уютный. Эмма подошла к двери, достала ключи, открыла замок и вошла внутрь. В прихожей пахло грибным супом и свежевыпеченным хлебом. Где-то на кухне Мия колдовала над кастрюлями, напевая себе под нос какую-то старую песню, которую Эмма смутно помнила из детства. Этот запах и эта песня действовали на неё успокаивающе, как бальзам. Дженна стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Она была в тех же джинсах и свитере, что и утром, только волосы распущены и падают на плечи, а под глазами тени, но она улыбалась. Улыбалась той улыбкой, которую Эмма видела только для себя. Искренней, тёплой, настоящей. Эмма остановилась в нескольких шагах от неё, сняла куртку, повесила её на вешалку и посмотрела на Дженну. В её взгляде было всё. И усталость, и любовь, и страх, и надежда, и та тихая благодарность за то, что они живы, что они вместе, что завтра они будут сражаться плечом к плечу. Дженна сделала шаг навстречу. Потом ещё один. Потом она взяла лицо Эммы в ладони, провела большими пальцами по её щекам, по скулам, по губам, и поцеловала её. Долго, медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Всю любовь, весь страх, всю надежду, всю боль, всё облегчение от того, что они живы, что они вместе, что они дома. Её губы были тёплыми, мягкими, пахли кофе и чем-то сладким, что было только у Дженны. Эмма ответила на поцелуй, прижалась к ней, обняла за талию, чувствуя, как бьётся её сердце, быстро, часто, в такт её собственному. Поцелуй длился долго, целую вечность, и в этой вечности не было места страху, не было места Ковачу, не было места войне. Только они и эта тишина, и это тепло, и это обещание того, что завтра они будут вместе, что бы ни случилось. Этот момент был их якорем. Мия накрыла на стол. Грибной суп, тот самый, по бабушкиному рецепту, который пах чесноком, зеленью и чем-то домашним, уютным, почти забытым. Хлеб был свежим, хрустящим, с маслом, которое таяло на горячей корочке. Салат из свежих овощей, нарезанных тонкими ломтиками, с оливковым маслом и лимонным соком. И яблочный пирог, тот самый, который пекла их мать по воскресеньям, когда они были детьми. Он стоял на подоконнике, остывая, и от него пахло корицей, яблоками и чем-то ещё, чем-то, что пахло счастьем. Они сели за стол. Дженна разлила суп по тарелкам, Мия положила хлеб в корзинку, Эмма нарезала пирог. Они ели почти в тишине, только изредка обмениваясь короткими фразами о том, какой пирог испечь на выходные, может быть, вишнёвый, который их мать пекла редко, потому что вишня была дорогой, а может быть, творожный, который они обожали в детстве. Говорили о том, что нужно купить в магазине, и о том, что завтра вечером, когда всё закончится, они посмотрят фильм, тот самый, который Мия давно хотела посмотреть. Обычные разговоры. Обычная жизнь. Которую Ковач пытался у них отнять. Эти разговоры были актом вызова, утверждением того, что они не позволят страху диктовать им, как жить. После ужина Мия убрала тарелки, вымыла посуду и сказала, что идёт спать. Она поцеловала Дженну в щёку, кивнула Эмме и ушла наверх. Эмма слышала, как она поднимается по лестнице, как закрывает дверь, как зашуршала, устраиваясь в кровати. Потом тишина. Дженна и Эмма остались одни. Они прошли в гостиную, сели на диван, выключили верхний свет, оставив только торшер, который отбрасывал мягкий жёлтый свет на стены, на пол, на их уставшие лица. Дженна взяла пульт, включила телевизор, но звук убавила до минимума. На экране шло какое-то старое кино, чёрно-белое, с актёрами, которых они не знали, и они смотрели на него, не видя, погружённые в свои мысли. Это была просто ширма, за которой они прятались от напряжения. — Завтра всё решится, — сказала Дженна, не отрывая взгляда от экрана. Голос её был тихим, спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Да, — ответила Эмма. — Завтра мы его возьмём. Или он убьёт нас. Другого не дано. — Он не убьёт нас, — сказала Дженна, поворачиваясь к Эмме. — Потому что мы сильнее. Потому что мы умнее. Потому что у нас есть то, чего нет у него. — Что? — спросила Эмма. — Мы. У нас есть мы. И Мия. И Сэм. И Эдди. И все те, кто верит в нас. У него есть только страх. А страх рано или поздно убивает. Он разъедает изнутри, а мы целы. Они замолчали. Эмма смотрела на экран, на чёрно-белые тени, которые двигались в такт беззвучному диалогу, и думала о том, что завтрашний день может стать последним. Или первым днём их новой жизни. Она не знала, и в этом незнании был свой, особенный страх, тот, что прячется не в темноте, а в свете, потому что свет не даёт ответов, он только освещает путь, по которому ты идёшь. — Пойдём спать, — сказала Дженна, выключая телевизор и вставая с дивана. — Пойдём, — ответила Эмма. Они поднялись наверх. По очереди приняли душ. Эмма слышала, как Дженна напевала себе под нос какую-то старую песню, которую она не узнавала, но которая казалась смутно знакомой. Что-то из восьмидесятых, наверное. Что-то медленное и грустное. Потом вода стихла, и Дженна вышла из ванной, закутанная в махровый халат, с мокрыми волосами, закрученными в пучок на затылке. — Твоя очередь, — сказала она, проходя мимо. Эмма зашла в ванную. Вода была горячей, почти обжигающей. Она встала под струю, закрыла глаза и позволила себе несколько минут просто стоять, не думая ни о чём. Чувствовать, как капли барабанят по её плечам, по спине, по груди. Как пар поднимается к потолку и заволакивает зеркало. Как мир за стеклом исчезает, растворяется в белом шуме воды. Она намылила мочалку, провела по телу, смыла. Потом ещё раз, потому что хотела чувствовать себя чистой. Не только физически. Она хотела смыть с себя запах участка, запах тревоги, запах страха, который въелся в поры глубже, чем она готова была признать. Она хотела смыть с себя образы Ковача, его пустые глаза, его голос, его угрозы. Она хотела смыть с себя всё, что напоминало ей о последних днях, и начать с чистого листа. Но память не смывалась. Она сидела в ней глубоко, как заноза, которую нельзя вытащить. Она выключила воду, вытерлась полотенцем и надела чистую футболку, которая пахла стиральным порошком с лавандой и вышла из ванной. В спальне было темно, только лунный свет проникал сквозь шторы, отбрасывая на пол длинные серебристые полосы. Дженна лежала в кровати, на боку, свернувшись калачиком, прижимая к себе край одеяла. Она ждала Эмму Эмма легла рядом, выключила ночник, оставив только лунный свет. Она обняла Дженну, прижала её к себе, уткнулась носом в её волосы, пахнущие шампунем с кокосом и ночной прохладой. Дженна взяла её руку и прижала к своей груди, к сердцу, которое билось ровно и спокойно. Эмма чувствовала, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, как сон подкрадывается незаметно, заволакивая сознание. — Эмма, — тихо сказала Дженна. Голос её был сонным, с лёгкой хрипотцой. — Ммм? — ответила Эмма, уже проваливаясь в дрёму. — Ты знаешь, что завтра мы будем задерживать Ковача с ордером? — Да, — ответила Эмма. — Сэм прислала копии. Я подписала запрос сегодня вечером. Завтра утром он будет у судьи. К обеду мы сможем выехать. Всё идёт по плану. — Хорошо, — сказала Дженна, не открывая глаз. — Я буду готова. Она придвинулась ближе, уткнулась носом в шею Эммы, и через минуту её дыхание стало ровным, глубоким. Она спала. Спокойно, без кошмаров, без снов. Эмма лежала и слушала, как бьётся сердце Дженны, как её собственное сердце бьётся в такт, и думала о том, что завтрашний день может стать последним. Или первым днём их новой жизни. Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. За окном луна поднялась выше, отбрасывая серебристый свет на сад, на розы, на старый дуб, который уже почти сбросил листву. Ветер стих, и ночь стала тихой и прозрачной, звёздной и холодной. В доме спали три женщины — две из них готовились к последней охоте, а третья ждала их возвращения. Где-то далеко, в промзоне на юго-востоке, в старом складе, замаскированном под авторемонтную мастерскую, человек по имени Ковач сидел в комнате без окон и смотрел на мониторы. На мониторах медленно гасли строки данных. Он знал, что охота на него подходит к концу. Знал, что две женщины, чьи лица горели на его мониторах, не остановятся, пока не найдут его. Он смотрел на их фотографии, на их дом, на их сад, на их жизнь, которую он хотел разрушить. В его глазах не было страха. Только холодный, расчётливый интерес. Он ждал завтрашнего дня. Он готовился к встрече. И он знал, что в конце этой игры останется только один победитель. Но сегодня, в эту ночь, это не имело значения. Сегодня Эмма и Дженна были дома. Они были вместе. Они были живы. Даже когда весь мир против них, даже когда враги плетут паутину вокруг них, даже когда кажется, что выхода нет и тьма сгущается со всех сторон, пока они вместе, пока они держатся друг за друга, у них есть всё, что нужно для победы. Их любовь — это не слабость. Это их величайшая сила. А завтра начнётся последняя охота.