Часть 2

Сеанс начался в стерильном полумраке реабилитационного зала. Леон сидел в кресле-каталке, сжимая подлокотники так, что костяшки пальцев побелели. Он чувствовал себя униженным: человек, который выживал в аду Раккун-Сити, теперь зависел от того, подкатит ли его женщина к низкому мату на полу. Анна заперла тормоза кресла и опустилась на колени рядом с его поврежденной ногой. — Нужно снять фиксатор и осмотреть отек, — спокойно сказала она. — Если станет невыносимо — скажи. Не терпи молча. — Я привык терпеть, — бросил Леон, глядя куда-то в стену. Его лицо было бледным, в глазах застыла холодная отрешенность. Когда Анна начала осторожно расстегивать ремни, Леон непроизвольно вздрогнул. Каждое мимолетное движение отдавалось в бедре тупой, выламывающей кость болью. Он резко втянул воздух сквозь зубы. — Твое тело — не враг, Леон. Перестань с ним сражаться, — Анна подняла на него взгляд. Она видела, как он борется с желанием оттолкнуть её руку. Она аккуратно обхватила его стопу и голень. Её ладони были теплыми, создавая странный контраст с ледяным металлом аппарата. Она начала медленно, на миллиметры, вращать сустав. Леон зажмурился. По лбу скатилась капля пота. В этот момент он выглядел не как бесстрашный агент, а как изломанная кукла, которую пытаются починить против её воли. Леон резко выдохнул, и этот звук больше походил на сдавленный рык. Когда Анна попыталась бережно приподнять его голень, чтобы проверить амплитуду движения в колене, колено словно прошило раскаленной арматурой. — Твою мать! — Леон дернулся, инстинктивно отбивая её руку здоровой правой ногой. Он тяжело задышал, хватая ртом воздух, который казался слишком густым и стерильным. На бледном лбу мгновенно выступила крупная испарина, а челка прилипла к коже. Его трясло — не от холода, а от запредельного мышечного напряжения. — Убери руки. Леон со всей силы ударил кулаком по кушетке. Удар получился глухим и бессильным, что взбесило его еще больше. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого заперли в клетке собственного немощного тела. Тот, кто выживал в схватках с монстрами, теперь не мог вынести прикосновения пальцев хрупкой женщины. — Сука, — прошипел он, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами поплыли красные пятна. — Ты не видишь что за пиздец здесь вместо здоровой ноги!? Просто вколи мне уже обезбол. Он ожидал, что Анна отпрянет, испугается его вспышки или позовет санитаров с успокоительным. Но она даже не сдвинулась с места. Она осталась сидеть на своем низком стуле, сложив руки на коленях. В её позе не было ни капли угрозы, только непоколебимое, почти гранитное спокойствие. — Ты не на ногу злишься, Леон, — тихо сказала она, когда его дыхание стало чуть ровнее. — Ты злишься на то, что больше не контролируешь ситуацию. — Твою то… — он открыл глаза, и в них была такая смесь ярости и глубокого, черного отчаяния, что любой другой отвел бы взгляд. — Потерпи. Леон смотрел на её неподвижную руку. Его колотило, пальцы на здоровой ноге судорожно впились в простыню, но ярость начала медленно выгорать, оставляя после себя лишь пепел и дикую усталость. — У тебя работа — издеваться над людьми? — спросил он, и в этот раз в его голосе прорезалась горькая, почти детская обида, которую он так тщательно пытался скрыть за маской солдата. — Моя работа — возвращать людей из небытия, — ответила Анна, не убирая руки. — Даже если они очень сильно сопротивляются. Леон откинул голову назад, ударившись затылком о мягкий подголовник кушетки, и прикрыл глаза рукой. — Делай что хочешь, — глухо бросил он. — Но если я вырублюсь от боли, это будет на твоей совести.