Глава 1

Дан Бэлан осторожно ступил на мощёный тротуар из автомобиля и оглядел происходящее скучающим взглядом: вокруг сновали люди в форме, с подобострастными лицами подхватывавшие багаж всевозможных богатых господ и дам, что прогуливались, не в пример безликой обслуге, осанисто и величаво. С высоты своего немаленького роста Дан мог видеть, в основном, макушки этих людей: от округлых, украшенных цветами и ваулями полей дамских шляп мужские цилиндры отличались большей строгостью и представительностью – и всё это было столь же пустым и бессмысленным, как и собственная жизнь Дана, вынужденного подчиняться всем этим правилам мишуры из высшего света. Должен был надеть узкие лакированные туфли, что сдавливали его ногу, нацеплять бутоньерки, полировать запонки и отряхивать невидимые пылинки с идеально отглаженного чёрного пиджака. И всё же сегодня Дан позволил себе немного бунтарства, надев под строгий костюм с жилетом ярко-оранжевую рубашку. Конечно, к обеду мама заставит его сменить туалет, выбрав что-нибудь более скромное, но пока он мог себе позволить немного расслабиться: в конце концов, не каждый день ты становишься пассажиром самого крупного лайнера в мире, первым классом направляющегося в Америку... Сам Дан лишь сжал крепче в руках свой саквояжик, который не собирался передавать никаким камердинерам. В этом небольшом чемоданчике лежало сокровище, которое удерживало Дана на грани собственного безумия: патефон и собрание пластинок, которые он сам, скрупулёзно, собирал по всем городам и весям, в которых им прошлось побывать, пока их союз из двух семей добирался до Британии, чтобы сесть на «Титаник» и отправиться не просто в Новый Свет – в новую жизнь... В жизнь, которая рано или поздно удушит Дана. – Ты идёшь, мой дорогой? – пропел у него над ухом сладкий голос жениха. Дан даже не поднял взгляда на его смазливую мордашку. Лукас Прата, с которым по настоянию матери, Дан должен был связать свою жизнь, не был ему симпатичен как человек, но он обладал довольно большими активами, так что этот брак должен был спасти финансовое положение Бэланов, семьи обедневших дворян с задворок Российской Империи. Детство Дана было в меру бедным, но счастливым: он любил убегать в поля или в гористые местности, что окружали их усадьбу, рыбачить с отцом, садиться в грязной рубахе за стол, расхристанный и неопрятный, но счастливый... а больше всего Дан с детства любил музыку. Его учили игре на фортепиано когда-то, однако лоснящиеся, округлые, идеально выверенные пьесы не смогли удовлетворить его живого сердца. Дан хотел бы играть на гитаре и петь песни с пастухами на множество голосов, плясать на ярмарках под весёлые наигрыши ная*, но это не приличествовало отпрыску благородного семейства. Когда дела отца стали окончательно плохи, он собрал вещи, продал имение и на оставшиеся деньги повёз семью в путешествие. Дан, оторванный от родного края, скучал – и ещё больше тяготился ролью наследника и образцово-показательного сына, которую он должен был отгырывать, чтобы спасти семью. Поначалу Дан возмущался: почему он? Почему не Санда должна была стать невестой? Мама пояснила, что, во-первых, она ещё слишком юна, и в Штатах ей надлежит обучиться домоуправлению, а уже затем найти там зажиточного американца; Дану же, как старшему, нужно было создать для будущего брака сестры хорошую основу. Стать лицом семьи, состоящим к своим двадцати двум годам в браке с богатым и знатным представителем Старого Света. Хуже всего в этом во всём было то, что Лукас и вправду был неплох: красивый, в меру гордый, он был явно заинтересован в Дане и не жалел денег даже на то, что считал странностями своего суженого. А вот Дан никак не мог принять то, что Лукас не разделял его свободолюбия и его главной страсти – музыки. Жених часто позволял себе истинно британские подколы – чопорные, сказанные будто бы вскользь, они ранили Дана, но он покорно вздыхал, помня, что делает это ради семьи. Он даже не злился на маму с папой: понимал, что так нужно. И всё же, чем дальше, тем больше на него давило всё это: высокомерные рожи, правила приличия, светские ужины, безликая роскошь... Лукас примирительно положил руку на плечо Дана, приобнимая его, и оба воззрились на гиганта, что стоял у пристани и уже пускал клубы пара из четырёх медных, сияющих на солнце труб. «Титаник». Самый быстрый и мощный лайнер во всём мире. От его величия захватывало дух, но не от восторга. Сердце Дана болезненно сжалось, когда он ощутил масштабы этого металлического чудовища, мерно покачивающегося на волнах. Отчего-то вдруг ему показалось, что вот сейчас он ступит на борт, корабль отшвартуется – и жизнь Дана оборвётся. Земля, которую он знал и любил, останется далеко позади, и все его мечты рухнут, а мир сожмётся на несколько долгих дней до мамы, отца, сестры и Лукаса – и потом эти дни превратятся в месяцы, в года... Дан продолжит носить свой дворянский титул, есть устриц в шампанском и вечерами слушать граммофончик, единственное окно из этой яркой богатой жизни в большой и свободный, полный приключений мир. – Быть может, не будем ждать прибытия в Америку, как думаешь? – лукаво спросил Лукас, склоняясь к уху Дана и невесомо касаясь его губами. – Что, если мы оформим брак прямо на борту? Только представь нашу первую ночь: ты и я, в нашей каюте, а вокруг нас – ледяной океан... Потрясает воображение, правда? Дан вздрогнул и сбросил руку жениха с себя. – Да уж, – буркнул Дан, чтобы замять неловкость – и первым начал подниматься на сходню. Граммофон в правой руке ощущался приятной, родной тяжестью и теплом, и казалось столь странным, что механический, бездушный прибор был надёжнее человеческой руки – руки того, с кем Дану предстояло проводить жизнь, делить постель... Он старался не думать об этом раньше времени. Натянув на себя вежливую полуулыбку, Дан последовал за камердинером, что повёл его вглубь лайнера по коридорам столь роскошным, что они напоминали анфилады дворцов. Лепнина, позолота, массивные двери из благородных пород дерева – всё рябило в глазах и не давало Дану сосредоточиться на его упаднических мыслях. Пока ещё у него должна была быть отдельная спальня в каюте – маленький альков в, по сути, спальне Лукаса, но Дану этого было достаточно, чтобы ощутить уединение. Небольшой кровати и пары маленьких полочек Дану было достаточно, чтобы можно было поставить свои пластинки и завести граммофон, что он и сделал, едва расположился в этом полутёмном углу. Из раструба донеслось лёгкое шипение, а затем голос какого-то ирландского фермера – это была последняя пластинка, которую Дан приобрёл перед самым отплытием. Лукас пришёл чуть позже и, вновь фыркнув на своего уплывающего в романтические дали жениха, оставил его в покое. Дан так увлёкся, что даже не заметил, когда лайнер был снят с якоря и тронулся. Там, наверху, ликовали пассажиры, перевешиваясь через леера, кричали провожающие, бросая в воздух головные уборы, воздух наполнялся восторженными криками отбывающих в светлое будущее, а Дан сидел, практически уткнувшись ухом в маленький приборчик, отрешённый от всего остального мира. Для него если всё и изменится – то к худшему. – Даник, мой хороший, – окликнул его мягкий голос. Дан обернулся и увидел в проёме Людмилу Бэлан, свою маму. – Ты даже не поднимался на палубу? – Я не хочу видеть, как моя родина остаётся далеко позади, – честно сказал он. Людмила подошла к сыну, осторожно приобнимая его и оставляя на высоком смуглом челе по-матерински заботливый поцелуй. – Я понимаю тебя, мой мальчик. Но ты привыкнешь. Человек ко всему привыкает. И Лукас, он очень старается сделать тебя счастливым, несмотря на то, что старая жизнь осталась позади. Всё, что ни делается – к лучшему. И ты у меня замечательный. Ты заслужил всего самого лучшего. Дан не верил ни единому слову матери: он даже грешным делом думал, что она переживает не меньше него, и говорит это всё, чтобы убедить себя саму. Но, не желая расстраивать Людмилу, Дан постарался искренне улыбнуться. – Конечно, мам, – он коснулся её пальцев в успокаивающем жесте. – Всё будет хорошо, просто... Мне нужно время. – Переоденься к обеду, дорогой, – нежно попросила она. Дан вздохнул и изо всех сил удержался, чтобы не закатить глаза. – И после обеда всё же сходи на палубу, развейся. Океан – это так красиво! Ветер, движение, волны, солнце – это успокаивает даже самое тревожное сердце. Она потрепала его по плечу, оставила ещё один поцелуй на высокой скуле и покинула сына, оставляя его один на один с музыкой. Когда Дан, переодетый в безликую серо-голубую рубашку и надушенный, поднялся в ресторан, то столкнулся в дверях с представительного вида женщиной. – Я Тина, – она протянула Дану свою крупную кисть, и Дан вежливо оставил на тыльной стороне ладони осторожное касание губ. – А Вы, джентльмен? – Дан. Весьма польщён. Я пришёл пообедать со своей семьёй, не хотите присодеиниться? Дан сказал это из вежливости, но Тина загорелась каким-то странным энтузиазмом. – Отчего же, хочу! Нам плыть вместе несколько дней, неужели так и будем ходить холодные и одинокие, как айсберги, да посматривать друг на друга свысока? Кто знает, может нам будет весело вместе? Дан поймал себя на том, что Тина начинала ему нравиться. В ней было скрыто что-то, какая-то смелость, может быть даже дерзость, и Дан был бы счастлив и в самом деле провести эти несколько дней на лайнере хоть в какой-то более-менее интересной компании, так что он проводил даму к столу и выдвинул ей стул, помогая усесться. – Это Тина, – представил он он новую подругу сидящим за столом. Помимо родителей, сестры и жениха с ними обедал ещё какой-то незнакомец. – Очень приятно, – Лукас сдержанно кивнул Тине. – А это мистер Томас Эндрюс. Мистер Эндрюс, позвольте представить, мой жених Дан. Дан, мистер Эндрюс – главный конструктор этого чудесного судна, решил почтить нас за обедом сегодня. – Почтить, что Вы, что Вы! – притворно взмахнул своей изящной рукой Эндрюс. – Напротив, это Ваша семья почтила простого инженера своим вниманием. Я счастлив познакомиться, наконец, и с Вашим сыном. Дан сел, вполуха слушая дежурные елейные расшаркивания Лукаса и Томаса. Он успел заметить краем глаза, как на лице Тины тоже мелькнуло скептическое выражение. Она зажгла сигарету, вставляя её в резной мундштук, на что Лукас высокомерно поморщился. – Не пристало даме дым пускать, – пропел он, белозубо улыбаясь. – Я слыхал, что табак плохо влияет на женский организм. – Вы, видимо, не в курсе современных исследований, мистер... – Прата. Лукас Прата. – Мистер Прата, – Тина снова затянулась. – Женский организм, призванный вынашивать дитя, куда как лучше справляется с любыми вредными веществами, чем мужской. – С этими исследованиями мы и до крайностей дойдём! – не унимался Лукас. – Завтра учёные скажут, что благородной даме можно и брюки надеть, и как свинья захрюкать, и что Творца нет! Уж увольте! – Между тем, именно наука сейчас несёт Вас по волнам ледяного океана. Так ведь, мистер Эндрюс? – парировала Тина. Дан даже не скрывал своей злорадной усмешки: впервые он встретил человека, способного поставить Лукаса с его зазнайством на место! Он с удовольствием наблюдал за тем, как конструктор присоединился к их спору. – Но всё же это немного иного толка наука, – ответил создатель лайнера, чуть склонив голову набок. – Я имею дело с бездушными железяками, а не с человеческими жизнями. А металл можно плавить как хочешь, конструировать из него всё, что только позволяет холодный расчёт! – Правду ли говорят, кстати, мистер Эндрюс, что Ваш лайнер не только непотопляемый, но и самый большой в мире? – попытался перевести тему Лукас. – Господину Фрейду, наверное, было бы что сказать на тему мужчин, одержимых гигантскими размерами, – тут же ввернула Тина. Дан не выдержал и захохотал в голос, и его смех отразился эхом от хрустальных бокалов, заставляя их позвякивать. Он давно так не веселился, глядя, как дама в одиночку уделывает двух распушающих перья мужчин, заставляя их сконфуженно замолчать. Определённо, он бы хотел иметь такого замечательного друга, как Тина – и, может быть, научиться у неё паре подобных приёмчиков. – Дан! – укоризненно цыкнула Людмила. Дан удивлённо поднял брови и огляделся – на их столик повернулись головы почти всех присутствующих в ресторане. Дан попытался приглушить свой смех ладонью, но продолжал ужасно громко фыркать, совершенно забыв о правилах приличия. – Сходи прогуляйся, я тебя прошу! – прошипела мама, склоняясь к нему ближе. Сдерживая очередной приступ смеха, Дан послушно поднялся из-за стола и покинул ресторан, совершенно не смущаясь того, что сейчас, буквально при всех он в открытую насмехался над своим богатым и знатным женихом. Ноги сами несли его куда-то по нескончаемым коридорам и лестницам, и вдруг в лицо Дану прилетел порыв свежего, солёного воздуха. Глубоко вдохнув этой свежести, Дан поднялся по последней лестнице и вышел на палубу. Приступ веселья, подаренный ему Тиной, быстро улетучился. Дан стоял, опираясь на леера, и смотрел на приевшуюся, до боли знакомую картину: чинно прогуливающихся гордых представителей первого класса, переговаривающихся пустыми, негромкими, вычурными фразами. Опять всё та же бессмысленная, закованная в рамки жизнь... Дан повернулся спиной к этим пассажирам, и его взгляд упал на палубы третьего класса, где гурьбой прямо на дощатом полу или на невысоких скамеечках сидели бедно одетые люди, но, несмотря на это, там кипела жизнь: раздавался громкий, искренний смех, пение, свист, кто-то ругался, кто-то миловался, и сердце Дана закололо от понимания, что эта жизнь, такая простая, беззаботная, настоящая никогда не будет ему доступна. Словно уставшее божество, Дан осматривал сверху разные группы бедняков в серо-зелёных, бежевых и терракотовых тонах, и на глаза ему попались три молодых человека, сидевших в самом дальнем от него углу. Двое вели какую-то увлечённую беседу, а третий молчал, склонившись над какими-то записями, и его длинная вьющаяся чёлка падала ему на лицо. Дан горько улыбнулся сам себе, ощущая щемящую тоску по детству, родине и свободе, и именно в этот момент третий из наблюдаемой им компании поднял взгляд. Дан стоял высоко, на расстоянии метров пятидесяти, а может быть, и больше, но даже с этого расстояния он смог разглядеть его лицо, и что-то болезненно затрепетало в его груди от созерцания незнакомого юноши. Его волосы были частично выгоревшими от солнца, на щеках играл нежный румянец, пухлые губы были приоткрыты, словно бы от удивления, но самое завораживающее – это были глаза. Огромные, ясно-голубые, затягивающие, как и бескрайний океан вокруг них, они заставляли кровь Дана быстрее бежать по жилам. Юноша, кажется, заметил, внимание Дана и перехватил его взгляд: теперь их взоры пересекались, удерживая друг друга на одно долгое мгновение, и Дан внезапно перестал чувствовать опору под собой. Ему казалось, что он парит над палубой от захвативших его чувств, почти неосознаваемых, совершенно ему незнакомых... Сидевший рядом товарищ пихнул ясноглазого юношу в бок, тот обернулся – и на губах его заиграла весёлая улыбка, а в голубых океанах зажглись искорки; и Дан ощутил какую-то невыразимую горечь от того, что эта улыбка и это искрящееся веселье адресованы не ему. Этот красавец дышал полной грудью, жил полной жизнью, а Дан навсегда должен был остаться здесь, в оковах своего титула и достатка... Весь остаток для Дан не знал, куда себя деть. Тоска снедала его, а из головы не выходил тот юноша с палубы третьего класса, несмотря на суету, что окружила Дана: распаковка вещей, примерка новых, специально для круиза пошитых вечерних нарядов, в которой Дан не хотел участвовать, но Лукас заставил его; потом они пошли прогуливаться по палубе уже вместе, вечером спустились на ужин, и все эти бессмысленные хлопоты душили Дана, заставляя всё больше разочаровываться в происходящем. Неужели теперь так всё будет всегда?.. Бесконечные светские рауты, пустые пересуды, фальшивые улыбки и презрительные взгляды, платья, шляпы, правила, правила, правила... От зари до зари, всё одно и то же. Такая жизнь уготована ему? В такой тщете он будет жить до старости, делить холодную постель с нелюбимым мужем, носить тесные костюмы, пока в конце концов не превратится в такого же выхолощенного джентльмена с загрубевшей душой? От осознания этого ужаса у Дана спёрло дыхание. Когда Лукас отвернулся, Дан понял, что больше сможет вынести рядом с ним ни минуты. Не помня себя, он выскочил на палубу и побежал к корме, он мчал, не разбирая дороги – благо наверху уже было безлюдно. Дан не хотел никого видеть, не желал ничего больше чувствовать, лишь бы больше никогда не задыхаться от всех этих надуманных ограничений. Лучше было броситься в океанские воды, чем позволить этой жизни затянуть его! Дрожа от пронизывающего его ночного ветра, Дан подошёл к леерам и воззрился на тёмную бушующую водяную бездну. Представил, как она поглощает его, и все его страхи и печали скрываются под этой, почти чёрной водой. Едва ли осознавая, что он делает, Дан перелез через ограждение.