Часть 15

Какаши просыпается в середине дня, должно быть, впервые в жизни. Обычно организм сам поднимает его очень рано независимо от того, когда случается сон, а сегодня прямо-таки что-то новенькое. Впрочем, чего удивляться? Обычно Какаши и не жрёт торты по ночам прямо из общей посуды, не заморачиваясь разрезанием на кусочки. И не целуется затем так долго, что начинают болеть губы. И уж точно после этого ему никто не отсасывает ещё разочек перед сном, так старательно и упоённо, что уже даже не хочется вымахиваться и чего-то требовать, а хочется на чужих условиях — мучительно медленно и до одури хорошо. В общем, не часто у Какаши бывают особенные ночи, но раз уж одна такая в коллекции появилось, логично, что и пробуждение необычное. В квартире тихо, однако если прислушаться, то можно различить звук быстро нажимаемых на клавиатуре кнопок, доносящийся с кухни. Значит, Обито давно проснулся и… решил поработать? Не сильно на него похоже — сразу после миссии кидаться к ноутбуку и писать отчёты. Обычно он тянет до последнего, задалбывая нытьём, и надеется, что либо Какаши, либо Рин сжалятся и сделают всю бумажную работу за него. Рин обычно сдаётся, Какаши, конечно же, нет. В общем, интересно. Сладкое на него, что ли, так благотворно повлияло? Любопытство заставляет Какаши заглянуть на кухню, минуя ванную. Обито сидит в наушниках на полу с ноутбуком на коленях и так внимательно пялится в монитор, что даже не замечает, что за ним ведётся слежка. К ноутбуку подключен какой-то телефон с раздолбанным экраном, который раньше Какаши никогда не видел — ещё интереснее. Судя по недовольной складке над переносицей, что-то идёт не так, как планировалось, и Обито злится. — Да сука! — подтверждая догадки, тихо бубнит он, а потом наконец замечает Какаши и снимает наушники. — Я уже начал думать, что ты в коме. Хорошо спалось? — Очень, — честно отвечает Какаши. — А это что? — кивает он на неопознанный телефон. — Мобила Дейдары. Всё утро ломаю и никак. А ведь с виду придурок туп, как пробка, но защиту умудрился поставить мощную. — А почему этим занимаешься ты? — хмурится Какаши. — Разве это не должен делать наш отдел по… — Должен, если бы я им его отдал. Но я не отдал. Ну, здравствуйте! Вот и приехали. Что вообще за нахрен? — И с какого перепугу ты решил, что скрыть улику — это хорошая идея? — интересуется Какаши, стараясь не злиться раньше времени. Наверняка же у Обито есть причины. Ну хоть какие-то более или менее адекватные. Или те, что кажутся более или менее адекватными ему, но не большинству нормальных людей. — С тех, что он сказал, что я слепой и не вижу дальше своего носа, — отвечает Обито. — Он явно на что-то намекал. И я жопой чую, что должен узнать это раньше, чем Управление. Ясно. Как Какаши и думал. Ничего адекватного. — Помнишь, я говорил тебе, что с гнездом на голове осуждающий взгляд не работает? — говорит Обито, захлопывая крышку ноута ещё до того, как Какаши открывает рот, чтобы возмутиться. — Просто напоминаю. Приготовить завтрак? Обед, то есть… — Если тебе не трудно. — Да ладно тебе, Дуракаши! Сделай еблет попроще, а? Если там ничего важного, то и хер с ним. В Управлении переживут. — А если там есть что-то важное? — Тогда и будет видно. — Я просто не понимаю, что именно ты там ожидаешь найти? — Не знаю. Не парься об этом. Есть пожелания по еде? — Нет… Слушай, Обито, — произносит Какаши, собираясь сделать последнюю попытку воззвать к здравому смыслу, когда замечает, что чего-то не хватает. Кого-то, точнее. — А где Акино? Который уже раз Какаши теряет собственную собаку в крошечном помещении? С появлением Обито в своей повседневной жизни он задаёт этот вопрос всё чаще и чаще. Наверняка это что-то да значит. Хоть бы значило, что-то хорошее! — В гостях у Мориямы-сан. — И… почему он в гостях у Мориямы-сан? — Потому что она чудесная милая женщина, которая не смогла мне отказать в маленькой просьбе приглядеть за мелким, пока я буду очень занят. А я планирую быть очень занят, понимаешь? — поигрывая бровями, выдаёт Обито. О. Какаши, кажется, понимает. И такие занятия ему куда больше по душе, чем сокрытие важных улик по причине чувствительной жопы или самоанализ на тему, почему он становится всё беспечнее и беспечнее. С другой стороны, он и сам часто полагается на интуицию, так что не вправе осуждать. Правда его собственная интуиция ещё ни разу не говорила ему наебать Управление. Ладно. Хорошо. Это действительно дела Обито, и, возможно, тот случай, когда стоит ему довериться. И нет, предполагаемый секс тут ни при чём. Если только капельку. Таким образом, убедив себя, что гормоны никак не влияют на его решения, Какаши уходит в ванную, где на всякий случай задерживается подольше, чтобы быть готовым к любым планам Обито. Даже самым грандиозным. *** — Ты нервничаешь? — интересуется Обито будто бы невзначай, пока Какаши жуёт приготовленный в кои-то веки не им самим рис с овощами. Довольно вкусный, кстати. Хрена с два теперь готовка — это ответственность Какаши. Раз Обито спалился, всё. Пути назад нет. С этого момента только разделение обязанностей. Чёткий график, продуманный менеджмент. — Если это из-за Дейдары… — почему-то расценивает качание головой как согласие Обито, а они ведь даже не в Болгарии! — То перестань. А если из-за моих планов на безудержный секс, то тем более перестань. — Безудержный? — хмыкает Какаши. — Многообещающе. — Тогда почему нервничаешь? — Я не нервничаю, — отвечает Какаши и идёт мыть посуду, дабы заложить основу менеджмента. Правда, в этом не будет смысла, если у Обито внезапно изменятся планы. Не на сегодняшний «безудержный» секс, а в целом. Какаши ведь так до сих пор ничего не знает о том, что у придурка в голове. И да, порывистое признание ночью многое значит, но одновременно не значит ничего. Чувства переменчивы, Обито тому прямое доказательство. Он так долго страдал по Рин, а потом резко перестал. Почему? Почему это произошло? Какаши капает моющее средство на тарелку, и очень хочет об этом спросить, но отчего-то молчит. Наверное, потому что причина в его случае ничего не изменит. Единственное, что заставит его оторваться от Обито — это срочная работа и, может, ядерный взрыв (но это не точно). Остальное — неважно. Неправильно отравлять прекрасное «здесь и сейчас» паршивым «тогда», и тем более — неизвестным «когда-нибудь». — Знаешь, — говорит Обито, внимательно следя за тем, как Какаши расставляет посуду по местам, словно в этих нехитрых действиях заложен какой-то скрытый смысл. Словно они в «Коде Да Винчи», где буквально всё — подсказка. — Мне потребовались годы, чтобы осознать, что за твоим безразличным взглядом и напускной ленцой всегда есть что-то ещё. Осознать, что там даже не просто «что-то», а прямо-таки куча всего. Я ведь и правда долго считал, что ты просто равнодушный мудень. — Мне нужно как-то отреагировать? — спрашивает Какаши, закрывая дверцу шкафа и поворачиваясь к Обито лицом. — Поздравить? Чего именно ты от меня ждёшь? — Жду, что ты объяснишь мне, что не так, — говорит Обито, подходя вплотную и перекрывая все пути отступления. — Возможно, ты просто гений маскировки, Дуракаши. А возможно, я просто слишком тупой, потому что хоть я и понял наконец, что за равнодушным взглядом много всего, я так до сих пор и не научился разбирать, что именно. — Всё в порядке, — говорит Какаши, позволяя себя обнять. Всё правда в порядке. Отсутствующий кусочек информации никак не повлияет на результат. Да, Какаши ненавидит чего-то не знать, ненавидит неполные картины, но разговоры по душам он ненавидит ещё больше! — Может, откровение за откровение? — спрашивает Обито тихо, прижимаясь лбом ко лбу Какаши. — Я тоже нервничаю. — Я не… — А вот напряжение вот здесь, — перебивает его Обито, проводя ладонью чуть ниже лопатки, — говорит, что очень даже «да». — М-м-м…. и почему же нервничаешь ты? — Ну-у-у, например, потому что вчера я сказал, что люблю тебя, а ты мне ничего не ответил. И да, я в курсе, что сам сделал всё, чтобы у тебя не было возможности… Но я сделал это только потому, что боюсь. — Обито… — выдыхает Какаши, практически ему в губы, потому что они стоят слишком близко и Обито до сих пор гладит его ладонью по спине. Гладит взглядом его лицо. Гладит пальцами другой руки пальцы Какаши, и почему-то это слишком приятно. Слишком разматывает. — Я догадываюсь, что переживать не о чем, — улыбается Обито. — Мы живём на двух квадратных метрах и спим буквально друг на друге, а ты до сих пор меня не выгнал. Учитывая, что ты ненавидишь, когда нарушают твоё личное пространство — это многое значит. Поначалу я ещё сомневался. Думал, что вдруг ты воспринимаешь это как челлендж. Вдруг просто не хочешь показывать, что тебя это бесит и пытаешься поддерживать имидж самого невозмутимого человека в мире. Но понимая, что это даже для тебя было бы слишком ебануто, я всё равно никак не решался на последний шаг. Рин сказала, что я ссыкло, и что всё взаимно, а даже если нет, то после твоего отказа можно жить. Уж ей-то не знать… — Когда это случилось, Обито? — на пределе слышимости спрашивает Какаши, сдаваясь и даже почти не психует, что они снова выкопали Рин, как ту стюардессу. Он должен знать. Ему нужно, необходимо. Пусть знание это и ничего не меняет, но ему требуется вся информация. Ведь если бы он заранее проспойлерил себе финал любого романа, всё равно прочитал бы всю книгу от корки до корки, чтобы точно знать, как герои дошли до такого. Как они с Обито дошли до такого? Что там в этих вырванных страницах? — Сложно сказать, — отвечает Обито, потеревшись носом о нос Какаши. — Ты всегда меня цеплял. — Это не новость. Я хочу знать, когда ты понял, что, ну… — Что люблю тебя? — хмыкнув, спрашивает Обито и с силой давит на самую напряжённую мышцу на спине. — Когда очнулся после взрыва. — Так сильно повредило голову, что система дала сбой? — Так сильно повредил голову, что мозги встали на место. Я, помню, очнулся, боль дикая, не передать словами. Даже лишний вздох сделать сложно, и это при том, что у меня в крови наркоты больше, чем самой крови было, — говорит Обито совершенно обычным тоном, а Какаши невольно сглатывает мгновенно образовавшийся ком в горле. Это воистину был самый худший год в их жизнях. Видеть Обито лишь в больничной палате, целого только наполовину, страдающего от дикой боли — всё это было невыносимо. У Какаши от одних воспоминаний до сих пор холодеет всё нутро. Однако сложно представить, через что прошёл сам Обито. Как он сумел пережить весь этот ад и остаться прежним? Добрым, весёлым и таким жизнерадостным? Таким… Обито. — И всё равно первой моей мыслью было не что со мной вообще происходит, — продолжает он всё тем же ровным голосом, — а как ты и Рин. Остались ли вы живы. Я помню, как лежу там в палате и думаю — что, если Рин не выжила, если бы она… знаешь, я бы чокнулся. Точно бы двинулся и натворил какой-нибудь хуйни, в духе захватить мир, чтобы страдал не я один. — Хорошо, что она в порядке, — невесело улыбается Какаши. — У тебя бы точно вышло. Ну… захватить мир, чтобы страдал не ты один. — Это да, — смеётся Обито. — Вот только… тогда я понял, что если бы не выжил ты… то я бы вскрылся. — Нет. — Да. Ты просто не можешь этого понять, потому что сам справился бы. Ты из нас троих единственный, кто справился бы с чем угодно. И не потому, что ты моя Снежная Королева, — добавляет Обито мягко, погладив Какаши щёку. — Это я раньше так думал. А теперь я знаю, что это просто потому, что ты очень сильный. Ты самый сильный человек, которого мне только доводилось видеть. И это восхищает. Ты меня восхищаешь, завораживаешь. Бесишь ещё тоже, потому что на фоне твоей гениальности я кажусь самому себе каким-то никчёмным, но завораживаешь сильнее. Какаши хочет сказать ему, что он никакой не никчёмный, а потрясающий! Что он лучшее, что когда-либо случалось с ним в жизни. Что его улыбкой наверняка можно лечить рак, а если не рак, то хотя бы хандру и депрессию. И что, может, Какаши и сильный, но уж точно не такой смелый и самоотверженный. Ведь он продолжает молчать. Стоять с широко раскрытыми глазами, млеть от прикосновений и откровенных признаний, и молчать. Вот какого хрена он молчит?! — Короче, — весело говорит Обито, — я понял, что люблю тебя, когда очнулся после взрыва. Влюбился в тебя… точнее, окончательно принял тот факт, что влюбился, когда ты диктовал мне свой идиотский пароль от ноута. Не знаю, почему тогда. Прямо чё-то накрыло… Знаешь, до бабочек в животе. Ты тогда повесил трубку, а я потом сидел минут пятнадцать, тупо улыбаясь, пока Паккун догрызал мои наушники. А хотел я тебя… ну, примерно с того момента, как ты впервые снял маску, что очевидно, ведь ты… ну… вот такой. — Это нифига не очевидно, Обито! Ты вёл себя так, будто я худшее твоё наказание! Я думал, что ты НЕНАВИДИШЬ меня. Не просто думал, уверен был. Я был уверен в этом лет пять, не меньше! Особенно после признания Рин. Я на полном серьёзе опасался, что ты захочешь меня убить! — Я ненавидел, да. Было дело, — смеётся Обито. — Но ведь ненависть сексу не помеха. Мне это никогда не мешало хотеть тебя. Я просто не знал, как к тебе подкатить. Ты же изображал ледышку, ну… — Еблан! — возмущается Какаши, после чего Обито его целует. Жарко и сладко. Точно, кодовое слово же. — Мы могли трахаться уже лет десять, — вздыхает Какаши в поцелуй. — Десять лет — это очень много, Обито! Я в десять лет уже среднюю школу заканчивал! За десять лет можно выйти из тюрьмы после особо тяжкого! —Так ты… — Да, Обито. Да. С самого начала! — прорывает Какаши, и он отстраняется насколько может, а может он недалеко, ведь сзади столешница, и эта ловушка его нервирует. У него нет путей отступления. Нет их. Придётся всё как есть. Придётся. — Ну, может, не с первого дня. Но быстро. Я помню, как хотел тебе сказать, потому что… ну, был момент, когда мне показалось, что у нас с тобой наладилось, показалось, что… а потом умерла твоя бабушка и ты был сам не свой, и я решил, что не время лезть со своими чувствами. А потом ты стал просто одержим Рин, и… блядь, Обито! Ты разбивал мне сердце каждый божий день на протяжении десяти лет! А теперь… теперь ты говоришь, что любишь меня, и я в ужасе! Обито берёт его руки в свои и целует то одно, то другое запястье Какаши по очереди, заставляя заземлиться. Заставляя выдохнуть. Заставляя вспомнить, что всё это наболевшее больше неважно. Оно как шрамы Обито, всё зарубцевалось. Не имеет смысла. Ни на что не влияет. Но оно влияет. Какаши хочется, чтобы оно не влияло. Но оно как шрамы Обито. Невозможно игнорировать. Невозможно не вспоминать. Какаши хочется быть тем человеком, которого он изображает с детства, но он им не является. Он не бездушный. Не бессердечный. И даже не безэмоциональный. Вон сколько всего лишнего наговорил на эмоциях! С другой стороны, хрен бы он на кого другого такое вывалил, кроме Обито. А ему можно. Он особенный. Самый особенный человек в жизни Какаши. И шрамы делают его только лучше. Связывают их самыми прочными узами в мире. — Прости, — тем временем шепчет Обито, целуя руки. — Когда бабушки не стало, я был в таком раздрае, что меня тянуло туда, где пожалеют. А ты никогда меня не жалел, за что позже я был тебе очень благодарен. Но в моменте… тогда мне было паршиво, а Рин… была Рин. И я придумал себе это всё, а потом сам и поверил. Прости меня, Какаши, прости… ну, я тупой, ладно? Следует быть снисходительнее к людям с ограниченными умственным возможностями, да? Это точно. Какаши не выдерживает и смеётся. Пиздец, конечно, качели с этими вашими любовями. — Давай уже трахаться, а? — спрашивает он, отсмеявшись. — Мы и так вон упустили столько возможностей… Да и Акино не может тусить у Мориямы-сан вечно. Дважды просить не приходится. Обито снимает с себя толстовку, швыряет её на пол и падает на колени, используя при этом толстовку в качестве коврика — предусмотрительно. Вид, конечно, прекрасен. Даже лучше, чем то побережье из Хроник Нарнии, а ведь оно прямо-таки мечта! Что ж. Такими темпами Какаши быстро его простит. В конце концов, он ведь не железный. *** Чёрт! Гормоны на него всё-таки влияют, понимает Какаши, когда находит себя распластанным на футоне и не может вспомнить, в какой именно момент они с Обито переместились из кухни в комнату. И когда Обито успел снять с него всю одежду — тоже. Видимо, какая-то особая техника клана Учиха или типа того, незаметно для других кроить время и пространство. — Почему мы остановились? — спрашивает Какаши хрипло, когда с опозданием, но всё же замечает, что они действительно остановились, и Обито просто тупо пялится на него во все глаза. — Почему ты смотришь на меня так, будто впервые видишь? — Любуюсь, — говорит Обито просто. — Кайфую от того, что теперь можно. Не украдкой, не боясь, что ты мне выцарапаешь глаза, а так, как хочется. Знаешь, ты очень красивый. Ты знаешь это, да. Помню, когда мы только познакомились и ты вёл себя как конченый мудень, я до последнего надеялся, что там под маской что-нибудь отвратительное. А потом ты её снял и… не знаю, что было сильнее, шок из-за того, что ты вообще её снял или негодование, потому что ну как так-то? Почему кому-то всё, а кому-то объедки? — Не прибеднялся бы ты, — фыркает Какаши. — Уж кому-кому, а ни одному Учихе на моей памяти не достались объедки. Или ты так напрашиваешься на ответные комплименты? Это тебя заводит? Кинк на похвалу? — Пф… нет, у меня, похоже, кинк на несносных язв. И однозначно на смазливых блондинов, — добавляет Обито, и, схватив ногу Какаши, оставляет мокрый поцелуй где-то в районе икроножной мышцы. — Щиколотки у тебя тоже изящные. Не только запястья. И это тоже мой кинк. — Короче, повёлся ты на внешность, как банально… — Будто можно повестись на твой «чудесный» характер! — Слышь, — вырывает свою ногу Какаши и пинает Обито в плечо. Не сильно, но демонстративно. — У меня точно нет кинка на порицания! — А на что есть? — понизив голос, интересуется Обито и неожиданно ловко подминает Какаши под себя, укладываясь сверху. — Как ты хочешь, чтобы мы это сделали? — Я думал, ты не любишь спойлеры… — Ты очаровательно смущаешься, — улыбается Обито, целуя родинку. То, что это однозначно кинк, Какаши понял уже давно. — Удивительно, что смущаешься, учитывая ту тонну порно, которую ты прочёл, но… очаровательно. Тонна порно вообще-то никак не помогает с живыми людьми! Там зачастую делают такое, что в принципе физически невозможно провернуть. А если и возможно, то либо травмоопасно, либо предполагает летальный исход. — Так как ты хочешь? — спрашивает Обито, будто Какаши знает! Он точно хочет не так, как у него обычно было — без имён, без чувств и чаще всего без необходимости снимать маску, за редкими исключениями. Очень редкими. Ближе к одному разу, чисто эксперимента ради. Хочет по меньшей мере не испытывать разочарования после. Хочет не кого-то похожего на Учиху Обито, а именно Учиху Обито. Настоящего и по собственному желанию. И, кажется, все пункты уже соблюдены, получается… — Как угодно, Обито, — говорит Какаши. — Как угодно… — Звучит многообещающе, — хмыкает Обито, пару раз подвигав бёдрами. — И всё же нужно точно определиться с раскладкой, потому что не хочу, чтобы ты оторвал мне яйца, если я чего-то не так понял… — Ну, мои сейчас просто сами взорвутся, если ты продолжишь болтать! — ворчит Какаши. — Тебе нужно разрешение? Да, Обито, можешь меня трахнуть, так, как тебе нравится. Доволен? — Очень, — улыбается он как придурок. — Но ты точно этого хочешь? — Да ёб твою мать! Учиха! Займись уже делом, хватит тупить! Или я сам… — Я же не против. Я это и пытаюсь до тебя донести, идиотина. Мне вообще не принципиально, поэтому если ты хочешь… — Засунь. В. Меня. Свой. Долбаный. Член, — шипит Какаши. — Или. Я. Проломлю. Тебе. Череп. — Лучше тогда удушить, — смеётся Обито, но наконец поднимается и тянется к презервативам и смазке, которые так и лежат на котацу, с тех самых пор, как Какаши их туда поставил. — Хоть после поюзать можно будет, а то совсем облом. Просто я слышал, что у повешенных всегда встаёт. Или чё-то такое было в одной из твоих книжек. Там даже какую-то хтонь вырастили из спермы повешенного. Какаши, конечно, впечатлён, что Обито когда-то умудрился прочесть Альрауне Ганса Эверса, но говорить о немецкой литературе двадцатого века сейчас явно не готов. О какой угодно литературе какого угодно века. Да и вообще с говорить у него проблемы. И по жизни в целом, и прямо сейчас в частности, потому что Обито (слава богам!) приступает к делу со всей ответственностью и однозначно обширным багажом знаний, накопленных эмпирическим методом. Его руки и губы действуют так умело, что у Какаши даже не возникает желания поторопить. Торопливые перепихоны вместе с ноунеймами пусть останутся в прошлом. Теперь только хардкор, то есть — по любви, которая удивительным образом ощущается физически через каждое прикосновение Обито. Не потому, что он излишне нежничает или осторожничает — такое Какаши вряд ли бы понравилось, но все движения Обито словно тщательно выверены. Словно ему кто-то дал инструкцию, как трогать, нажимать, касаться, целовать, трахать в конце концов так, чтобы до звёздочек перед глазами, чтобы на грани, но не за нею, чтобы ещё мгновение и больно, но боли так и не случается. Только блаженная нега, приправленная потом, пошлыми звуками и неэротичным пыхтением, если оно чьё-то ещё, и самым эротичным на свете, когда оно принадлежит Учихе Обито. Возможно, Какаши не такой мазохист, каким себя считал. Возможно, он не настолько сломан, раз способен понять хотя бы сейчас, что секс — это не обязательно борьба или противостояние. Не обязательно победа или капитуляция. Не обязательно взять или отдать. Вы можете быть в этом оба, вместе. Командой, чтоб её. Какаши ловит горячие губы Обито и прижимает его к себе сильнее. Руками, ногами — вжимается в него полностью, надеясь, что так они сплавятся воедино навсегда и он больше никогда никуда не уйдёт. Не захочет уйти. Не оставит Какаши одного, как грёбаное всегда. Как с самого рождения, ведь он сильный, умный и умеет справляться со всем в одиночку. Умеет. Он и готовить умеет, только это не значит, что ему нравится. Они встречаются взглядами. В глазах Учихи Обито привычная бездна и ещё кое-что очень важное. Какаши надеется, что в его — тоже. Говорить о своей любви, когда вот-вот кончишь, вроде как, моветон. Да и херово у него с разговорами, если они не по сценарию, не такие, когда нужно соответствовать образу, а настоящие. Но, возможно, Обито и так понимает? — Я тоже, — шепчет Обито в его губы. Возможно, он имеет в виду, что тоже вот-вот кончит, но Какаши верит, что это ответ на его немое признание. Однажды он ему скажет. Словами через рот. Когда настанет подходящий момент. Ладно. Когда примирится со своей уязвимостью, окей. Моменты тут, в общем-то, реально ни при чём. Чей-то из их телефонов звонит мелодией Управления. — Забей, — просит Обито, когда Какаши рефлекторно напрягается. — Пошли все на хуй. Это самый прекрасный момент в моей жизни, никто его не испортит. И правда. Пошли все на хуй. Какаши соблюдает их грёбаные правила треть своей жизни, разочек можно и продолбаться. А если их с Обито потом уволят, ну и пофиг. Какаши пойдёт работать в библиотеку. Или даже останется в школе, а что? Не пропадать же даром всем с таким трудом составленным учебным планам? Обито тоже что-нибудь придумает. Из него, например, выйдет отличный механик. Очень горячий механик. — На следующих выходных едем в лес, — говорит Какаши, задыхаясь от нехватки воздуха и многообразия ощущений. — За грибами? Ещё рано так-то… — Нет, у меня опять какая-то херня с тачкой… — М-м-м… — Движок не с первого раза заводится… — Не то что я, ага… И? — Надо две-три прокрутки стартером перед тем, как ехать. — Так, это действительно то, что нужно сейчас обсудить? — Да, потому что это мой кинк, Оби-чан. Ты, как из классического порно, чинишь мою тачку, а потом трахаешь меня в качестве расплаты так же сладко, как сейчас. — Кончай, еблан, — рычит Обито, сверкнув глазами — или не успеешь. Еблан — кодовое слово. Какаши целует его, пожалуй, слишком рьяно, но пофиг. Главное, что он успевает. Успевает ровно за секунду до того, как Обито, издав воистину чарующий стон, обрушивается на него сверху всем своим весом, рискуя сломать Какаши пару рёбер, что тоже пофиг, он всё равно не чувствует своего тела, а только дурманящую лёгкость и блаженство. Они лежат молча, пытаясь вспомнить, как вообще дышать или жить дальше ровно до того момента, как снова звонит телефон. Телефон Обито. — Да заебали, ну, — ворчит он, явно нехотя сползает с Какаши, но всё-таки отвечает. Судя по тому, как Обито закатывает глаза, это Тобирама-сан, который сходу принялся отчитывать за то, что его звонок проигнорировали. — Да пишу я ваш отчёт, пишу, — говорит Обито, прижимая ухом трубку к плечу, а сам при этом тянется за салфетками. — Вот прямо пару абзацев осталось, честно. Почему голос такой? — восклицает он, заботливо принимаясь оттирать Какаши. — Ну… я очень старался. Аж запыхался. Как можно, Тобирама-сан? Я всегда очень ответственно отношусь к своей работе. Что? Брать пример с Хатаке? Обязательно. Вот буду делать ровно то же, что и он. Клянусь, с этого момента я от него ни шагу. Ага, и вам хорошего дня! Отшвырнув телефон в сторону, Обито берёт ещё одну салфетку и начинает тереть собственный живот, бурча при этом что-то про покушение на его частную жизнь, отсутствие выходных и тупорылую бюрократию. Какаши смотрит на него во все глаза и, кажется, понимает, что именно Обито имел в виду, когда говорил о возможности разглядывать так, как хочется. В открытую. В этом действительно есть особый кайф. — Обито, — перебивает его Какаши, где-то на словах про право человека на отпуск. — Что? — Я люблю тебя. — Я знаю, — улыбается Обито. — Но, спасибо, что сказал. Говори почаще. У меня действительно есть кинк на нежности и похвалу. — Что-то уж очень много у тебя кинков. Как их все запомнить? — Ну, ты ж гений, справишься. А пока расскажи-ка мне подробнее про фантазии про лес и сломанные тачки. Это вообще откуда? — Ниоткуда. Забудь. Я вообще не знаю, зачем это сказал! — Ну уж нет! Рассказывай, давай! — Отвали. — Всё ещё очаровательно смущаешься. — Я сказал: отвали! — Это должен быть прямо лес или сойдёт посадка? — Заткнись. — Деревья хвойные или лиственные? Предпочтения по кустам, может? Я должен быть одет в этот специальный комбез? — Естественно. — На голое тело? — О да. — Но там холодно! — Потерпишь. — Дурачина, — смеётся Обито. — Не «потерпишь», а «я тебя согрею». Что за порно ты вообще читаешь, если не знаешь базы? — Ок. Я тебя согрею. — Уже лучше, — удовлетворённо произносит Обито и ложится рядом. — Теперь я должен спросить что-то вроде… «Правда? А как именно ты меня согреешь»? А ты ответишь, что сейчас покажешь. И покажешь. Готов, кстати, показать? Или возраст уже не тот и до второго раунда придётся подождать? — Еблан. Кодовое слово, да. И они целуются.