Принесший огонь

Осознание приходило не сразу, просачиваясь в мысли Феанаро медленно, подобно яду, который он поначалу принимал за лекарство. Это случалось в коротких оговорках, в случайных фразах, которые дитя роняло между рассказами о кристаллах. Недели их бесед сплетались в узор, который пугал его своей ясностью. — Звезда Хеллуин, — прошептала она однажды, глядя в серый свод. — Она золотая, как Лаурелин. Феанаро осекся. Откуда синдар из Эндорэ могла знать оттенок Света Древ, потерянного задолго до ее рождения? Позже, когда он описывал ей блеск жемчужин, она грустно улыбнулась. — В море тоже есть звезды, — сказала она. — Уинен бережет их в своих ладонях. Но Уинен не рассыпает свои дары у берегов дальнего материка. Она любит только тихие гавани Амана. С каждым таким словом внутри Феанаро что-то обрывалось. Он смотрел на черный ожог, изуродовавший ее лицо, и пламя его собственной фэа начинало дрожать, теряя яростный блеск. Наконец, не в силах больше выносить эту неизвестность, он решился потревожить ее боль. — Дитя, — его голос прозвучал глухо, почти надтреснуто. — Как назывался город, в котором ты жила? Где ты видела этот Свет? Где ты спала, когда пришел огонь? Девочка долго молчала, поглаживая пальцами его обожженное плечо. Ответ упал в тишину залов беспощадным серым пеплом, перечеркивая всё, во что он верил. — Альквалондэ, — выдохнула она. В этот миг чертоги Мандоса показались Феанаро теснее любой темницы. Он смотрел на искалеченное тело девочки и понимал, что этот пожар, лишивший ее лица и жизни, зажег не Моргот. Этот огонь принесли на своих факелах те, кто шел за ним. Его собственные сыновья. Его собственные клятвы. Он хотел кричать, требовать от Намо справедливости или наказания, но девочка лишь теснее прижалась к его плечу, ища тепла у того, кто стал причиной ее вечного холода.