Часть 3

Прошло несколько часов. Напряжение, которое Леон вкачивал в каждую мышцу, пытаясь перебороть боль и собственную ярость, в конце концов истощило его. Он провалился в тяжелый, лихорадочный сон — тот самый, где грань между реальностью и кошмаром стирается. В палате царил полумрак, разбавляемый лишь синеватым свечением монитора, мерно отсчитывающего пульс. Анна стояла у изножья кровати, не шевелясь. В темноте Леон не выглядел опасным агентом. Без своей привычной хмурой маски, с залегшими под глазами тенями и выбившимися светлыми прядями на лбу, он казался пугающе хрупким. Она видела, как вздрагивают его веки — верный признак того, что даже во сне он продолжает куда-то бежать или от кого-то отстреливаться. Анна поправила край одеяла, стараясь не задеть аппарат на ноге, и тихо вышла, притворив тяжелую дверь. На посту регистратуры горела одинокая лампа. Молодая медсестра Елена, дремавшая над журналом, встрепенулась, когда Анна подошла к стойке. — Он наконец уснул? — шепотом спросила Елена, потирая глаза. — Весь этаж слышал, как он рычал днем. Я думала, он там всё разнесет. Анна устало оперлась локтями о высокую стойку и потерла переносицу. — Уснул. Организм просто сдался. Слишком много кортизола и слишком мало желания жить для самого себя, — голос Анны звучал глухо. — Он сложный, да? — Елена придвинулась ближе, понизив голос до заговорщического шепота. — В его карте почти нет данных. Только пометки о «высокой ценности» и куча шрамов, которые не объяснишь падением с велосипеда. Девочки говорят, он из тех, кто не возвращается из командировок. Анна посмотрела на темный коридор, ведущий к палате Кеннеди. — Он не сложный, Лена. Он изломанный, — Анна задумчиво повертела в пальцах ручку. — И как ты с ним справляешься? — Елена с сочувствием посмотрела на коллегу. — Он же на тебя волком смотрит. — Пусть смотрит, — Анна едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке проскользнула глубокая печаль. Анна выпрямилась и поправила халат, собираясь уходить. — Поставь ему капельницу с физраствором через час, у него сильное обезвоживание после истерики. И постарайся заходить потише. Если он проснется от шума, решит, что он снова на задании, и придушит тебя раньше, чем поймет, где находится. Леон резко вскинулся на подушках, хватая ртом холодный воздух. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. В глазах еще стоял дым пожарищ и серые лица тех, кого он не успел спасти. Он судорожно огляделся. Больничная палата. Ночь. Тишина, нарушаемая только писком монитора. В углу, в глубоком кресле, сидела Анна. Она была неподвижна, её лицо тонуло в тени, и только светлые глаза отражали тусклый свет из коридора. — Опять? — тихо спросила она. Леон прижал ладонь к лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. — Ты... ты всё еще здесь. Который час? — Я не могу уйти, Леон, — она медленно поднялась. Её движения были странными: слишком плавными, почти невесомыми. Она подошла к кровати, и Леон заметил, что на её сером медицинском костюме расплывается темное пятно — точно там же, где пуля прошла сквозь его собственное бедро. Он замер, перестав дышать. Боль в его ноге внезапно исчезла, сменившись ледяным онемением. — Что это? — он указал на её одежду. Анна посмотрела вниз на рану, затем снова на него. На её лице не было боли, только то самое бесконечное, пугающее спокойствие. Она протянула руку и коснулась его щеки — её пальцы были холодными, как лед. — Мистер Кеннеди, — прошептала она, наклоняясь ближе. Её голос теперь звучал не снаружи, а будто эхом внутри его собственного черепа. — Очнитесь. Леон вскрикнул и открыл глаза. В палате было светло. Утро. У кровати стояла Анна — живая, реальная, в чистом халате без единого пятна. Она проверяла настройки капельницы и, заметив, что он очнулся, спокойно кивнула. — Доброе утро. Кошмары? — спросила она, и в её голосе не было ни капли той ночной мистики. Леон смотрел на неё, тяжело дыша, и не знал, стоит ли ему верить своим глазам.